Аквамариновые брызги

      Медуза не знала, почему она его послушалась. Но как только на небе показалась первая звезда, она приказала служанке натереть её тело маслами, собрать волосы в высокую причёску и принести корзинку с оливками, цветами и амфору вына.       — Возвращайся пораньше, — Кето поцеловала дочь в лоб, и внимательно вгляделась в её лицо. — Завтра у нас много дел.       — Да, — девушка безразлично кивнула и повернулась к медному зеркалу, внимательно, будто впервые разглядывая отражение в нём. — Мама, а я очень красивая?        — Очень-очень.       — Я хочу всегда быть красивой. Красивым легче живется. Прихоть красивых — это закон, а желание — приказ. Разве не величайшее счастье родиться женщиной? Мужчины правят миром, но мужчинами управляем мы!       — Тебе рано так говорить. И в вообще, такие мысли лучше держать при себе, и пусть защитят тебя Боги, если твои слова услышит мужчина.        — Вздор, — Медуза раздражённо сбросила со своего плача мамину руку и порывисто встала на ноги, взволнованно подошла к окну. — Женщины лучше мужчин! Или Афина — моя любимая богиня — не доказала, что женщине подвластная даже война — святая стихия мужчин, став её покровительницей?       — Женщина, если хочешь знать, моя милая, — это и есть война. Вечная война. Мы всё время сражаемся со своими мыслями, своим телом, с миром, за себя, против себя, против всех и за всех. Страшно быть женщиной — мы не знаем гармонии, но создаем её для других. Мы дарим жизнь тем, кто её ненавидит и призирает. Медуза, мы прокляты, но только самые сильные сделали это проклятие оружием.        Девушка ничего не ответила. Стоя у открытого окна, она вдыхала повечеревший город.        Он уже успокоился. Ещё не уснул, но затих.        Мощённые пыльные улицы, разгорячённые за день солнцем и подошвами, опустели. Приземистые дома горожан и богатые, утопающие в пышных чёрных садах и виноградниках особняки чиновников зажгли свои окна светом лампад и свечей. Купцы закрыли створки своих лавой, спрятали товары. Базарная площадь не была больше ульем с потревоженным роем покупателей. Там, где ещё несколько часов назад кричали, спорили, продавали и покупали люди, теперь слонялись бездомные кошки.        Где-то из-за горизонта слышался рев отары и лай собак. Пастухи спешили загнать овец обратно в стойла, чтобы никто не достался, осмелевшим по ночам волкам.        В доме Ликофрона играли флейты, барабаны и арфы. Жрец любил музыку, и весь город знал, что у первосвятителя богов есть рабы, которые музицируют и поют для него каждый вечер. Городские зеваки, пьяницы, и не боящиеся получить нагоняй от матерей дети, обычно, толпились под окнами Ликофрона, слушая чистую и тонкую музыку.        Селена-Луна ещё не успела подняться высоко в небо, и сейчас сверкала своим серебряным венцом над самыми пиками гор. Несколько маленьких ярких звезд прорезались сквозь тёмно-серое покрывало небес и уединённо мерцали на его, ещё по-вечернему пустом куполе.        Медуза отпрянула от окна. Ей отчаянно хотелось смотреть на город ещё, дышать им, проникнуть. Он был частью её, а она его. Она любил каждого жителя, каждое дерево, каждый камушек. Каждый вдох и выдох. Она не причинит своему городу зла. Никогда. Она пойдёт ради него на любые жертвы. Она не будет красивой. Она уедет прочь, выйдет замуж. Пусть только озеро Тританиды беспечно кутается в серый туман, пусть мирные звёзды и яркое солнце освещают улицы города её предков, и её потомков.        — Мне почему-то стало грустно, — девушка отошла от окна и накинула на голову полупрозрачное синее покрывало. Взяла в руки корзинку.        — Вечер всегда наполнен грустью… Или опасностью.

