Distraction

Пальцы медленно скользили по полу, перепачканному вязкой и почти чёрной в полумраке субстанцией. Гарри запрокинул голову назад, прогибаясь в спине ещё сильнее, ещё бездумнее, и всё вокруг окончательно перестало существовать. Остались только он и его Лорд. Ещё несколько минут назад в этом зале в приступах боли извивался не один пленник, которому посчастливилось удостоиться личной аудиенции. Но, как только лишние люди исчезли, на помещение для пыток это место стало похоже меньше всего. Гарри назвал бы это своеобразным будуаром. Потому что нигде, ни в каком другом зале поместья, не было атмосферы, которая пронзала бы дрожью вожделения до кончиков пальцев. Густая кровь окончательно перепачкала пальцы, и, когда Гарри упал на локти, принимая перед Лордом совершенно откровенную позу, окрашенными в тёмно-красный оказались в том числе и предплечья. — Не медли. Это сводило с ума. У каждого пленника, у каждого подданного был неповторимый аромат боли. Чем более сдержан был тот, кого пытают, тем этот аромат ощущался резче, острее, опаснее. Гарри называл себя тем, кто любит острое удовольствие. Резко, почти без подготовки, с криком от боли и следующим за ним стоном мазохистского наслаждения. Чужая кровь переливалась металлом на языке, когда он практически в беспамятстве облизнул несколько перепачканных пальцев, чтобы, почти улегшись на пол и поддаваясь резким фрикциям, коснуться собственной груди. Оставляя яркие следы от ногтей, скользнуть ниже, по животу, лаская себя так откровенно, словно только он один во всём мире имел на это право. Его Лорд был его идолом. То, как он проводил пытки или наказания, было зрелищем, ради которого стоило жить. Гарри любил играть с пленниками, но никогда у него не получалось делать это так, как у Лорда: красиво, жёстко, эффектно. С витающей в воздухе физической болью, настолько явственной, что почти густой, которой хочется упиваться до беспамятства. Когда пленники скрывались из поля зрения, оставалось только дурманящее желание раствориться в атмосфере окончательно, отдаться прямо там, на том же месте. И злорадствовать. Потому что он был единственным человеком, которому Лорд мог причинять боль ради удовольствия, а не в наказание, как другим. Ощущения от грубых проникновений давно смешались с удовольствием от осознания, что это происходило именно с ним, и теперь Гарри не мог бы сказать, где для него заканчивалась боль и начиналось наслаждение. Они были едины. Как отчаянные крики измученных пленников и капли их крови на холодном полу. Как суровый взгляд Лорда на подданных и восхищенный — на Гарри. Как страдания тех, кого пытали, и вожделение, неразрывно охватывавшее Гарри при наблюдении за этими страданиями. Всё смешалось воедино, как перемешалась на его пальцах собственная слюна и чужая кровь. Как перестало существовать что-то правильное и неправильное в мире, в котором ему следовало стать проводником света, а не поклонником тьмы, заполонявшей душу каждого, кто добровольно находился в стенах этого поместья. Чем ярче он ощущал приближение разрядки, тем более гармоничным казалось всё, что происходило. Жизнь, которая окружала Гарри раньше, перестала казаться жизнью, потому что ничего из того, что его восхищало, в ней не было. В ней не было Лорда, не было его ежедневных аудиенций, непременно обращавшихся захватывающим зрелищем, не было всего того, что позволяло Гарри дышать так свободно и с наслаждением, как он мог делать это сейчас. И никакой Свет с его идеями о добре и мире уже не мог бы сломать в душе Гарри привязанности к той правильности, которая была его личной, индивидуальной. А если разделенной — то только с Лордом и ни с кем больше. В какой-то момент он зарычал, признавая, что доведен до пика, и, потеряв ориентацию в пространстве, прогнулся в спине, с силой закусывая губу. Его личное помешательство, разделенное на двоих и кажущееся единственно верным, снова достигло своего апогея. Так же, как много дней до этого. И так же, как будет после. Потому что всё это однозначно стоило того, чтобы разделить с Лордом и полностью принять для себя идею бессмертия, обеспечившую обоим ту жизнь, которая была им нужна.