Не найдёшь и пяти отличий

      Она ёжится, вновь и вновь беспокойно вертится и, когда плечи охватывает неизвестной прохладой, просыпается, шумно тянет носом воздух — тянет воздух так, словно это последний глоток, словно больше ей никогда достанется. Не то горький, не то кое-где солоноватый, аромат плачущей свечи проникает глубоко в её лёгкие, и девушка против воли давится, спросонья заходясь в приступе сиплого кашля. Холод реальности закрадывается под её озябшую кожу.       Под веками по-прежнему скользят ослепляющие высоты куполов, и церковные мотивы судьбоносно грохочут, перебивая звенящую в отдалении мелодию, разобрать которую мнится делом невозможным.       Атанасия до боли вгрызается в нижнюю губу. Ещё не раскрыв глаз, она видит пред собою чёрную гладь, стаей воронов извивающуюся вокруг незнакомого мужчины, и кровь как вино струится меж его длинных ресниц.       Когда она ловит на себе его колкий взор, она окончательно лишается дремоты; слова, жалящие её слух, наконец-то проясняются, и старинная песнь вливается в уши божьим предостережением.       — Жил однажды на свете Дьявол… По морям-океанам плавал…       Растягивая куплеты баллады, Иезекииль поправляет съехавшее покрывало — осторожно, не совершая лишних телодвижений, натягивает обратно, с тоскливой заботой укутывая обнажённые плечи жены, орошённые стынью мурашек.       — А меня никогда не видел, о тебе никогда не слышал…       Он часто ей пел. Не жалея голоса, пел о прощаниях, о встречах, о красоте её… С явлением чарующей луны без стыда пел о желаниях, которые она непроизвольно в нём пробуждала, с восходом же солнца, лаская улыбку на сухих устах, пел о временных разлуках.       И этой ночью он снова пел.       Но Атанасии, верно, это не больно нравилось.       Растормошённая, ещё не отошедшая от крепких сновидений, она лишь молчаливо ёрзает, морщится. На языке вяжется нелестная брань, напитанная ночными кошмарами, и она зреет, разрастается, но тотчас же тает, когда Атанасия заглатывает упущенную нить воспоминаний.

Утром её муж уплывёт. Утром он оставит её, возможно, навеки.

      Потому она, затаив в сердце надежды, предпочитает отринуть ещё не проявившуюся желчь и очистить свой разум — раствориться в переплетении нот, которые по собственному желанию она ещё долго будет хранить в памяти, прежде чем допьяна упьётся ими вновь.       — Он приходит с ночным приливом… У него весло из оливы…

***

      Минует месяц — или, может, три, — но Атанасия этого не замечает, как не замечает ни помутневших вод чистого моря, ни горького бриза, обуявшего берег, изрезанный следами женских стоп. Пред ней, обезумевшей в одиноком томлении, по-прежнему мелькает одна и та же картина: любимый муж, с нежностью накрывающий её шершавым одеялом, и то, как мерно шевелятся его губы. Невысказанная причина, по которой он с безутешным упованием смотрел на неё, шепча зазубренные строки, по сей день не даёт ей покоя.       — Ты меня ждала на причале… — отчаянно подражая возлюбленному, высоко просвистывает Ати, но, уловив мимолетною схожесть безымянной героини с собой, мгновенно умолкает, отравленная нахлынувшей печалью.       Ей становится хуже.       Каждый раз, когда она роняет набухшие веки, бархатистый тон милого Киля, оглушивший её бессрочно, обращается звонкой сталью, а сумрак сновидений являет ей один и тот же образ — тот кошмар, который муж по случайности вложил в её колеблющийся разум вместе с навязчивой колыбельной.       Пугающие — упоительные — силуэты мерещатся ей в ночи, и она не уверена, что и впредь сумеет противиться овладевающему ей страху.       Стоит ей раствориться в беспечности — и нечто неведомое, непостижимое человеческому разуму, покоряет её, силится пленить; точно одержимую, очерки влекут её вниз, зовут к пенящемуся прибою, но всякий раз, когда она позволяет влаге юркнуть меж пальцев, не происходит ничего противоестественного.       Она не видит того, чего инстинктивно остерегается.       — Дурацкая песня, — без сожалений морщится девушка и, усевшись на песок, подбирает к себе колени.       Низы подолов, заломившиеся и склеившиеся под тяжестью объявшей их соли, с хрустом проминаются под её весом, болезненно впечатываясь в кожу. Растрёпанные концы юбки, липкие и растерзанные временем, льнут к её ногам и, тронутые разыгравшимся ветром, трепещут с восторгом, которого прежде никогда не знали.       Едва воды разбиваются о холодную сушу, Атанасия тут же теряется в беспамятстве.       Опять.       Всего за пару секунд до полного провала она мутным взглядом впивается в ужасающий мираж.       И окончательно засыпает.

