Чудес не бывает

      Паша проснулся, даже примерно не представляя день сейчас, ночь ли, и сколько он проспал. Вставать не хотелось. Юноша тяжело вздохнул и, не открывая глаз, перевернулся на другой бок, посильнее кутаясь в одеяло, точно пытался в нём от чего-то спрятаться. Кровать неприятно скрипела, в такт ей шипел немного отдалённый шум электричества, дребезжаще гудящего в десятках проводов. Этот звук раздражал, поэтому Вершинин сначала попытался закрыть себе уши одеялом, а потом сдался и сел на постели.       В помещении — полумрак. Холодные стены бункера. Паша поёжился и почесал щёку. Он был тут уже пару месяцев — первое время спал почти постоянно, решил, что если уж возможность выбраться будет, то время на неё в любом случае найдётся. Не в одиночку было бы, конечно, проще, однако тут выбирать не приходилось. Вершинин всё ещё с ужасом вспоминал ту ночь, когда они с друзьями попались в руки Костенко, когда один за другим товарищи падали от чужой пули, а сам Паша ничего не мог с этим сделать. Вспоминал, как сам бежал, будто загнанный зверь, куда попало, не видя дороги, как его гнал животный безудержный страх, и хотелось только оказаться дома, обнаружив, что это всё страшный сон. Вершинин с пугающей чёткостью помнил глаза Костенко — такие тусклые, почти выцветшие, усталые, но в тот миг, когда юноша глядел в них, блестящие торжеством близкой победы. Помнил, как смотрел в эти глаза и чувствовал, что внутри всё сжимается от страха, дрожь колотит тело, руки не слушаются и ноги подкашиваются.       Паша тогда остался лежать на холодной поверхности пола возле пустого бассейна с ножом, подставленным к горлу, выпустивший из рук прибор. Поражённый и испуганный, каждой клеточкой своего тела ощущающий, что чужая рука может сделать больно или даже убить в любое мгновение. Конечно, Сергей его тогда не убил — он же не садист, у него просто свои методы. Костенко забрал прибор и тут же исчез, только и всего, а юноша обессиленный остался лежать на полу в полном одиночестве. Этого он тоже никогда не забудет — того, как постепенно начинало ныть всё тело от усталости и от полученных по неосторожности во время побега травм, как сгустилась тишина. Страшная и пустая — даже ветра не было, только ужасающий шум крови в голове. Паша долго там лежал, один, в холоде и грязи, исцарапанный, едва дышащий, всё ещё дрожащий и почти плачущий от злости на собственную слабость и обиды. Он даже не знал, что ему делать. Юноша здраво понимал, что Сергея теперь, пожалуй, никогда не найдёт, никогда больше не увидит, ведь понятия не имеет, где тот появится после перемещения, если с ним ничего не случится в восемьдесят шестом, и появится ли вообще — может, он окажется в принципиально другой реальности после того, как изменит прошлое. А если он окажется здесь же, то сам вряд ли станет искать Пашу, чтобы выбираться из Зоны с ним же, ему такой компаньон только навредит — Вершинин ведь может из мести попытаться убить Костенко или, по возвращении домой, заявить на него, куда следует. Нет, Паша Сергею совершенно не нужен. Разве что они случайно встретятся где-нибудь в Зоне, пока оба будут скитаться, пытаясь найти выход.       За прошедшие два месяца Вершинин не видел Костенко, видимо, тот всё-таки выбрался или даже не возвращался в неё из прошлого.       После того, как Паша наконец нашёл в себе силы выбраться из бывшего дворца спорта, он прямиком направился в бункер. Терять ему больше нечего, можно было потратить время на отдых, а после этого пару дней юноша провёл за похоронами — ездил к заброшенном зданию КГБ, на заднем дворе копал могилы, пока земля не промёрзла — а ведь уже начинало холодать. И только потом, похоронив молодых людей, начал предпринимать попытки выехать из Зоны, которые, естественно, не увенчались успехом. Это злило Вершинина до глубины души, он не понимал, почему Зону свободно покидали учёные, в бункере которых Паша так вольготно теперь обосновался, или охотники, а он нет. Да и вообще, если бы он с друзьями сразу смог бы выехать из Зоны, а не застрять в ней, сейчас все были бы живы. Вершинин ужасно бесился от этой несправедливости, но сделать ничего не мог, как бы ни пытался — Зона почему-то не отпускала его. К слову, за это юноша злился и на проклятых учёных, которые бункер-то отстроили, конечно, хороший, вот только не описали, какие препятствия можно встретить в попытках выбраться из Зоны и как их преодолеть — наверняка же они за столько лет работы хоть раз, да столкнулись с тем, что никак не могли выехать. Ну да что с них теперь взять — с мёртвого спрос невелик.       Паша пытался найти хоть какой-нибудь выход, даже перерыл все файлы, которые находились на компьютере в бункере, все бумаги, документы, всё перечитал от корки до корки, но результат был нулевой. Практика тоже не увенчалась успехом. Вершинин даже думал собрать прибор для перемещения во времени самостоятельно, но знаний, которые он вычитал по свойствам Зоны и способности перемещаться в ней сквозь пространство и время, было недостаточно, а файлы с чертежами держались только в электронном формате и были запаролены — оно и понятно, опасная всё-таки разработка, — а на своих знаниях в этом вопросе Паша выехать ну никак не мог — он всё-таки не учёный.       