Влюблённый — оттенок розового

Как реагировать, если твой друг заявил, что собирается побриться налысо? Вот и Тэхён не знает. Хотя, наверно, в этом есть его вина. Совсем чуть-чуть. Просто они с Чимином в который раз замечают Мина в толпе на коридоре, только вот в этот раз… — Серьёзно? Розовый? Мне казалось, после того случая ты его ненавидишь! — восклицает Тэхён, уставившись на блёкло-розовые пряди друга, на что Пак злобно шикает. На этих выходных ему исполнилось семнадцать, и теперь его волосы способны выражать цветом эмоции и волнения (читать как: стопроцентная вероятность спалиться перед заклятым врагом Мин Юнги!) — Да ну! — не унимается Тэхён. — Тише ты! — цедит Чимин и уводит друга подальше от объекта обсуждения. Он находит пустой класс и заводит туда Тэхёна — свидетеля всех его мучений с самого начала, а тот запрыгивает на первую парту и беззаботно болтает длинными ногами. — Почему ты мне не рассказывал? — всё же с беспокойством спрашивает он. Густую шевелюру одолевает темнота тревожного фиолетового. Чимин, у которого пряди уже тоже начали отливать сливовым, ходит из стороны в сторону и молчит некоторое время, прежде чем посмотреть на друга отчаянно и выдать: — Я сам не знал, окей? И тебя попрошу держать язык за зубами. Смотрит испытующе, не давая других вариантов. — Ладно! — Тэхён имитирует застёгивающийся на замок рот. — С ума сойти! Как же так!.. — Сам не знаю, — не даёт закончить Пак. — К тому же, это ничего не меняет. Мы по-прежнему не ладим. — Но… — Никаких но, — отрезал. Убедил сам себя, что ситуация может остаться под контролем. Тэхён пожимает плечами, не решаясь больше напоминать о плохом. Чимин подходит к нему, приваливается к парте и вымученно трёт лицо, чувствуя ободряющий толчок в левое плечо. Ему удаётся удачно избегать Мина следующие несколько недель, чтобы потом совершенно нелепо столкнуться с ним во дворе школы. Он задержался на тренировке по танцам. А Юнги… — Привет? Ты чего здесь? — настороженный Чимин поправляет лямки рюкзака и неторопливо сходит по ступенькам. — Уж точно не тебя ждал, — вредно хмыкает Мин, стоящий у входа с немного напуганным видом, как будто его застали за непристойным.— Привет. Заводить этот разговор было ошибкой. — Ну конечно, — начинает раздражаться Чимин. — Знаешь, мне не интересно, — проходит мимо, задёристо толкая старшего в плечо, чьи волосы начали стремительно менять цвет. Он идёт в сторону калитки, и, возможно, его темп немного медленнее, чем обычно. Юнги позади зачем-то нагоняет, и Чимин горестно кривится, предугадывая, какие будут дальнейшие слова — новая колкость, на иное рассчитывать не стоит. — Классная причёска. Всё-таки Тэхён, да? — старший уравнивается в шагах с Чимином, а тот даже на него не смотрит. — Да, классная, — всё, что отвечает, игнорируя лишние глупые реплики. — Вы неплохо смотритесь, — продолжает говорить о своём Мин, не нуждаясь в реакции на свои слова. Чимин незаметно вздыхает. Волосы предательски розовеют, как только он думает о Мин Юнги, никаким беретом не прикроешь, сколько ни пытайся. Неудивительно, что сейчас это и происходит, тем более, что причина идёт рядом и говорит до смешного ошибочные вещи, предполагая, что у них с Тэхёном могли быть какие-то романтические порывы. Чимин даже не замечает, что Мин не мог знать имени его лучшего друга. Вздыхает снова. — Ну, по крайней мере, — ведёт плечом, не желая говорить, — это он помогал мне справляться с ужасными мыслями, пока кое-кто другой их зарождал. Они подходят к остановке, и Чимин вперивает заискивающий взгляд в табель расписания, с облегчением отмечая, что его автобус скоро прибудет. Он смотрит куда угодно, лишь бы не на парня рядом, который вдруг замолчал после его слов. — Я никогда не хотел тебя обижать, Пак Чимин, — раздаётся хриплым голосом под шум автобусного мотора. — Пошёл ты! — без злобы, но с обидой шепчет Чимин, а потом заходит внутрь транспорта, и, перед тем, как двери закроются, кидает: — Ах да, я не могу сказать про твои волосы того же. Отвратительный цвет. Погорячился. Он успевает заметить, что бледное лицо Мин Юнги становится хмурым, но не чувствует удовлетворения от этого. Чувствует себя паршиво. Заснуть не получалось долго. От накатившего раскаивания сводило все внутренности. Почему он не интересовался раньше удручающей цветовой палитрой Мина? Мало кто осведомлён значением такого цвета, как у него, и Чимин не в их числе. Просто в какой-то момент это стало настолько приевшимся, само собой разумеющимся, что удивляться из раза в раз надоело, и он свыкся. А ведь считал себя проницательным, но даже не подумал, что, разгадай он этот секрет, всё могло бы стать проще. По крайней мере, удалось бы понять, как именно заносчивый меланхолик к нему относится. Мысли не покидали глупую голову, и отпустили только с твёрдым убеждением узнать правду и, если что, извиниться. В конце концов, Юнги не сам выбирал такой мрачный оттенок. — Тёмно-синий, — невыспавшийся, заваливается в класс на следующий день Чимин и роняет на стол свою школьную сумку с самодельным кастомом, вдохновлённым очередной мультипликационной фантастикой. — Ты не знаешь, что этот цвет значит? — Хрен его знает, — Тэхён, усердно переписывающий шпору с чужого, такого же маленького клочка бумаги, не поднимает взгляда на чуть взвинченного друга. — Спроси Намджуна, он тащится по искусству всякому. Должен быть в курсе. Намджун был на год старше их двоих и прослывал авторитетным эрудитом, имеющим представление о том, как устроен весь мир вдоль и поперёк. Но Чимин не уверен, что с его запросом следует обращаться к Киму — хотя в обширных знаниях старшего сомневаться не приходилось. Может, наведаться в библиотеку, что-нибудь из раздела биопсихологии? Там, всё-таки, точно есть шанс найти информацию о редком цвете. Колебался он недолго. После первого урока, оставив повеселевшего Тэхёна, сумевшего списать контрольную без палева, он идёт к Ким Намджуну. — Тёмно-синий? — переспрашивает тот, недоуменно поглядывая на пришедшего поверх очков, хорошо подходящий овалу его лица. — Насколько тёмный? Чимин, заняв чьё-то место впереди Кима и повернувшись к нему, в неопределенности водит пальцем по его конспекту, пробует на ощупь аккуратные строчки. — Ну… Очень тёмный. Я бы сказал, почти чёрный. К ним присоединяется Хосок — друг Намджуна, с которым Пак ходит вместе на танцы, устало плюхается на соседний стул и с ходу заинтересовывается разговором: — Это типо как у Мина иногда? — Чимин взволнованно переводит на него взгляд, а Чон только усмехается. — Клянусь, он временами чернее тучи. Ещё и нарывается постоянно. — Хосок, будь добр, завали, — Намджун отмахивается от его комментариев, не расставаясь с серьёзностью, от которой Чимину не по себе. — Глубокий синий… — он прикусывает щёку изнутри, будто пытается вспомнить или не может решить, говорить ли. — Я могу ошибаться, но, по-моему, это сожаление. Знаешь, что-то отчаянное, как сильная печаль. Ну, вроде сожаление. Чимин благодарит старшего, безоговорочно веря его словам, — Намджун никогда не озвучивает то, чего не знает наверняка. От полученной информации он в ещё большем замешательстве. На коридоре никого: начался урок. Погрузившись