Где-то далеко, у самого горизонта, тонущая луна даёт осечку — и, похищенная, тухнет.       Ведомая, порабощенная страшной тенью, ладьёю она спускается на волны.

      Сквозь безгранные просторы грёз Ати отчётливо, будто наяву, слышит голос мужа.       Отчего-то её Иезекииль безудержно плачет.

Перепутал я небо с водою, Я уплыл за своей бедою.

***

      Атанасии остаётся только гадать, сравнивая мрачные дали небосвода, о том, сколько же она проспала. В одном лишь она стойко убеждена: её поразил самый блаженный сон из всех, какие ей когда-либо были преподнесены.       Стоило ей прикрыть глаза — и мир тут же завертелся, вспыхнул, оборвался. Морская соль покинула воды и воспарила в воздухе. Царапая кожу, она мазнула по девичьим щекам и утянула Ати, обессилившую жену моряка, в непокорные дали — туда, куда из года в год отправлялся корабль Иезекииля и его лихой команды.       Туда, откуда дороги назад, казалось бы, было не сыскать.       Но Атанасии, лишённой души и сердца Атанасии, домой возвращаться уже не хотелось.

Там, куда её вели, дома не имел никто.

      Вскидывая юбки, она отталкивалась от рябящей зелёной глади и, выгибая спину, подражала встречным господам — отрекалась от правил, чтобы беспрепятственно закружиться с вольным ветром. Тот вился, лохматил её длинные кудри, притоптывая в такт ритму, ласкал выброшенные ею в танце локти и, баламутя темп, незримым кнутом хлестал её, задорно повизгивающую, по оголившимся ягодицам — подгонял, властно вынуждал вертеться волчком до тех пор, пока пятки её, побагровевшие, бесповоротно не сотрутся в кровь, а из сопревшего разума не брызнут последние капли чистого рассудка.       С детства кроткая, в браке же преданная, Атанасия, с пелёнок воспитанная в повиновении, в одночасье одурела — и легко отдала себя незнакомцу, отплясывающему с ней Бесу, господину сего бурана, повелителю смутных океанов и хозяину её грёз. В плаще из вороньей крови, с копьём из драконьей кости, с клокочущими бусами из гагата, он ступал гладко, и луна, которую он носил вместо лица, с каждым его шагом роняла винные слёзы.       Когда сверкающий златом кубок, стиснутый в дрожащих пальцах новой гости, преисполнился вином до краёв, время застыло — торжество иссякло.       Божьим молотом разразило дьявольский пир, и владыка ночи откланялся.       Принимая из его мёрзлых рук прощальные дары, спелые яблоки, ослепшая и оглохшая Атанасия исступленно вздыхала.

Нечистый — прекрасный. Обольстительный — ужасный.

      И сладкий сок, словно скреплённая клятва, тёк по её губам вниз, обрисовывая линию подборка и липкой истомой собираясь в складочках ямочек на румяных щеках, куда муж, образ которого постепенно таял в её памяти, так любил её целовать…

Он увидел тебя, голубка. И забыл о вечности Дьявол.

***

      Под утро она просыпается изнемогшей и осунувшейся. Песок, увязший в её запутанных волосах, колет затылок и, скрипя под весом черепа, шепчет предостережения, когда Атанасия осторожно привстаёт.       Несмотря на все старания природы, она ничего не слышит — не чувствует, как не чувствует ног.       Но должно ли так быть?       Вцепившись в ткани, она с силой дёргает их и оголяется. Все синие, с просвечивающимися неестественно-фиолетовыми прожилками, стопы её оказываются исписаны ранами и кровоподтёками — выглядят так, словно всю ночь напролёт она, обессудившая девка, выписывала дерзкие па на битых стёклах.       Однако Ати уверена: при свете звёзд она не сделала ни шагу.       Она ведёт плечами, затёкшими и ноющими, как после жестокой порки. Тело хрустит, не поддаётся, посылает знак за знаком: боль не беспричинна. Но всё тщетно — Атанасия, с первыми лучами солнца утратившая память о заветной встрече, лишь удивляется боли и тому кисло-ржавому вкусу, что скрипит у неё на зубах.       Массируя пульсирующие виски, она не без труда поднимается.       Быть может, в любом другом случае она ещё долго разминала бы саднящие суставы, водила бы ноготками по закостенелым юбкам и, судорожно отряхиваясь, всячески приводила себя, раскудлатую и по-неживому обтёрханную, в порядок. Море тем временем признавалось бы ей в любви и, целуя опухшие пятки, убеждало не терять надежд.       Но Атанасия застёгнута на все пуговицы и в надеждах отныне не нуждается, как не нуждается в чужих ласках.       Когда знакомое пение кусает её, она, отбросив самолюбие, отказывается от удобств. Нечто необъяснимое распаляется у неё в груди, и под рёбрами воплями тысячи бубенцов вмиг расползается щекотливый звон — вот-вот он выльется наружу.       — Дождалась… — не сдержавшись, девушка смеётся с задором, и всё остальное утрачивает смысл.       Нет больше в ней боли, нет крови, нет жалости и скорби.       Муки окончены.       Муж сдержал обещание.

