Хга?

— Мерси за комплиман, — строит рожу зеркалу Химка, вытягивая губы и потупив взгляд, изображая голос Проньки. Барышня у нее современная, науками измученная, модная. Но глядеть на такую — испытание на христианскую добродетель смирения. К тому же новые капризы барышни подчеркивают ее внутреннего беса, которого не огреть ни одним кадилом. Три дня училась без устали, так словно с катушек слетела. Все ей в доме не так. А уж тем более Химка не та. Как бы не пыталась Проня Прокоповна строить из себя благородную, за этим тонким покрывалом скрывается острая на язык торговка. К ним Химка привычна, только вот, что удивительно, чета Серков будет более разумной. Два спокойных увальня, только Пронька еще молодая, с вожжой под хвостом. Ее, кропотливую служанку, одергивает по-старому, по-командирски: «Молчи!» Что еще остается ответить Химке? «Молчу». Смешки из нее так и рвутся с тихой мыслью: «Во дура набитая». Не идет Проньке изящество, как корове седло, попытки это скрыть смотрятся без малого дико. Вещички барышни Химке нравятся, глаза так и загораются при виде дорогих побрякушек, каждая из которых обошлась Серкам не менее семидесяти пяти рублев. Ох жаба душит. На Проньку что ни повесь — клуша. Жалеет тихо Химка, что не было у ее родителей богатства. Мать померла, так отец привел в дом мачеху, которая со старанием изгоняла из хаты любые представления об уюте. И не Химка она вовсе, а Ефимия Вавиловна Кушнирчук. Барышня после пансиону о себе много чего соображает, так почему бы и прислуге не отставать от нее? Нет, конечно же, пока никто не видит. Попугай в комнате ежеминутно кудахчет свое, давно заученное: «Химка — дуррра!» Свернула бы она этому дураку шею, да плакать потом не хочется. Вот вроде бы и приглянулся Химке кавалер Проньки: чистый, приглаженный, хорошо одетый, да опытный глаз подмечает, что думает он о себе гораздо больше, чем может показать. Одним словом — расфуфыренный франт. Делиться таким Ефимия не спешит, пусть Пронька побегает за ним, может, уму-разуму наберется. Говорят, любые чувства немного остужают горячечность поступков. Издевается Ефимия над Серками, ведь слышит, что за бред несет этот Голохвостый. С разогретым шампанским влезает в самый разгар разговора, который большей частью состоял из молчаливого разглядывания кавалера. «А все равно ничего дельного не скажут». Орут они слаженно: «Охгня!», так тащит она угольков из печки, зная, что Голохвостый не цаца какая — прикурит. Смешки разрывают на части, ведь Голохвостый все кругом осмотрел, приценился. Радуется тихо Химка тому, что, может, съедет барышня с дома вместе с мужем, а она вздохнет спокойно. Чудная французская мода тогда сгинет где-то в сундуках, будет все по-старому, как тогда, когда Пронька еще и говорить не умела. Была девочкой тогда Ефимия, только поступившей в услужение. Мечтает Химка, глаза прикрыв на миг, отдыхая от барышни. Резко распахивается дверь. Химке даже подсказывать не надо, кто ворвался с очередной бредовой идеей, мчась на всех порах. «Ну, я везде найду, где посмеяться», — озорно подмигивает своему отражению Ефимия, ведь не дура вовсе. Слышится грубый окрик. — Химка! — Гха? — Не гавкай!