Сборник по Soukoku | The history of hell

...Щелчок замочной скважины, тяжёлые шаги. Давно заполночь; черная шляпа с коричневым ободом на крючке, прямо у шкафа с двумя единственными вешалками. Непосильная, оказывается, задача — дойти до спальни, раздеться и упасть в обьятья к любимому человеку. Но Чуя каждый раз стискивает зубы, прячет дрожь в руках и красные глаза за длинной чёлкой, терпит. Терпит, пока не заберётся в большой футон на двоих, пока не обнимет родного самоубийцу в бинтах, пока не позволит себе беззвучно поплакать. Чуя никогда не говорит, почему плачет, никогда не жалуется, никогда не пытается ничего изменить: он не из тех, кто способен обыграть стратега его же оружием. Но Дазай знает, о чём он плачет.

***

Нервный выдох, несмелый стук в дверь кабинета Мори Огая под пристальные взгляды охранников; белоснежный оскал в глубине помещения — в тени, в самом углу. Так встречает Чую босс Портовой Мафии. Каждый вечер. — Как Дазай поживает? — начинает разговор черноволосый мужчина, зная, на что давит. — Он редко ко мне захаживает. Наверное, ты здорово его выручаешь по работае, да, Чуя? — Дазай в полном порядке; я думаю, не появилось надобности, потому и не заходит к Вам, Господин Мори. — монотонно рапортует вошедший, сжимая руки в черных перчатках в кулаки. Не сдержался — опрометчиво. Кулаки прекрасно видно. Значит, ему достанется. Бессмысленная сценка, которой начинается каждый визит к почтенейшему боссу. Чуя не какой-нибудь уважаемый член Исполнительного Комитета, не такой, как все остальные,  нет; он — ручная птичка главы организации. Его участь — каждый вечер чувствовать на затылке тяжёлую руку, больно сжимающую волосы. Его участь — задыхаться от вязкой жидкости в горле. Его участь — сидеть на коленках рядом с боссом и исполнять любые его прихоти. Чуя не свободен, у Чуи есть хозяин. И как любой "ручной" птичке, ему достаётся за неповиновение или злость. Как только уставший рыжий юноша проходит вглубь кабинета, всегда тяжёлыми железными ставнями блокируются окна и двери, из коридора слышны отдаляющиеся шаги охранников, знающих свой приказ. Им не велено разглашать любые догадки; что уж там, им не велено думать. Одновременно с этим всегда исчезает Элис — если её не было, она даже не сунется, если была, то вне зависимости от её слов и действий она в ту же секунду исчезнет. Тишина. И ели заметный подзывной жест пальцем. Начинается творческий процесс, безусловно. Что бы такого сегодня сделать с Чуей? Надо постараться. Ошейники, плётки, верёвки, кляпы из тайного шкафа за книжной полкой испробованы уже много раз. Любые виды рукоприкладства — серьёзно, не заходите в этот кабинет вечером. Истошные хриплые крики; стеклянные голубые глаза, похожие на мёртвые, так старательно пытаются не смотреть на себя или Огая. Может и правда, попытаться сдохнуть сейчас? Тщетно. Мори не глуп, он врач. Так просто игрушку он не убьёт. К тому же, такую очаровательную голубоглазую, терпеливую и прекрасную, звучащую невиданным музыкальным инструментом игрушку. Как хорошо настроенная скрипка. Или нет, больше подойдёт арфа. Знакомые струны. Дёрнешь некоторые — закричит погромче. Дёрнешь другие — стиснет зубы и помолчит. Даже когда звука больше нет и голос сорван, музыкант силится получить ещё хотя бы одну пленительную ноту. — Чуя... Ты на меня -... — Начинает хрипеть с одышкой и садиской ухмылкой на лице Огай — физический труд требует больше воздуха. — Не смотри так злостно. Ты должен знать, что бывает... За проступки. Стеклянные глаза впредь не в состоянии таковыми оставаться, дабы создавать маломальскую защитную реакцию для нервной системы. Чуя жмурится, как ребёнок, с большим усилием переворачивается на бок. Закрывает лицо ладонью в ссадинах, съёживается и старается не заплакать. Редко же такое удаётся увидеть. Слёзы от усталости, слезы от бессилия. И, наверное, от боли. И вроде никогда никто не разглашал об этих вечерах, да и не знал напрямую. Но те, кто хоть раз видел вспыльчивого Бога Гравитации в какой-нибудь час ночи у себя на коленках, без слов, способны всё понять. Что там ради себя, Чуя ради какого-нибудь другого человека никогда бы такого не терпел. Сбежал бы, совершил бы самоубийство, убил бы Огая — неважно. Вылетел бы из клетки прочь. Но Дазай — больше, чем какой-нибудь человек. Чуя будет делать то, что велят, иначе и Осаму тоже у него заберут. Главное, чтобы сам Дазай не вздумал появится за дверью. Кашель. На полу остаётся кровавый след. — Оста... Остановитесь, Господин Мори. — тихо бормочет юноша. Адресат не слышит, бьёт и смеётся. Сил... больше нет. ...Щелчок замочной скважины, тяжёлые шаги. Давно заполночь; ставни у двери открыты. — Господин Мори, я к Вам с подарком. — Выстрел.