Имя твоё - пять букв

Громкое имя твое гремит. И назовет его нам в висок Звонко щелкающий курок. Имя твое — ах, нельзя! — Имя твое — поцелуй в глаза, В нежную стужу недвижных век. Имя твое — поцелуй в снег. Ключевой, ледяной, голубой глоток… С именем твоим — сон глубок

      Воздух в Питере зимой мокрый, оседает на языке неприятной вязкостью, застревающей в горле. Мне нравилось название города в тех вариациях, где не было настырных букв «А» и «С», которые с недавнего времени стали выводить меня из себя. Казалось бы, что такого в паре знаков, которые встречаются в половине слов русского языка, но их появление я принимал за личное оскорбление. Не всерьез, конечно, но каждый раз мозг намеренно за них цеплялся. Хотелось по-глупому уехать в какой-нибудь Грозный, Нижний Новгород, Тюмень, чтобы не видеть несчастных пяти букв, или видеть хотя бы самую ненавязчивую «Е». Запретить все названия улиц! Вырвать страницы во всех словарях!       Сбежать в другой город иногда хотелось и по причине того, что здесь постоянно боишься на него наткнуться — хотя понимаешь, что это в ясной степени невозможно. В миллионнике полно проспектов, улиц, переулков, улочек, дворов, где можно спокойно затеряться, но внутри всё время остается навязчивое ощущение того, что стоит оглянуться, и знакомая голова в смешной шапке мелькнет где-то за углом.       В сущности, ничего не мешало мне уехать, я даже пробовал — за двадцать минут до отправления купил билеты на автобус до Выборга, шатался по тусклым старым улочкам, старательно избегая мест, где мы когда-то бывали — что было очень сложной задачей, потому что приходилось ухищряться и лезть совсем неприличными маршрутами, чтобы обойти какие-то особые арки и углы, зато процесс поиска таких путей отлично занимал голову. Долго смотрел на воду и старую крепость, на редких людей, проходящих мимо. Самое неприятное в этих путешествиях — это то, что в конце концов надо возвращаться. Возвращаться по дорогам, где Питер подписан красивым именем с свистящим «С» в самом начале, где все мыслимые и немыслимые улицы уже исхожены и полны воспоминаний.       Последний раз мы разговаривали где-то во дворах Лиговского. Он остервенело курил, прекрасно зная, что я этого не люблю, и что я знаю, что он этого не любит и делает чисто из принципа, и что сам злится от того, что курит — в общем, олицетворяет комок противоречий, выводящих из себя, — а я стоял, облокотившись на облупленную стену, и смотрел на него. Мы долго молчали и говорили скорее глазами, жестами, дыханием — когда он злился, то по-бычьи раздувал ноздри и то и дело дергал носом, будто пытаясь скинуть наваждение. Он то мелко и резко водил по пальто своими невозможными руками, то зажимался и стоял, как натянутая струна. Мельком я всё думал о том, что ему надо было идти в актёры.       Никто из нас не хотел начинать говорить словами первым, поэтому мы продолжали стоять, наэлектризовывая воздух. Было сумеречно, фонари ещё не зажгли, или в том дворе в принципе не было фонарей, или они были недавно разбиты — я не вдавался в подробности. Когда он потянулся за второй сигаретой, я по привычке забрал у него пачку, и наткнулся на острый как бритва взгляд. — Мы так и будем стоять, как два изваяния? — наконец хрипло сорвался он. Я пожал плечами и отстранился от стены, приблизившись к нему. Мне совершенно не хотелось двигаться, хотелось завернуться и переждать эту разрушительную бурю, эпицентром которой был он. — А что делать? — тихо спросил я. — Читать Чернышевского, блять, как раз улица недалеко! — он всплеснул руками и с хрустом мелких камешков и песка шаркнул ногой по асфальту.       Желоба его челюсти ходили ходуном. Было видно, что он хочет высказать очень многое, но не делает этого, потому что знает, что это будет концом. Он мог не иметь в виду 90% того, что скажет сейчас на эмоциях, но знал, что забьет этим острые гвозди в меня, поэтому упрямо молчал, сглатывая желчь. — Ты можешь, блять, определиться? — он то и дело соскакивал с полу-крика на хриплый полу-шепот.       Я виновато смотрел на него исподлобья, зная, что я ничего мог сделать — потому что сам совершенно не понимал, в чем это «ничего» заключается. Он подошел ближе, почти вплотную, и теперь было отчетливо видно, как бегает его взгляд. Он чувствовал страх, и этого страха отчаянно боялся. Мне хотелось бросить всё и просто уткнуться ему в шею, рассыпая извинения, но я понимал, что это будет жалко. Потому что он простит и будет терпеть, будет царапать себя изнутри, никому не говоря об этом, и в конце концов воспламенится и сгорит до хрупкого черного скелета, который сам же доломает в крошку. Я молчал и видел, как он закипает, но сдерживает себя калёными цепями. У меня в горле встал ком, а на глаза предательски полезла солёная влага, контролировать которую я никогда не был в силах. Это было отвратительно-ничтожным ощущением, которого я стыдился — вот так просто разрыдаться от напряжения в споре, от собственной неспособности исправить ситуацию. Он, заметив это, протяжно выдохнул и осторожно прислонился своим лбом к моему, закрыв глаза. Мне хотелось выть. — Моть, — тихо прошептал он и прислонил руки к моим щекам, пальцами стирая мокроту.       