в свои запутанные мысли, Чимин не сразу замечает, что навстречу идёт рослый здоровяк, о котором говорила чуть ли не вся школа ввиду привилегированной популярности того. Он вдруг окликает, вынуждая остановиться: — Тебя же Чимин? — получив кивок на свою догадку, продолжает: — Послушай, вот я тебя чем-нибудь задел? Может, тронул, или что? — Нет. Я не поним… — Так какого чёрта Мин хочет «штопором затолкать мой вонючий язык мне в задницу»?! — взрывается старшеклассник, перебивая растерянный бубнёж. Его волосы наливаются красным. — Поговори с ним! Он спятил! — Как же! Поговори! Я-то тут причём? — голос на тона громче, чтобы отстал наверняка. — Мне нужно идти, adiós! Чимин, не желая больше оставаться наедине с взбушевавшимся человеком, размером значительно превышающим его собственный, обходит и спешит в класс. Всё меньше понятно, что же происходит в голове у Мин Юнги. Волосы того ведь не всегда были такими беспросветно тёмными в присутствии Чимина. Впрочем-то, тогда они и не враждовали. — Он играет на пианино, — именно такими словами в свои пятнадцать Пак ошеломляет друга. — Его пальцы… Три мне в зад! Они же созданы для клавиш! Тэхён, не сдержавшись, прыскает, его волосы вмиг желтеют, и только уняв рвущийся смех, друг спрашивает: — Это он тебе сказал? Чимин вдыхает побольше воздуха, чтобы возмутиться как следует, но ровно так же и выдыхает, не находясь, что ответить. Он мог быть настырным, ярким, смешным, однако дружественные качества куда-то пропадали, когда Мин вдруг появлялся на горизонте. Ступор нападал неожиданно, Чимин даже не успевал пикнуть взволнованное «привет». В конце концов, пришлось смириться с собственной безнадёжностью и наблюдать издалека. И он наблюдал. Становиться сталкером целью не задавался, а потом однажды словил себя на том, что знает расписание Мина, знает, чем тот обедает, и что почти ни с кем не общается. Внимательность ли это или какая-то наглость — разницы не было. Войдя в тот возраст, когда гормоны бушуют, когда узнаёшь больше, чувствуешь больше, сам становясь ранимее перед новыми ощущениями, Чимин при всём желании не смог бы упустить милосердный жест Мин Юнги в свою сторону в их первую встречу. В тот день столовая была забита голодными ожидающими учениками — неизменная часть будней. Но тогда выносить толкучку в длинной очереди было как никогда тягостно. Тэхён заболел, и Чимину, стоящему одному в этот раз, оставалось лишь разглядывать витрины и время от времени недовольно цокать языком, вместе с остальными продвигаясь дальше с черепашечьей скоростью. Скука раззадоривала голод, он хватал себе на поднос всё, что приглянётся глазу, и к тому моменту, когда он подошёл к кассе оплатить, накопился полноценный сытный обед. Чтобы не уронить, Чимин аккуратно, не торопясь, взял поднос и медленно развернулся к залу, где свободных мест почти не было. — Двигай, обжора, — рявкнул следующий в очереди и для пущего эффекта пихнул. Тарелки съехали к одному краю, звякнули. От испуга пальцы свело судорогой. Мгновенно проскочила мысль о скором позоре. Чимин смирился, зажмурился. Унижение неизбежно. Руки, чужие руки не дали упасть ни Чимину, ни еде, поддержали поднос, пока парень справлялся с равновесием. — Порядок? — голос спасителя ровный, безукоризненный — одним своим звучанием вселяет спокойствие. Чимин заторможенно кивает, не возражая, что его поднос несут к столику, идёт следом. — Не против пообедать со мной? — спаситель, по всей видимости старше его самого, уже поставил чужой поднос к своему, но не забыл проявить вежливость. — Да. Нет! Нормально! — мямлит Пак, приземляясь на краешек стула. — Хорошо. Они не беседуют, не переговариваются, пока уплетают пищу. Чимин, не зная, чем занять глаза, принимается рассматривать парня напротив, который увлечён лишь содержимым тарелок. У него лицо с довольно мелкими, но мягкими чертами, волосы, с виду сухие, крашенные — блонд отрастает в корнях, являя натуральный коричневый, бледная кожа, длинные узловатые пальцы и широкие плечи, прикрытые чёрной оверсайз футболкой. У него хороший аппетит, судя по тому, как плотно набивает щёки, и, вероятно, хроническая незамороченность, поскольку, когда сок жира капает на чёрную ткань, он пробует оттереть пятно пальцем, но в итоге забивает на это. Парень, похоже, чувствует взгляд на себе, потому что вдруг смотрит и улыбается, чуть обнажая ряд небольших зубов и дёсна: — Я Мин Юнги. Тогда он ещё не знал, что дал ключ одному мальчику, проникшемуся к нему симпатией. — Приятно познакомиться, — хрипит Чимин, поспешно отводя взгляд и давясь гречневой крупинкой. — Я… — откашливается, в глазах от першения зарождаются слёзы. — Я Пак Чимин. Юнги понимающе усмехается, протягивает ему свой стакан с водой, и Чимин, поколебавшись с секунду, берёт, выпивает залпом половину. — Лучше, Чимин? — спрашивает дважды спаситель. Чимин весь сжимается, страшась своей неловкости перед таким симпатичным и добрым человеком. Коротко утирает пухлые губы, подавляя рваный вздох. — Ага. — Я пойду, да? — Юнги тянется к нему рукой, кажется, намереваясь похлопать по плечу, но одёргивает себя. — Ты в норме? Чимин, стараясь не обращать внимание на несостоявшийся жест, широко тянет губы в улыбке, отчего глаза едва не пропадают под натиском щёк. — Более чем! Новый знакомый внезапно зависает, не моргает даже, как если бы испугался или вспомнил что-то, и, всё же отмерев, начинает растерянно сваливать все вещи на свой поднос. — Рад был помочь, — он встаёт. — Пока. Может, свидимся ещё. — Пока, — тихо говорит Чимин ему в спину. — Эй! — и, когда он оборачивается: — Спасибо за… за всё. Тот добродушно улыбается и подмигивает: — Пустяки. Но для Чимина это важно. Во всей школе не было никого, кроме Тэхёна и нескольких сердобольных учителей, кто бы проявил хоть капельку заботы к нему. В основном на чужих лицах, в небрежно брошенных словах сквозило пусть и не презрение, но что-то сродни. Так что, стоило случайному человеку оказать небольшую поддержку, и Чимин уже готов был выразить всю свою преданность. Они, возможно, могли бы стать хорошими приятелями. Пак откинулся на металлическую спинку стула, из-под прикрытых век наблюдая, как Мин Юнги исчезает в дверях. Цвет его волос всё это время был статичен, и оставалось только гадать — то ли не достигнут необходимый возраст, то ли нарушить внутреннее равновесие парня являлось сложной задачей. Тем не менее, с тех пор Чимин присматривается ко всем в столовой. Юнги находится сразу: за столиком в углу, подальше от школьной элиты, там, где в большинстве своём одинокие фрики. Чимин обычно не выискивал кого-то — не было необходимости, но теперь кажется очевидным, что Юнги мог всегда выбирать уединение, как будто так и должно было быть. К нему никто не подходит, но и по его лицу не скажешь, что он настроен дружелюбно. Похоже, такое положение вещей его вполне устраивало — просто потому, что он ровно так же не обращал ни на кого внимание, как и все остальные на него. Однако, Мин, наверно, и не подозревал, что теперь у него появился зритель. Поначалу Чимин пытался поглядывать непринужденно, чтобы не выдать себя. Но потом, когда стало понятно, что Юнги это никоим образом не беспокоит — если вообще хоть что-то способно нарушить его размеренный мир, Чимин расслабился, стал пялить в открытую. Тэхён, которому было рассказано всё, как только он появился в школе, предлагал подсесть и заговорить, на что получал только испуганное и, может быть, немного жалостливое «я не могу! И вообще, не дави на меня!». Дни тянулись, слипаясь в недели, Мин Юнги оставался всё таким же загадочным и отстранённым. Далёким, при том, что они не раз сталкивались в коридоре. Не задерживали друг друга даже для короткого разговора, но в приветствии сигналили улыбками. Улыбка у Юнги была какая-то специфическая, одними уголками, однако не без маленьких неуместных ямочек. Хотя, у парня, который вызывал целую бурю разноцветных эмоций, всё казалось уместным. Чимин не хотел показывать свой мир, который слишком сильно отличался: был суетливым, полным волнения и непонятного шума. Такой мир не для Юнги точно. Так что Пак, осознавая это, не навязывался. Его определённо не устраивали их отношения, но просить о чём-то большем смысла он не видел. Однажды Чимин услышал, как в музыкальном кабинете кто-то играл на пианино. Он приходил ещё и ещё, чтобы насладиться мелодиями, даже ему понятно, что хорошо отработанными. Стоял под дверью, не отважившись разоблачить своё присутствие. А потом как-то раз забылся, задержался до того момента, когда музыка стихла и вместо неё зазвучали шаги. Благо, он успел забежать за угол, откуда хорошо рассмотрел, что это был за музыкант. Быть очарованным Мин Юнги для него оказалось таким же естественным, как и увлечение того музыкой. В конце концов, он сдался. Пак Чимин был достаточно смелым для того, чтобы избавить себя от мучений, которыми его отягощала неизвестность. Ему нравилось собирать образ эдакого отшельника по кусочкам, но в то же время он понимал, что так продолжаться больше не может. Чимин обещает себе признаться. Тем более, что ситуация располагает — у них в школе проводится день всех влюблённых. Его рука почти не дрожит, отпуская разрисованную самодельную валентинку в коробку Анонимного Купидона, из которой на последнем уроке разнесут признания адресатам. Чимин был достаточно наивен, чтобы верить в хороший исход. Хотя он понятия не имел, интересуют ли Юнги парни, всё равно не мог сдержать улыбки, представляя немного, пусть даже почти незаметную, смущённую реакцию. На следующий день Чимин с замиранием сердца входит в столовую, и глаза сразу же ищут нужного человека. Тот сидит, как и прежде, в отдалении от всех и выглядит чересчур обычно. Как будто это не ему Чимин признался в своей влюблённости. В этот раз бесстрашность подводит Пака, он не подходит, чтобы узнать наверняка, получил ли Юнги валентинку. Вместо этого идёт за Тэхёном к привычному месту, позволяя себе лишь изредка поглядывать. Когда в дверях появляется компания шумных старшеклассников, на полную пользующихся своей безосновательной вседозволенностью, Чимин даже не оборачивается. Они всегда двигаются между рядами столов словно дефилируют по подиуму и обсуждают что-нибудь бесполезное на весь зал так, что каждый услышит новинки моды или спорта. Чимин по привычке не обращает внимание на них, пока в поле зрения, то поле, в котором сидит Мин Юнги, не появляется длинноногая кучерявая брюнетка. Кан Ёнсу. Пак не слышит, о чём они говорят, но видит, как девушка протягивает руку, рассчитывая получить то, что достаёт Юнги из своего объёмного чёрного рюкзака. Она улыбается ему, возможно, флиртует, и Чимину это не нравится. Длинный крашенный ноготь подталкивает шоколадку парню, когда тот отдаёт какую-то тетрадь. Шоколад за услугу, но не в качестве подарка на день Святого Валентина, и от этого одновременно и спокойно, и противно. А потом взгляд троих — Ёнсу, Чимина и Юнги — устремляется на то, что выпало на стол, ненароком отлипнув от тетрадки. Чимин сразу же узнаёт знакомые красные завитушки, знаменующие цветы розы и сердечки. Хочется взвыть. Он вскакивает с места раньше, чем успевает подумать о благоразумии. Друзья Ёнсу, до этого чуть ли не с попкорном наблюдавшие, как какому-то безликому фрику пытаются запудрить мозги, теперь встают и подходят ближе, когда замечают, что Пак Чимин быстро двигается в направлении ещё минуту назад тихого столика. Девушка же, заинтересовавшись форменной бумажкой, подцепливает за краешек, но не успевает прочитать ни слова вслух, как, судя по всему, хотела, открыв рот. — Эй, ты! Они обязаны знать, что Чимин не собирается церемониться. Со стороны звучит смешок. Это не останавливает, когда ты рассержен, хоть и, может быть, такое внимание сбивает с толку. Но нужно говорить, пока зрители намерены слушать. А те смотрят, и вроде как, слушают. Ёнсу вон, пробежалась быстрым взглядом сверху вниз, подняла бровь, разозлившаяся будто на что-то, однако даже не возразила, когда Юнги вырвал у неё валентинку из когтей. Ситуация не сулила ничего хорошего, но напряжение пока оставалось терпимым. Это потому что Чимин ещё не заговорил. Помни, Пак Чимин, рассудительность — оптимальное решение конфликта. Он осмотрел толпу вокруг и с разочарованием осознал, что люди от него ожидают зрелищ. Чимин ведь просто хотел уберечь своё сердце. Валентинка пусть и подписана, но так, что адресанта поймёт только один из присутствующих. А вдруг он сейчас выдаст себя? За спиной начинают шептаться, улюлюкать. Провоцируют. Пак смотрит на Юнги, а тот, оказывается, смотрит в ответ. Но ни его выражение лица, ни его волосы не помогают понять, на чьей стороне парень, к которому активно жмётся строптивая красотка в чулках. Никто её не отталкивает. — Что такое, пончик? Проходит секунда, и все вокруг взрываются смехом, тешатся. На их глазах творится сенсация. Чимин надеется, что ему показалось ленивое шевеление красивых губ. Странный, несуразный вопрос озвучил кто-то другой, может Ёнсу, пусть низкий голос и не подходит её милому амплуа. Нет. Это сказал Мин Юнги. Сказал и теперь ожидает вразумительного ответа, не придавая значения реакции других. Уши заложило. Сквозь приглушённую толщу, которая охватывает в состоянии предельного потрясения и глухого отчаяния, слышно корявое «Ёнсу, твои фанаты уже готовы драться за тебя, ты только посмотри!» Хорошо, думает Чимин, если они верят, что он здесь из-за Ёнсу. Так подколы будут на уровне «пончика», хотя могло быть и хуже. Глаза слезятся. Сквозь влагу видно хмурое лицо Мина. Должно быть, он недоволен, что его втянули в развернувшийся цирк. Валентинка исчезла неизвестно куда, но Чимину уже плевать на это, в пустой, хоть и тяжелой почему-то голове закрепилось лишь желание скрыться от большого количества взглядов. Ёнсу быстро надоедает молчание, и она уже открывает свой тонкогубый, выразительно накрашенный рот, по-прежнему кокетливо нависая над парнем, кто ничем не примечался, пока к нему не привлекли внимание. Девушка не успевает ничего сказать, потому что Пак её опережает: — Вы такие жалкие, дамы и господа, аж тошно. Голос не подводит, выдерживает презрительную интонацию. В последний раз обратив на Мина суровый взор, Чимин сваливает из столовой, молниеносно лавируя между столпившимися учениками. Тэхён нагоняет его только у двери туалета. — Не слушай их, они все