Где-то через месяц безуспешных попыток юноша смирился. Только одни-два раза в неделю ездил, пытаясь покинуть Зону или встретить забредших сюда местных жителей, туристов или каких-нибудь сталкеров, но тщетно. А в остальном только организовывал быт — иногда пересматривал и перечитывал файлы на компьютере, заимствовал хранившиеся в бункере книги, пытался наладить коммуникацию с миром — связи не было, но на компьютере юноша обнаружил способ писать куда-то в другое место, видимо, ещё один притон учёных, однако ему ни разу не ответили, а потому и эту надежду достучаться до помощи таким способом он уже утрачивал. Вершинин гулял по окрестностям, вооружившись охотничьим ружьём, которое нашёл в своём новом доме, патронов было маловато, но хватило бы, чтоб защитить себя от каких-нибудь диких зверей. Впрочем, несмотря на многочисленность своих боеприпасов, один патрон Паша всегда держал нетронутым — его время наверняка ещё настанет.       Порой юноша от скуки ездил в город, таскался к зданию КГБ и разговаривал с фантомами в виде мёртвых друзей — какое-никакое развлечение. Иногда ходил и в другие места, ища фантомы других людей, чтобы для разнообразия поспрашивать и про чужую жизнь, про то, как жила Припять до и после аварии, про что-нибудь ещё, если люди, на основе которых Зона сделала фантомы, были из других мест. А совсем редко ездил и по окрестностям, надеясь найти хоть кого-нибудь, кто живёт здесь на постоянной основе — может, там ему бы помогли. Впрочем, променады на машине Паша совершал не очень-то часто — в бункере, конечно, были запасы бензина, но и они не являлись безграничными — а гулять пешком с каждым днём становилось всё холоднее и холоднее, приближалась зима.       Не имея другого досуга Вершинин чаще всего спал, даже когда не хотелось, ложился и силился уснуть. А перед сном придумывал какую-то почти счастливую реальность, где всё сложилось по-другому, где он отправился с Костенко, который, оказалось, следил за ним всю жизнь, и спас станцию, переместился в другую, какую-то параллельную, вселенную, где его друзья были живы, и они все вместе отправились в новые пространственно-временные приключения, чтобы всё исправить. А потом у всех всё было бы хорошо, и никто никогда не ездил бы в Чернобыль. Паша придумал, кажется, сотни таких реальностей, лишь бы забыть о той самой, настоящей, в которой он жил, гнетущей и ужасающей своей безысходностью и одиночеством. Юноша даже не помнил, когда в последний раз плакал так много, как за эти пару месяцев тоски и обречённости. Ему было так непомерно тяжело, что внутри всё разрывалось так, словно его рвали на части сразу все дикие звери, только существующие в этой реальности. Вершинин ведь был едва ли не ребёнком, и это в его нынешнем положении никак не помогало — от этого больше порождалось желание сдаться и беспрепятственно оказаться дома с мамой и папой.       Паша чувствовал, что быстро и неумолимо сходит с ума, по большей части потому, что его задавило отчаяние и фрустрация. Вершинин понимал, что его никто не спасёт — ни одного из учёных этого бункера в живых не осталось, никто из близких даже примерно не представляет, где он находится. Оставалось только надеяться, что однажды Зона сжалится и наконец отпустит юношу. Он от отчаяния просил, слёзно умолял её об этом каждый день, особенно усердно перед своими попытками из неё выехать, но результата это пока не приносило. И всё же попытки упросить Зону, чем бы она ни была, его отпустить Вершинин оставлять не хотел — понимал, у неё есть разум, а раз имеется он, то, быть может, где-то в глубине найдётся и сердце.       Еды оставалось мало, Паше даже пришлось начать экономить свои запасы — ведь вряд ли кто-то привезёт ему провиант, а местных животных или растения он всё равно бы есть не рискнул, наверное. Даже если бы и рискнул, поди их сейчас найди — скоро зима, что говорить о всяких там ягодах или грибах, а животные упорно прятались. Юноша здраво понимал, что вряд ли протянет до весны, и всё чаще поглядывал на отложенный им патрон, но никак не решался — боялся, что как-нибудь неудачно пустит себе пулю в голову и не умрёт сразу, зато погибая в мучениях в последний момент услышит, как откроется тяжёлая скрипучая железная дверь бункера и послышатся чьи-то шаги. Всё ещё надеется и верит, что кто-нибудь его найдёт, снабдит едой и бензином, а Зона наконец отступит, и он сможет уехать домой. Верилось с трудом, ведь юноша понимал, что его мечты о волшебном и счастливом спасении это одно, а суровая реальность — совсем другое, ведь чудес не бывает. Хотя, с другой стороны, Паша всё чаще чувствовал, что ему не очень-то и хотелось прямо домой — как он будет смотреть в глаза своим родителям и родителям мёртвых друзей? Как будет объяснять, что произошло? Нет, это станет чем-то невыносимым, пыткой ещё похуже, чем это кажущееся бесконечным заточение в Зоне. Впрочем, он ведь может поехать и не домой, а где угодно лучше, чем здесь.       Паша потускневшим взглядом оглядел всю комнату ещё раз так, будто бы испытывал какую-то странную смесь привязанности и презрения к ней, потом устало потянулся и лёг обратно в кровать — всё равно делать было нечего. Силясь заснуть и уже засыпая, юноша с ноющим сердцем представлял себе живых улыбающихся друзей, дом, учёбу, любовь — беззаботную, спокойную, счастливую жизнь, которой у него больше никогда не будет.