Я судорожно хватал воздух в попытках собраться, но с каждым вздохом проваливался. Он зажмурился и прижал меня к себе, ненавязчиво сцеловывая слезы, уткнулся в плечо и застыл. Я чувствовал, как он ломается, как внутри с хрустом, с которым разрушается лёд, рушится хребет.       В сущности, сказав, что это был последний наш разговор, я соврал — после мы сидели в каких-то пустых парадных, сцепившись руками, сидели дома на диване, молча залипая на потолок и стены, где косо висели какие-то открытки и плакаты, подаренные разными людьми — картинки с самоваром, мухами, распечатанные шутки про чингиз-хана были наклеены на скотч совершенно не художественно, без какой-либо композиции, и смотрелись искренне нелепо. Мы были такими же — разбросанными, с отсутствием порядка и гармонии. Можно было снимать красивые кадры для киноленты, где за двумя головами всплывают облачка с нескончаемым внутренними монологами.       Еще несколько раз мы пересекались в общих компаниях, и тогда всё было хорошо, мы могли забыть о том, что между нами что-то происходило. Когда вокруг находились люди, было легче игнорировать неурядицы наших черепных коробок — в большей степени моей.       Потом, как мне сказали, он увидел меня с ней, — с носительницей тех же невыносимых букв, от которых шли все проблемы — и мы в очередной раз повздорили из-за неё же.       Она была замечательной. Светлой, умной, с мягкими руками, вечно улыбающимися глазами и кудрями, которые в эти глаза лезли, когда выбивались из прически. Я любил её, но любил не так, как любил его. Я любил её искренне, по-мальчишески, с красными смущенными щеками, поездками на каток, вечерами в теплых кафе, залитых желтым светом и запахом приторно-сладкого кофе. С ней было просто и немного сказочно.       А с ним было во всех смыслах невозможно. Его невозможно было любить в той степени, в которой было невозможно не любить, он был похож на шторм, но не разрушительный, а могучий, созерцание которого захватывает дух. Он любил всей своей натурой, и от этой любви, казалось, можно задохнуться. Хотелось, чтобы его руки никогда не покидали твоего тела, но, в прочем, почти всегда так и было — со своей излишней тактильностью он умудрялся так или иначе держаться рядом без перерыва.       Он — это мимолетные касания везде, где только можно, острый взгляд и ехидный смех, горьковатые поцелуи в губы и холодные с мороза поцелуи в глаза, свист ветра в ушах, когда вы наперегонки летите по замерзшей воде, чтобы в конце вместе рухнуть в сугроб; это раскаленной сталью горящее тело и протяжные стоны, которые невозможно сдержать, и которые так хорошо переходят в его имя, искренняя улыбка, щемящая сердце, потому что знаешь, что никому больше он так не улыбается, никому больше он не открывается до такой степени.       Пожалуй, если бы жизнь столкнула меня с кем-то из них первее, вопрос был бы решен, но они появились в ней одновременно, как лед и пламя схлестнувшись до взрыва сверхновой, и выбрать было невозможно — как и жить на два стула, этот выбор не сделав.       Я злился на себя за то, что ввел трех людей в состояние канатоходцев — мы все балансировали в неопределенности, не зная, что делать, и единственным человеком, который мог бы решить это, был я. Но любой выбор нес в себе уничтожение одного из нас, пусть в случае её и частичное, но всё ещё весомое. Я пару раз думал даже устранить себя, но к счастью отмел эту идею, как совсем безрассудную. Впоследствии зимы мне с каждым днем от точки обрыва казалось, что она была не такой уж и безрассудной, и что теперь-то точно надо всё закончить. Я понимал, что стою палачом над тремя шеями: его, её и моей, и никак не мог понять, у кого гильотина без лезвия.       Я сто раз продумывал вероятности каждой цепочки событий, и никак не мог найти ту единственно верную. Та, что имела меньшее сопротивление, всё еще не устраивала меня самого, просто потому что мне было жалко лишать себя чего-то хорошего и светлого, хотя я понимал, что меня поймут, и через какое-то время всё сложится наилучшим образом. Но это внутренняя упертость, детское упрямство и желание иметь всё и сразу повернули всё к тому, чего я так боялся.       Моя нерешительность тяготила, и, в конце концов, наверное, разрешилась бы сама собой с тем, что Алиса бы, пожалуй, устала от меня и моих метаний, и решила всё так, как ей надо, но этого не случилось.        У судьбы — слово-то какое противное — были свои планы. Она умела устраивать потопы, подводить нужные машины с пьяными водителями в нужное место, ставить в мутной воде острые коряги, о которых никто не знает до момента, когда уже будет слишком поздно.       И сейчас, стоя в незнакомо знакомом дворе, куда я не помнил, как пришел, я смотрел на угол у арки, асфальт под которым был покрыт колючим белым снегом и черным льдом на том месте, где когда-то вечность назад стояли два человека. Выл ветер. Фонари до сих пор не горели.