идиоты! Отражение в зеркале у раковин поджимает губы от досады. У отражения щёки, покрасневшие и мокрые от несдержанных слёз, полные, как и всё тело, и в уголке рта выпачкано. Позорище. И правда — пончик. Чимин открывает кран и набирает в ладоши воду. Мочит лицо, стараясь смыть всё, что делает расстроенного парня в зеркале слабым и никчёмным. Власть, которую он сам вручил в руки Мин Юнги, раздражает. То, как Мин обошёлся с ним, имея эту серьёзную власть над его чувствами, раздражает ещё больше. Ему кто угодно мог сказать в спину «убежал блевать» или «главное, чтоб меня не сожрал». Кто угодно, но не Мин Юнги. Мин Юнги, который как-то выручил и предложил пообедать за одним столом, не мог выдать при всех злополучное «пончик», от которого теперь не отмоешься. Неприятно узнать, что милый парень на самом деле такой же, как и остальные. Поддаваться суждению по одному-единственному случаю оказалось ошибкой. Он ошибся, страшно ошибся. Отражение подтирает нос и рассерженно щурится. Тэхён с того случая не оставляет ни на секунду, отчаянно просит не зацикливаться на этом, предлагая как-нибудь отвлечься. Однажды ляпает наобум про новый набор в танцевальный коллектив этой весной, а Чимин вдруг заинтересовывается. А что он, собственно, теряет? Снисходительные смешки в свою сторону давно не расстраивали — Чимин и без того знал, что далеко не худенький. Так что, пусть не верят в него, пусть насмехаются над его стараниями, он всё равно попробует. Ко всему прочему, слишком много чести станет Мин Юнги, если он продолжит не жить, но существовать опечаленным призраком. Взяли его не сразу. По правде говоря, даже не стали смотреть, на что горазд. Три пары глаз незначительно пробежались по нему, оставляя гадкие следы на теле, и все как один потребовали заученное «следующий». Не он первый, не он последний. Однако гордость, уязвлённая, не позволила так просто обесценить себя. Чимин стал навязчивым, мозолил бесстыжие глаза жюри, и в конце концов, получил свой шанс. Мысль о том, что именно яростная обида управляет его стремлением, из раза в раз подавлялась, более того — Чимин даже не допускал её появления. Просто считал себя кем-то, кто старается до потери пульса, заимевши цель, и делает всё, чтобы занять место среди лучших. Он танцевал и танцевал — на износ, пока не получалось идеально. Идеально не получалось никогда. К моменту его дебютного выступления всё было отточено безукоризненно — до той степени, при которой натренированные мышцы уже сами по себе выполняли задачу. Чимин выложился на всю ещё на последней репетиции, за день до грандиозного городского концерта, куда его отправили сразу же, — городского, потому что школьные стены оказались малы для его несокрушимого потенциала. Он выложился на всю накануне концерта, но видимо забылся, опрометчиво упустил ту грань, когда ещё возможно было избежать обморока от истощения. Врачи не разбирались, не слушали о каком-то там деле всей жизни —упекли на несколько дней на сохранение, пока состояние не пришло в норму: появилась краска на белом лице, ноги в коленях перестали дрожать и в организм наконец попало что-нибудь калорийнее яблочного йогурта. Овации, заслуженные ломотой в костях, были безвозвратно упущены, но Чимин продолжал стараться, ожидая нового случая. И такой случай предоставился. А потом ещё и ещё. По мере взросления его мягкое тело преображалось, и занятия танцами внесли свою лепту тяжёлыми физическими нагрузками. Теперь его бока были худощавыми и пластичными, тело легко гнулось, словно плавленное. Он двигался молодым лебедем, а его бескрайним озером становился зал практики с зеркалом во всю стену. Он был занят почти всё время, однако даже с постоянной загруженностью продолжал сталкиваться на коридоре с Мин Юнги, чьё лицо время от времени украшали ссадины. Чимин не собирался скрывать своего презрения, и потому не упускал возможности выразить его. Они воспламенялись рядом друг с другом быстро, горели, как зажжённые фитили, — Юнги теперь ещё и цветом вечно крашенных волос, и Чимину это моментами льстило: наконец-то что-то вывело парня из себя, — пока однажды Мин не потух. Пак же не лишился своей фонтанирующей эмоциональности. Они оба старались задеть друг друга, по очереди: Юнги обзывал «дурачьём», «тупым», «идиотом», «тупым идиотом», а Чимин подбирал выражения, пожалуй, пообиднее. У всех, кто был знаком с ними двумя, не оставалось сомнений, что однажды Пак во всей красе проявит свою взаимную неприязнь и цветом волос. Для него самого это было лишь вопросом времени. А оно вон как получилось. Теперь ему семнадцать, его локоны заполнялись персиковым, и Чимин в глубине души понимал, что так и случилось бы. Но это не означало, что он собирается мириться со своей слабостью. Первой мыслью было — научиться скрывать, контролируя. Трудность заключалась в том, что единственным из знакомых, у кого удавалось с этим справляться, был Мин Юнги. И теперь, когда Чимин испытал на себе природу эмоциональной окраски, он не мог не думать о том, какой же, должно быть, Мин сильный характером, раз не позволяет себе, чтобы кто-то узнал о его чувствах. Насколько же надо уметь быть замкнутым. Когда учительница по литературе задаёт прочитать зарубежный роман, Чимин с Тэхёном идут в школьную библиотеку за необходимым текстом и там натыкаются на Мина. Он сидел в правом крыле, где читательский зал, листал очередного английского классика в оригинале — и об этом его увлечении Чимин знал. Видел не раз в руках разные книги с обложкой на иностранном. Тэхён подбивает локтем в бок, намекая в кои-то веки прояснить недомолвки, и Чимин, горестно понимая, что друг прав, плетётся в сторону нужного диванчика, столь большого, что Юнги, развалившийся на нём, выглядит удивительно маленьким. Волосы парня обычного цвета, но это пока он в умиротворенном состоянии, пока его не потревожили. Пак нависает над ним, и когда тот отрывает бегающий взор от строк латиницей, Чимин ловит на себе угрюмый взгляд. — Что? У них всегда так. Без приветствий. Сразу с наездов. — Я хотел извиниться, что сказал так про твой цвет волос, — Чимин, не решаясь посмотреть выше, наблюдает за тем, как верхняя из скрещенных ног парня дёргается. — Он… Нормальный. Просто… — Просто никто о нём не знает, — заканчивают за него как считают нужным. Юнги колеблет указательным пальцем ребро бумаги, ожидая, когда сможет перелистнуть страницу. Всё же Чимин всматривается в недовольное бледное лицо и делает попытку: — Это правда, что он обозначает?.. — Неважно, что он обозначает, — тот мотает уже чуть синевласой головой, отрицая любые предположения. — Я принимаю твои извинения. Что-то ещё? — Да нет, — руки непроизвольно сжимаются в кулаки. — Это всё. Юнги наклоняет голову в бок, опуская подбородок, и вопросительно вскидывает брови. Чимин отчётливо распознаёт настойчивое «тогда почему ты всё ещё тратишь моё время?» Тэхён уводит друга оттуда быстрее, чем тот успевает огрызнуться или, чего хуже, затеять драку. Чимин и не замечал, что Мин такой высокомерный. Тот, похоже, мнил себя тем, кто имел право относится снисходительно к каждому, не придавая значения собеседнику. Оказал ли влияние на его поведение персонаж книги, или