Я поставил бы светлый парус, Я б примчался домой на рассвете…

***

      Собственные же мысли чудятся ей нелепыми, граничащими с уже надрывающейся нитью слабоумия, но охмелевшей от счастья Атанасии остаётся лишь склонить голову пред тем, кто наслал их на неё, и втихую гнать их прочь. Не слушать голоса разума ей по началу тяжело, обманывать зрячие очи — не легче ничуть, однако она не может подобрать ни единой верной подсказки, а потому предпочитает не знать правды и вовсе.       Стоя перед шипящими волнами, Ати с трепетом и волнением вслушивается в удары сверкающих звёздно-белых вёсел о воду. Качаясь и свистя, невероятного вида лодочка мелодично скользит вдаль, превращая море в небеса. Мыльная зыбь тянется за ней пушистым облаком, и отражение Иезекииля, до того бледного, что кажется, будто он никогда и не уходил в дальнее плаванье, рябит, разваливается на крохотные детальки.       Атанасия ничего не понимает. Отгоняя тревожные думы, она гневается на себя из-за картин, что рисует ей разбушевавшееся воображение.       За одно мгновение зеркальный отблеск с мерцанием сменяет правду на ложь — серебряные пряди Иезекииля обращаются вороньими крыльями, медовая радужка его, всегда ясная, наливается грешною кровью…       Иезекииль перестаёт быть Иезекиилем.       Не веря — не желая верить, — девушка пятится, усиленно трёт глаза и жмётся, как промокший птенчик. «Раз, два, три…» — упрямо отсчитывает секунды она и, добравшись до десяти, оглядывает мужа вновь. Оглядывает — и, выдыхая с облегчением, не замечает в нём перемен. Её помешательство стынет, покрывается трещинами и разлетается на мельчайшие кусочки — исчезает безвозвратно.       Иезекииль минует берег.

Атанасия не находит в себе сил поздравить его с возвращением.

Он упал пред тобой на колени, Целовал холодные руки…

***

      Когда Иезекииль переступал порог, родной дом, неизменно ждавший его прибытия с бережной робостью, всегда переполняло запахом моря — запахом курчавых водорослей и сбившейся в барханы соли, от которой иной раз жгло уголки глаз и выжимало слёзы.

Всегда, но не сегодня.

      Сегодня же тесное, но по-своему уютное помещение не насыщается — и более не насытится — ни ароматами мокрого песка, ластящимися от стены к стене, ни диким духом древесины, вдоволь пропитанной влагой.       В одночасье всё преображается.       Стоит неИезекиилю войти — и в то же мгновение за ним тонким шлейфом протягивается бархат заморских сладостей. Всюду ложатся пёстрые ковры, и из каждого угла с этих самых пор блестит ослепляющее злато. Из прорезей оград сочится нектар, приторный настолько, что одинокий участок на покатом кургане невольно начинает напоминать богатый восточный дворец, жаркий и отрешённый в своём веселье.       Выгодное то было путешествие, осматриваясь по сторонам, осознаёт девушка. Теперь-то они заживут совсем по-другому — не в едином уюте, но в богатствах и роскоши.       Сорвав с грозди тающую от прикосновений ягодку, она на секунду останавливается, задерживает взор на возлюбленном.       Угощение валится из её рук.       Ни засаленных прядей, ни застывшего в порах пота и сохлой грязи, какую она по привычке утирала с его лба… Атанасия не находит в человеке, стоящем перед ней, ничего из того, к чему готовилась и чего остервенело ждала…       Когда рядом с её мужем дрожат зажжённые свечи, когда его тень, извечно спокойная и невыразительная, принимает колко-рваные очертания, когда, ложась в постель, Ати сквозь сон видит, как по-лучистому светлые локоны Иезекииля разливаются по подушке обсидиановыми долинами, она теряется.       Часами, сутками — неделями — её мучают острые сомнения. Днями они царапают, раздирают её рассудок, ночами же выжигают вздрагивающие в удушливых спазмах лёгкие едва ли не дотла.

Но Атанасия, еле живая, не намерена терпеть расставания. А потому она принимает серьёзное решение — и никогда впредь не обращает внимание на странности.

      Обретает себя Атанасия лишь после того, как милый, укутав её в расписной платок, вновь посвящает ей его любимую балладу.       Однако отныне для неё эти слова почему-то несут совершенно иной смысл.

Только стоит ли, право, вернуться, Только стоит ли мне воскреснуть?.. Если вместо меня живёт Дьявол, Мои песни поёт тебе Дьявол?