Остатки

      Он не хочет понимать это чувство, хочет забыться в нем, утонуть, мертвой плотью на дне остаться.       -Если вылюбить в человеке его глаза, то, скорее всего, он ослепнет.       Он не шевелится, мутным взглядом следит за ленивым движением чужих — тонких и мягких — губ.       -А, если вылюбить в нем все, то разве хоть что-нибудь от него останется?       Альберу сжимает в руках листы, сминающиеся больными надрывными криками, шрамами покрывающиеся, плачущие гулкими отголосками.       Ничего не останется.       Кейл лежит поперек кресла, одной рукой цепляясь за горло, другую же — бессмысленно свесив вниз, как нечто абсолютно ему ненужное. Он пьян, пьян до засохших слез из-за своей, больше ничего не для кого не значащей причины.       От него веет горечью, пробравшейся в границы пустоты в подобии беспросветного вакуума. Альберу только ее и чувствует, она забилась ему в горло илом, сотканным из остатков белесых костей и праха разложившихся минералов.       Пальцы Кейла изящные, длинные, с бесконечным количеством мелких почти незаметных шрамов впиваются в шею и давят, давят, давят, желая вывести из-под кожи сам факт того, что ему нужно дышать.       Он сможет так захлебнуться. И что-то кричит, вопит у него под черепом в неосязаемом цикле взмахов липких и скользких хвостов: давай, попробуй.       И Альберу каждый раз содрогается, вонзается ногтями в край исписанного стола, готовый рвать петли, ореолы безумия внутри чужой головы. Но тонкие пальцы, как и всегда, замирают, медленно расслабляются, обессиленно размыкаются, оставляя легкие, почти невидимые следы гребаного сумасшествия.       -Прекрати.       Альберу не хочет, Альберу устал наблюдать за этим мерзким обрядом, подводящим его к обрыву рядом с толщей океанической глади. К краю из сумеречной обреченности, за которой лишь абсолютное ничего, вперемешку с паническими страхом.       Смотреть вниз равносильно смерти, но он смотрит, смотрит, смотрит, изучая кровавые вкрапления в темнеющих недрах, провалах внутри покрытого мясом черепа.       Кейл замыленным взглядом ведет в пространстве, чертя кривую от книжных полок до потолка. Кисть скользит по его лицу, словно это и не часть его организма вовсе, падает костьми на дыры чернильных глаз с проторенными зрачками.       Альберу в Кейле все вдоль и поперек вылюбил.       -Почему я должен..?       -Приказ.       Он смеется в пустоту, созданную перед глазами, надрывно, хрипло, почти неслышимо, через пленку морской воды в самоубийственном жесте.       Кейл весь — почти. Почти безумен, почти забыт, почти омертвел и почти в порядке. И все эти «почти» ложатся на плечи Его Величества светом магических камней и периливом свечей внутри капель дождя, разбивающих свои безликие тела о стекла.       Альберу судорожно выдыхает, встает из-за стола, нерешительно подходит к силуэту, разломанному на части, садится рядом совсем не по-королевски, коленями упираясь в пол.       -Кейл,- он зовет его шепотом, на грани осмысленной реальности, совсем рядом.       И Кейл слышит, раздвигает пальцы, создавшие себе клетку, и смотрит в чужие глаза — глупые небесные витражи.       -Ненастоящий.       Альберу сжимает дорогую ткань, цепляет парчовые вставки, шипящие мерзко и приторно: разорви, уничтожь и сломай ее, эту чертову оболочку. Он поджимает губы, смотрит в лицо совсем уже не читаемое, в матовый, подернутый пылью взгляд.       -Ваше Высочество, прошу, позовите Альберу.       Его Величество улыбается истерично, потому что слаще не может быть человека, со дна тебя руками выдергивающего, и весь образ рушится осколками льда с замерзшими в нем слезами.       Вспарывай медленно и тягуче свою же плоть.       Кейл мгновенно руку свою перекладывает на сменившие цвет глаза, лихорадочно-холодную, дрожащую, по коже скользящую отрывками и ресницы совсем чуть-чуть задевающую. Осторожно и нежно, до остервенения легкомысленно.       -Зачем тебе я?       Он чувствует сквозь прикосновение улыбку на давно побледневшем лице. Слова праздные, ленивые, переполненные блаженством сыпятся на него пробирающим ошеломлением:       -Ты теплее, твои губы теплее.       И Кейл к его губам прижимается, продавливает себе свое собственное существование. Он хочет дышать, сквозь не свои легкие, едким воздухом, чернильной маной чужой крови.       Десна, зубы, язык, гланды.       Глубже в тело Альберу, а Альберу только и может, что в хрупкие плечи вцепиться. Горько, внутренности сворачиваются, несуществующие крюки разрывают скулы.       Вязко.       Он в болоте чужого тела по горло, ослепший не из-за ледяной ладони, но из-за того, что Кейл его глаза напрочь вылюбил. В них останутся дыры, ямы без радости — эндорфиновые, провалы раскинутых карнавалов, разграбленных кораблей.       Кейлу нечем дышать. Альберу есть, чем делиться, но так мало, мало так, что куски рвутся с мясом, вырисовывая кровавые шлейфы на поверхности вод застывших.       Болото пропахло виски. Оно все исцеловано, глиной и грязью размыто в прозрачных веках, в сонмах морских зеркал.       -Альберу,- Кейл говорит ему в губы пьяным невежеством,- пока я не умер, сожри меня.       Грубо, мучительно, невыносимо.       Его Высочество все еще видит тьму, касается холода топких уст. Его Высочество, стоящий на коленях перед забродившим чувством, зарытым в воспоминаниях. Его Высочество, на полутруп снизу-вверх смотрящий.       Он тянет руки, закрывая чужие уши, прижимая к себе, в глубину черноты утягивая.       -Я тебя до пустоты вылюблю.       Кейл смотрит в пропасть немого рта.       Выжру до основания.