у него самого мудацкий характер — все предположения были маловажными. Итог при любом варианте один — извинение того не стоило. А потом Тэхёну исполняется семнадцать. Его волосы тоже — розовенькие, персиковые, что, впрочем-то не шибко удивило. Ещё в начале декабря друг встретил и с тех пор не переставал говорить о неком Чон Чонгуке, который на класс младше и у которого «глаза как галактика, прикинь? посмотришь — утонешь». Глаза как глаза, думает Чимин, когда Ким знакомит его с милым парнем, кто поначалу стесняется сидеть с ними за одним столом, не прекращая невинно шептать своему бойфренду «перестань! Все смотрят», когда тот делает всякие смущающие вещи. Симпатия Тэхёна была очевидна ещё задолго до, но Чонгуку физиологическое подтверждение принесло такую огромную радость, что он даже перестал возникать по поводу откровенной бессовестности любимого человека. Они были счастливы, и Чимину нравилось наблюдать. Они светились улыбками, они пестрили красками, их глаза смотрели лишь друг на друга, неотрывно, заставляя ощущать себя лишним, хотя Тэхён убеждал в обратном. Но Чимину не переставало казаться, что он со своими прогнившими чувствами, со своими грёбаными волосами (бледнее, чем у Тэхёна) порочил их чистые отношения. Интересно, как бы это объяснил Мин, увидев, что у двоих из троих, не считая молоденького новенького, волосы окрашены во влюблённость? Полиамория? Невзаимная любовь у кого-то из них — конкретно у него, Чимина? От собственных мыслей стало смешно. Чимин печально усмехнулся. Чонгук шептал что-то на ухо Тэхёну, тот посмеивался. Чимину хотелось как у них. Чтоб улыбка. Чтоб искренность. Чтоб, в конце концов, прикосновения, вроде объятий или сцепленных рук. Хотя бы взгляды, такие, что открывают целую галактику. А там и утонуть не жалко. Может, поэтому, может, правда из-за непрекращающегося желания почувствовать себя значимым для кого-то, всё так же боясь разочароваться… Может, поэтому он не верит, когда ему вручают валентинку из Анонимного Купидона одним холодным, тем, что для влюблённых, днём. Он, забывшись, потерявшись в череде событий и времени, смотрит на бумажку, которая, по сути, совсем не замороченная: сердечко из тетрадного листа в клеточку с будто наспех выведенным «после уроков в кафе», и старается осознать. Свидание. Внимание. Кто-то обратил на него внимание. Кому-то интересно узнать о нём чуть больше, чем, возможно, мог наблюдать до сих пор. Опыт, горький и не забытый, подсказывал быть осторожным: это вполне может быть новым уровнем издевательств. И Чимин, при всём своём нетерпении отдаться радости и предвкушению, повиновался этой предосторожности, тяжело глотая ком в горле. Последние минуты последнего урока тянулись вечность, и как только прозвенел звонок, Чимин первым покинул класс, оставляя Тэхёна озадаченным. Кафе, о котором писалось, примыкало к стене третьего корпуса и являлось типичным времяпрепровождением, которое обычно возникает в голове идеей встретиться где-нибудь после школы. Чимин не решился дёрнуть стеклянную дверь, но за него это сделал какой-то кучерявый парень, да ещё придержал, ожидающе посмотрев, чем отрезал пути к отступлению — пренебрегать добрым жестом невежливо. Зайдя внутрь, где пахло сладким и звучало что-то меланхоличное, смутно знакомое, Чимин огляделся. Посетителей было немного, впрочем, как и самих столиков из тёмного сбитого дерева. Юнги попадается на глаза сразу — Чимин узнаёт его, хотя тот сидит спиной. Это мгновенно сбивает всю спесь: Пак не желает налаживать свою личную жизнь, когда рядом будет тот, кто не даёт её наладить. Он идёт по проходу, стараясь не нервничать и не привлекать лишнее, такое ненужное сейчас, внимание, но его всё равно окликают: — Привет, Пак Чимин. Почти получилось пройти незамеченным. Чимин оборачивается к Мин Юнги, тараторит: — Привет. Слушай, давай как-нибудь потом? Я сейчас занят, — и, чтоб поверили в его слова, он разглядывает посетителей, рассчитывая обнаружить кого-то конкретного. — Свидание, ага, — усмехается Мин, и только сейчас становится заметно, что он один. Чимину это не кажется хоть сколько смешным. — Что это?! Неужели ты думаешь, что меня не могут пригласить на свидание, ха? — Ну почему же, — Юнги веселит их разговор, он крутит тарелку с отвратительно много засахаренным пончиком, и Чимин думает, что так выглядит изощрённая насмешка. — Я же пригласил. И Пак замирает в тот момент, когда Юнги пронзительно смотрит на него снизу вверх, на такого растерянного, сумевшего двинутся только после того, как к ним подходит миниатюрная официанточка и ставит на стол панкейки. — Приятного аппетита, — она уходит, но долго не может отвести от них любопытный взгляд. — Может, присядешь? — Юнги сурово смотрит в сторону девушки, пока та не теряет интерес к ним, а потом просит: — Нам нужно поговорить, не находишь? Только тогда Чимин делает шаг, грузно садится напротив, вопреки тому, что порывался было отказаться. Уму непостижимо. Это не закончится, видимо, никогда. Сколько они ещё смогут донимать друг друга, портя настроение? Хотя… Чимин не чувствует себя расстроенным из-за того, что валентинка оказалась от парня, который сейчас указывал на ароматный дым. — Кушай. Я знаю, что ты ешь в столовой только эти блины. Здесь они вкуснее. Пак даже не глядит вниз, туда, где блестит политый мёд, и старается не думать, что Мин мог знать его предпочтения и о том, что Тэхёну пришлось приучать его хотя бы к этому блюду. Он просто пренебрежительно отодвигает горячую тарелку, наблюдая, как из-за этого Юнги меняется в лице, уводя разочарованный взгляд на окно. На улице сегодня пасмурно и ветрено, но пренеприятная погода не мешает людям сновать толпами. Парочками. — Говори, — требует Чимин, потому что молчать оказалось тяжелее, чем пререкаться. Он даже не утруждается снять пальто, хотя сидеть в пальто поверх любимого бежевого свитера становится жарко. Мин Юнги, непроницаемый и дерзкий, вместо ответа, вздохнув, приступает есть свой большой пончик, пачкая губы в сахарном порошке. В какой-то момент он, похоже, забывает, что не один здесь, но всё же, отложив недоеденную половину, начинает отстранённо: — Сколько уже прошло? Года полтора, да? — он щурится, силясь вспомнить, обтирая подушечки пальцев о белую салфетку. — Да, около полутора лет, как мы знакомы. Ты помнишь, что случилось ровно год назад? Конечно ты помнишь. Чимин даже горделиво вздёрнул подбородок на его уверенный кивок и захотел сказать что-то, но тот продолжал: — Уже год, как мы готовы перегрызть друг другу глотки. Пак окинул скептическим взглядом Мина: всё те же шебушные сжённые волосы, как и всегда тёмно-синие, всё те же широкие плечи, немного сжатые, как будто парень был не настолько расслабленным, как производил впечатление. Длинные пальцы дрожали, видимо, нуждались в сигарете, и Чимин с досадой осознал, что всё ещё считает их красивыми. Проскользнувшее замечание не понравилось. Как и то, что у Мина не получалось сказать что-то, что могло являться важным — он снова взял пончик, однако тот так и задержался в руке. — Я чувствовал себя редчайшим дерьмом всё это время. Я ломал голову, пытаясь вспомнить, когда я что успел сделать не так, сказать. Прокрутил всё, что мог. Из всех вариантов правильным оказался какой-то пустяк. — Пустяк! — Чимин едва не кричит. Локоны стремительно одолевает красный цвет, вспышками сменяясь серым разочарованием. — Знал бы ты, насколько твои слова были важны для меня тогда! Думаешь, мне было дело до девки, которая заскочила к тебе на колени? Я ждал ответа от тебя! Ждал! Грудь вздымается от тяжёлых слов и где-то меж рёбер нещадно ломит, но Чимин уже не в состоянии унять запал. Нужно выговорить всё, что накопилось. Та официантка и несколько ближайших посетителей исподтишка оборачиваются, как будто здесь и сейчас актёры, красивые и горячные, устраивают представление для них. Чимин подаётся вперёд, вжимаясь животом в стол, и говорит многим тише: — Тебе же было смешно. Я предполагал такой исход, — он не знает, на что направить свой стеклянный взгляд, оттого хаотично и совсем бессознательно бегает по чертам чужого мрачного лица, вспоминает и про пальцы, в какой-то момент небрежно уронившие сладость. — Но я надеялся, мы разберёмся с этим наедине. Кто ж знал, что ты не прочь вскрыть мои чувства перед всеми. Ты просто… Холод пробирается сквозь плотную вязаную ткань, сквозь тонкий покров кожи, запутывается меж костьми, не давая себя выдохнуть. «Надо же. Какая холодная в этот раз зима», думает Чимин, хотя они всё ещё сидят в тёплом помещении. Пак вновь отодвигает от себя тарелку с блинчиками, что так незаметно и ловко была пододвинута к нему. Юнги это замечает и, досадно хмыкнув, возвращает её обратно. — Ты мне нравишься, — в словах Мина совсем нет сил — настолько тихо они звучат среди прочих голосов, а рука тянется к нагрудному карману клетчатой рубашки, но останавливается, стоит только Чимину ответить. — Я на это не куплюсь, Юнги-я. Я уже не тот глупый пончик, — он старался говорить ровно, потратив секунды, чтобы отойти от потрясения признанием. — Достаточно с тебя того, что ты всех отпугиваешь от меня! Один уже пожаловался, — рефлекторно машет ладонью над головой, описывая высокий рост, и кривится. — Зачем ты это делаешь? Что ты устроил? По недовольному виду Юнги стало понятно, что ему не по нраву, что кто-то не сумел сдержать язык за зубами: — Ты не знаешь, о чём говоришь! — Ну так объясни! Расстояние между ними по-прежнему незначительное, потому что Чимин не отстраняется, наоборот — сейчас весь обращается во внимание. — Было за что, — бубнит, уводит взгляд и борется с желанием прикрикнуть на любопытную девушку за то, что та слишком много себе позволяет. — М, — Чимин откидывается на спинку кожаного диванчика и с трудом сглатывает горечь. Пак не может увидеть себя, но он надеется, что среди всех проявившихся цветов в его волосах — а эмоций в нём сейчас шквал — не было персикового. Это было бы унизительно. Юнги, чьи волосы ни разу не теряли цвет сожаления в присутствии Чимина, оставил в покое пончик и осматривал парня в ответ. Наверняка заметил его дрожь, что охватила всё тело, — нахмурился. — Ты сожалеешь, что мы знакомы, — говорит Чимин, и парень напротив вздрагивает. Он наконец нашёл объяснение и не сдержал в горле что-то, похожее то ли на визг, то ли на всхлип, заставляя Юнги на мгновение зажмуриться. — Чимин… В его голосе было много сострадания, но Чимину оно было не нужно — он заколён и «пончик», преследующее его с незапамятных времён, являлось меньшим из всего зла. Чимину не нужно было сочувствовать, его не нужно было жалеть, но Юнги смотрел на него с такой грустью, словно Чимину уже не помочь, и этот взгляд был такой нестерпимый, что Пак захотел скрыться от него, поэтому поднялся с места. Юнги поспешил его осадить, схватив за плечо, но столкнувшись с недовольством на чужом лице, убрал руку. — Останься. Уйду я, — сам встал, подтверждая намерение. — А панкейки ты всё-таки попробуй. Чимин не колебался ничуть: вскочил и торопливо направился к выходу. Юнги не успел сделать и шага, лишь мог смотреть вслед убежавшему парню, а потом, встретившись взглядом с ошарашенной официанткой, тоже ушёл — расплачиваться не требовалось, он сделал это заранее. Панкейки никому не пригодились. Чимин боялся, что его будут догонять. Однако, противореча самому себе, почувствовал разочарование, когда, обернувшись, не заметил знакомого силуэта. Он пребывал в растерянности, пока шёл к остановке, откуда поехал домой. Дома никого не было. Скинутый с плеча рюкзак произвёл чересчур громкий шум звякнувших о комод значков. Пальто, славно облегающее стройную фигуру, кое-как зацепилось за крючок. Туфли с небольшим каблучком, чтобы казаться визуально выше, аккуратно стали на свободное место у входа. Пока старая микроволновка, издающая хруст через каждые два оборота, грела то ли обед, то ли ужин, Чимин помыл руки, на долгое мгновение зависнув на собственных пальцах. Те не шли ни в какое сравнение с изящными Мина и не выглядели хоть на сотую долю настолько же эстетичными. Парень спрятал их от себя в свежем полотенце и больше не смотрел. Он съел небольшую миску голого риса — должен был делать это, чтобы не расстраивать близких ему людей. Мама беспокоилась, регулярно задавала вопросы, но все они разбивались о натужное «всё в порядке». Тэхён, будучи другом в высшей мере заботливым, лишь недавно перестал просить снимать на видео завтраки и ужины и скидывать ему. Был ли в этих видео толк? Возможно. Во всяком случае, когда Чимин встал перед ростовым зеркалом, задрал свитер поближе к горлу, чтобы посмотреть изменения, он видел, что рёбра не торчат так явно, как это было совсем, казалось бы, недавно. Однако и до того пухлого состояния было ещё далеко — хотя страх вернуться в ту форму всё ещё преследовал его. Чимин разглядывал своё тело, и оно было чистым: ранили словами, но не били. Оно было спортивным: постоянно тренировалось. Оно было уставшим, потому что его всё ещё не любили. Вязаная ткань свитера опадает, щекоча мышцы пресса. Юнги ничего не понимает. Не понимает, каково это — каждый день терпеть насмешки над своей внешностью, когда и сам её ненавидишь. Не понимает, каково это — так сильно стремиться к мнимому идеалу, которым ты никогда не станешь в силу своих особенностей и в то же время которого как будто бы уже достиг, что уничтожать себя. Всё бесполезно. Юнги не понимает. Юнги абсолютно не знает, что является чьей-то уязвимостью, когда говорит гнусные слова в чужой адрес. Привычка — вторая натура, и натура дурная. Именно что по привычке Чимин после тренировки идёт к двери, где на табличке «класс музыки» буква «и» на конце облезла. Он пристраивается ухом к крашенному дереву и напрягает слух. Мелодия по ту сторону как и прежде вызывает мурашки. Чимин непроизвольно вздрагивает, задевая дверь плечом, что производит глухой звук. — Сколько ещё будешь прятаться за дверью? Хватит. Зайди уже, — ровный голос Мина прозвучал без упрёка, но всё равно заставил почувствовать себя пристыженным. Пианино стояло ровно напротив двери. Юнги не повернулся к Чимину, не поприветствовал — продолжил играть, как заведённая маленькая шкатулочка из барахольного магазина. Чимин просеменил и сел по левый бок от инструмента на шаткий стул, под одну из четырёх гнутых ножек которого приходилось подкладывать черновые бумажки — рухлядь давно пора отправлять на списание. Стул скрипнул. Юнги держал спину прямо, играл уверенно, гладя клавиши туда-сюда и обратно, а те не дуры, чтоб не поддаться — отзывались чутко, послушно. Профиль его лица выглядел умиротворённым. Стало неловко перед ним — сам-то Чимин скрутился весь: упёрся пяткой в сидушку, ткнулся подбородком на колено, обнял ногу, настроился. И принялся наблюдать. Им не нужны были разговоры, это только испортило бы их обоюдное молчание. За них говорили цвета — тёмно-синий у обоих. Чимин не видел себя, в отличие от Юнги, а тот молчал, изредка поглядывая в его сторону. Юнги играл в своё удовольствие, не стесняясь, развязно и отчаянно. Он даже подрагивал плечами, отдаваясь музыке целиком, и время от времени от старания толкался языком в щёку. Чимин сидел тихо, боясь лишний раз вздохнуть. Окидывал взглядом комнату с музыкальными инструментами, но то и дело возвращался к образу пианиста. Тот не прекращал поток коротких и долгих композиций, и Чимин, не являющийся совсем уж неучем по природе своей, распознал некоторых бессмертных классиков. Закрыл глаза, как сделал это Мин Юнги, и действительно стал слышать больше. Но долго в темноте не смог — играющего хотелось видеть. Живот вдруг забурчал, Чимин прикрыл его ладошкой, чтобы заглушить, но Юнги уже остановился. — Думаю, пора по домам. Пак, покраснев, прикусывает губу и отрицательно мотает головой, заведомо зная, что это не переубедит. — Ты можешь приходить, если хочешь, — ведёт плечом поднявшийся с места Юнги, не озвучивая ожидаемое «я буду ждать тебя». Крышка пианино громко захлопывается. Чимин не отвечает, однако ответа от него и не требуют. Придёт — хорошо. Не придёт — ничего страшного. Но прийти, чтоб сидеть вот так, как сегодня, хотелось до одури. Юнги провожает до остановки и долго смотрит: в лицо, на волосы, на закрывшиеся двери и на уезжающий автобус. Когда в следующий раз Чимин снова заходит в класс музыки — а это будто было неизбежно, — Мин, не ожидая, пока он сядет, протягивает контейнер с бутербродами, источающими умопомрачительный аромат. Чимин принимает угощение с вытянутой руки, настороженно садится на скошенный стул. Юнги начинает играть — по памяти, без каких-либо нотных записей на пюпитре. — Это ты сам приготовил? — Чимин пытается заглянуть в чужое безмятежное лицо. — Это всего лишь бутерброды, — тот не отвлёкся, и такая привязанность к инструменту восхищала. — Так сам? — Чимин взял один, повертел под разными углами, рассматривая. — Ну. Чимин несмело улыбнулся и откусил, не заметив нечитаемый взгляд на себе. Удаётся распробовать и яйцо, и огурец, и горчицу, и перец, и лук — насыщенный вкус керани вызвал блаженный стон, и Чимин испуганно прикрыл рот рукой. Юнги довольно усмехнулся, а потом вдруг спохватился. Полез в нагрудный карман клетчатой рубашки, выудил какую-то мелочь. Знакомая валентинка блеснула скотчем, которым была заламинирована с двух сторон. На одной из окружностей оказался надрыв, так что, будь сердце фарфоровым, на этом месте образовалась бы оскольная щель — ту не предотвратишь изолентой. Чимин смотрел на бумажку, дрожащую на клавишах от вибраций, и не мог поверить своим глазам. — Это никогда не был Тэхён, так ведь? — негромкий голос различился среди музыкальной потоки. Можно было и не отвечать. Мин и сам всё понял. Усмирил свои руки, уложил на колени. — Я совсем недавно узнал, что Ёнсу поспорила на меня тогда, — он тоже взглянул на валентинку, но, увидев, как Чимин перевёл вмиг рассерженный взгляд на него, резво зашатал головой. — Нет, послушай. Это не так важно. Главное, что мне жаль, что это задело тебя. Этого не должно было произойти. Прости. Юнги и сам оказался жертвой ситуацию. Давней, но незабытой. — За это… ты не должен извиняться… — последний кусок стал в горле и с большим трудом проглотился. — Чимин-Чимин, — сказал так, что это походило на мантру, — я никогда не считался с людьми, знаешь? И это меня спасало. Но ты, ты! — он кольнул ногтем указательного пальца в валентинку туда, где среди аккуратных сердечек затерялась капелька, та, что воды — опознавательный знак, подпись, чтобы оставаться секретным, но быть понятым. — Ты принял всё произошедшее как удар. Ты чёртов эмпат, чтоб тебя. Твой спектр, — окинул рукой ореол чужих волос, — это что-то фантастическое. И я посягнулся на твои эмоции. На твои мысли! На твоё состояние! Блять, ты не представляешь, как я презираю себя за это. Одно грёбаное слово… — Поэтому у тебя?.. — Я заслужил! Хорошая плата взамен на твоё раненое сердце и истощённое тело, не думаешь? — Мин усмехнулся. Невесело, разбито. Убрал тёмно-синие волосы с лица, зачесав пятерней. — Я мог просто не раскрывать рта!.. Юнги всё замечал. Замечал изменения в нём. Волновался, что ли? — Ты не должен наказывать себя! — Чимин всегда проявляет заботу к другим, даже когда речь идёт о его собственном оскорблённом достоинстве. Прав Мин: он чёртов эмпат. — Ты забыл, что говорил мне? Слова, брошенные резко и немного язвительно, ощутились как удар под дых. Верно. Чимин сам желал ему худшего. — И теперь, — Юнги вздохнул, прикрыл глаза на секунду или, может, пять — время тянулось престранно, пока они пытались услышать друг друга. — Кажется, хуже быть не может, — пододвинувшись на табуретном стуле ближе и сгорбившись, он взял чужие тёплые руки в свои, и его сейчас не беспокоило, что Чимин не успел вытереть с пальцев крошки. — Я хочу знать, смог бы ты однажды простить меня? Он говорил это так, словно такой исход был невозможным, а в его глазах читалось смирение. Чимин же никогда не задумывался, что всё настолько серьёзно для Юнги — его самого просто кусала за язык обида. Стало стыдно, и Чимин, пройдясь по длинным пальцам своими, короткими и неудачными, убрал руки. Юнги нахмурился, а цвет его отросших волос потемнел ещё больше. Он выпрямил широкую спину, вернув осанку, отпрянул к инструменту. — Ладно… — пальцы упёрлись в клавиши, но звук не произвели, замерли. — Я прощаю тебя, Мин Юнги, — прошептал Чимин гораздо тише, чем ожидал, перестал бегать глазами по пустой зале, уставившись на чужой расстроенный профиль, однако его услышали. — Что? — тот удивился, и нота невольно прорезалась, полоснула по ушам. — Прощаю, — уже громче, набравшись смелости. — Ты… хороший. Мы могли бы… возможно… — Дружить? — по легкомысленной интонации стало понятно, что Мин в такое не верит. — Не враждовать. Для начала, — уголок губ дёрнулся, имея ввиду улыбку какой-то особой надежды. Юнги повернул голову, отвлекаясь от излюбленного пианино, и они наконец встретились взглядами. Мин смотрел потеряно — не верил. А потом вновь взял руку Чимина, потянул ладонью к собственной груди и покрепче прижал. Их руки контрастировали и размером, и температурой, и цветом кожи, но в одном были идентичны — подрагивали, не переставая. Они хорошо выглядели вместе. — Скажи ещё раз. — Мы можем… — Не это, — голос Мина, теперь хриплый, сел, вынуждая приложить усилия, от чего он сморщился. — Я… Я прощаю тебя. Честно. Я прощаю тебя. Чимин вложил всю искренность в слова, и он надеялся, что Юнги ощутит это. А тот закрыл глаза, промямлил: — Хорошо. Хорошо… — он гладил большим пальцем тыльную сторону ладони. — Я никогда не сожалел, что знаком с тобой. Веришь? Ответные слова застряли, воспротивились выходить из глотки. Чимин похлопал по ткани, безмолвно прося посмотреть на себя, и Юнги всё же открыл глаза. — Я не сержусь на тебя. Больше — нет. Странно было наблюдать, как чужие волосы, привычно тёмные, меняются — мрак уступает своё место спустя столь долгое время, показывая что-то светлое. Цвета перетекали друг в друга, пока Мин смотрел неотрывно, а черты его расслабились, словно ему физически стало легче. Персиковый хорошо подходил его бледному, но покрывшимся румянцем смущения лицу. В нём, казалось, пробудилась жизнь, и Чимин не мог налюбоваться, чувствуя, как от одного только чужого умиротворенного вида тяжесть в груди, та, что мешала дышать как следует, отступает. С тех пор они часто встречались в том же классе, за тем же пианино. Иногда, при очередной встрече — не счесть, сколько их уже случилось, — думалось, что клавишный инструмент было единственным, что их сближало, но потом Юнги первым начинал разговор, развлекая Чимина, пока тот ел принесённые им перекусы: — Это мой последний год. Немного страшно, если честно. — Клянусь, эта часть у меня хромает каждый раз. Каждый. Божий. Раз. — Пирог пекла бабушка. Вы бы понравились друг другу. Чимин радостно улыбался, сияя набитыми щеками. Он ужасно быстро привык к этим вечерам. Они одни в гулком, почти пустом кабинете. Всё здесь пропиталось особой дремучей стариной. Громоздкие и пыльные, музыкальные инструменты устало опирались на стены: саксофоны, две виолончели, синтезатор, барабанная установка. Скрипки, треугольники, ксилофоны, бубны тесно ютились на полках застеклённых шкафов. Солнце, оранжевое и ленивое, медленно ползло по половицам, разоблачая столпы мелкой пыли. С десяток стульев, из тех, что не взяли в актовых зал, были компактно нагромождены друг на друга, предоставив ненужное свободное пространство в центре — сюда ходили только любители, коих не так много. Но Чимин быстро нашёл применение пустому месту: не смог удержаться, чтобы не начать двигаться под мелодичные звуки. Тело любовно отозвалось долгими, протяжными движениями, требующими вывернуть душу наизнанку, всё волнующее в ней и трепетное. Танцуя, он касался собственных худых плеч, худых рук, худых боков, но тут же отстранял ладони. Юнги наблюдал за ним, и однажды не сдержался, признался: — Всё-таки они заслуживали расправы, Чимин. И заслуживали гораздо большей, потому что не следили за своими погаными ртами. Они называли тебя «шлюшкой», — он скривился, как будто слово было отравлено. — Из-за твоих танцев, Чимин. Из-за твоих прекрасных танцев они назвали тебя шлюхой. То, что танцевал Чимин, и близко не напоминало стрип, хотя и тот был по-своему утончённый, но откуда же это могли знать непросвещенные люди. Особо наглые трусы ещё подходили и спрашивали, что не так! Как они смели! Он не злился на них. Однако ноги почему-то внезапно ослабли, вынуждая грузно осесть на колени, как побежденный воин. Юнги этого не заметил, не перестал играть что-то печальное, что становилось нагнетающим и, может быть, чуть более радостным. Его, кажется, прорвало, и он продолжал: — Некоторым людям всегда будет недостовать чего-то в тебе, — из-за пропущенной клавиши гамма слетела, срезонировав. — Это константа. Люди ненасытные. И, в конце концов, тебе приходится делать всё, чтобы то, что осталось, не разорвали на куски. Чимин не мог согласиться с ним. Тэхён же вот был хорошим. Люди не настолько обречены. Многие, наверно, были хорошими. Зачем же так жестоко говорить? Ладони до боли сдавливают крепкие бёдра, и взор, которым он цепляется за силуэт Мина, плывёт. — А я просто знал, что те, у кого самая широкая улыбка, имеют широкое сердце. Этого знания мне хватало с лихвой. И, как будто желая найти подтверждение, желая обнаружить ту самую улыбку, о которой говорил, он развернулся туда, где танцор показал последнее шевеление, и его лицо мгновенно помрачнело. — Чимин… Что это я… Он кинулся к Чимину, тоже упал на колени и едва коснулся чужой руки, а та вмиг до боли скрутила его большой палец в кулаке, впившись намертво. — Прости, зря я так… В лоб. Чимин порывисто замотал головой, прикусил нижнюю губу, но первые горькие слёзы это не остановило. Он не знал, о чём плакал. От обиды ли на тех, кто порочно оскорблял его за спиной, или из-за того, как сильно он запутался? Он не знал. Чимин всё равно воспринимал себя невзрачным, какие бы усилия ни прикладывал. И вины Юнги в этом не было. Ненавидеть было легко. И, если бы не волосы, он бы продолжил верить в то, что ненавидит парня, любящего старое школьное пианино и зарубежную классику. Но физиология, предательница, разрушила собственное привычное представление. Всё теперь казалось каким-то притворством. Мысли были столь громкими, что заглушали безутешное рыдание, от которого в груди мучительно сводило. Юнги неразборчиво шептал что-то, а потом поднял сдавшуюся голову Пака за подбородок. Он смотрел серьезно, и Чимин даже перестал всхлипывать, чтобы потом снова зайтись тоненьким воем. Юнги встряхнул его лицо в стороны, на глаза упала прядь — абсолютно чёрная. Кажется, это означало что-то дерьмовое, но Чимин не помнил, что именно. — Видел бы ты себя моими глазами… — проникновенно проговорил Мин. Чимин увидел бы в чёрных глазах блики своего отражения, если бы не был так сокрушён. — У тебя плохой вкус, — голос превратился в скрип, Чимин зашёлся в кашле. — Я уверен в своём вкусе, — Юнги заботливо гладил по спине, помогая справиться с дыханием, а потом его ладонь надавила меж лопатками, вынуждая прижаться грудью к груди. — И, к сожалению, моя уверенность не даёт уверенности тебе. Но это поправимо. Однажды ты тоже станешь в своём вкусе. Чимин, поддаваясь рвению, обхватил того за плечи, обнимая, и ткнулся куда-то, где шея. Мягко, тепло и пахнет ненавязчиво одеколоном. Чужие руки сомкнулись чуть выше тонкой талии. — Ты мне нравишься, — пухлые, потрескавшиеся губы мазнули по воротнику, признаваясь. — Я знаю… — гладит нежно, бережливо. Плач остановить едва получалось. Горло начинало саднить от противного комка и частых спазмов, что сопровождали каждый вздох. Мышцы всего тела болезненно сокращались как ошалевшие, гудели пульсацией, и Чимин не понимал, почему только сейчас они заявили о себе, ведь тренировка была позавчера. Тем не менее, он чувствовал присутствие человека рядом с собой и, концентрируясь на этих ощущениях, пытался успокоиться. Юнги крепче прижимал к себе, и Чимин задыхался. Хотя, будь у него больше пространства, он бы задохнулся к чертям гораздо более вероятно. В бровь, в скулу, в висок — осторожные поцелуи приходились туда, куда Мин Юнги мог достать, пытаясь заглянуть в заплаканное лицо, чтобы удостовериться, что дыхание всё же наладилось и, может, понадеяться на слабую улыбку. Чужие локоны, которые он благовенно закручивал на палец, медленно, но верно светлели. Тепло закатных лучей ласково обнимало за плечи и беззастенчиво лезло в глаза, заставляя смешно жмуриться. Смех у Юнги то, что надо: тихий, ровный, искренний. Всё молчало. Двое парней. Пианино. И вечер сегодня особенно молчаливый. Глухой стук сердец. Резкий стук в дверь.