***

       В храмах всегда светло. Горят факелы, лампады, плошки с маслом, дымятся в курильницах угольки и благовония.        Все рабы и жрицы храма ушли, и Медуза с большим удовольствием приклонила колено перед статуей Афины, положила к её ногам корзинку с дарами.        — Какой прекрасный храм построили в твою честь, о Паллада, мои предки, — девушка провела рукой по высокой тонкой мраморной колоне. — Как бы я хотела хоть немного походить на тебя. Твоё грозное величие, твоя мудрость, твоя сила… Ты сама решаешь свою судьбу. Ах, как жаль, что мне не стать твоей жрицей!       В открытую дверь украдкой заглянул влажный вечерний ветер. Колыхнул пламя светильников, цветочные гирлянды. Следом за ветром в зал прошмыгнул отголосок музыки из дома Ликофрона. И на мгновения статуи ожили. Их тени затрепетали, скользнули по гладкому узорчатому мрамору стен и пола. Переменились в лицах мозаики и фрески.        В этом мгновении было, сколько волшебства, сколько торжественности и таинственности, что голова у Медузы пошла кругом, а воздух закупорил лёгкие. Девушке показалось, что золотая статуя Афины улыбнулась и указала пальцем на стоящие в углу копья — те самые, которые вчера ночью она несла с подругами в храм.        Медуза громко рассмеялась, схватила одно из них, распустила волосы и, сняв из мраморной Ники оливковый венок надела его себе на голову. Музыка, будто по волшебству заиграла громче и чётче, ритм из нежного и переливчатого перерос в дикий, надрывный.        Девушка поклонилась Афине, потом преклонила колени перед каждым божеством и произнеся заветное: «Во славу Олимпийцев!» пустилась в пляс.        Этот танец она знала с детства.        Выучила в тот день, когда Медуза отринула других богинь — покровительниц женщин — и объявила, что до самой своей свадьбы будет служить Афине. Кето отвела её в храм и приказала жрицам научить маленькую Медузу всему, что они знают и умеют.        Медуза танцевала самозабвенно. Для себя и богов. Не подхлёстываемая желанием кому-то понравиться, или произвести на кого-то впечатление, она поднимала руки к небу, позволяла лунному молоку разливаться по своей коже, отблескам огня путаться в волосах, а ветру раздувать юбки и целовать лодыжки.        Она смеялась, подпрыгивала, падала на пол и снова вскакивала. Теряла дыхание, теряла ориентиры.        Вдруг музыка прервалась и из тёмной глубины зала послышались хлопки:        — Это было потрясающе!        От неожиданности Медуза вскрикнула, и перехватила древко копья, направляя его острие в ту сторону, откуда слышался мужской голос:        — Выйди в свет, и пусть Афина покарает того мужчину, который оказался ночью в её храме.        — Эта верно. Моя племянница не отличается терпеливостью.        Он вышел из тени. Те же плечи, руки, нос, подбородок, глаза. Но в храме всё выглядело по-настоящему, и пелена магии пала с глаз Медузы:        — Что Посейдону нужно в этом святилище?        Мужчина громко рассмеялся, и точно солёная волна затопила храм. Огромные пенные валуны разбились об вековые стены и покорными псами легли к его ногам.       — Я пришёл к тебе. А ты явилась на мой зов.       — Я принесла дары Афине.        — Разве не я сказал, чтобы ты это сделала сегодня?        Медуза сделала несколько шагов назад, периферийным зрением отмечая как далеко дверь.        — В ночь нашего знакомства я сказал, что смертные тебя не достойны, а я не смертный. Пойдём. Я одарю тебя, ты будешь жить вечно.        Что-то внутри кричало: «Беги!», но гордость, подстёгиваемая тщеславием, приковали девушку к полу и, превозмогая страх, она поинтересовалась:        — А что ты хочешь взамен? Даже Зевс не смог сделать своего сына бессмертным.        — Я не обещаю бессмертие, я обещаю вечную жизнь.        — Это одно и то же, — Медуза рассеяно повела плечами. — Или нет?        Он снова рассмеялся, но уже по-другому.        — Ты ещё такое дитя. И зачем ребенку такая красота? Такие волосы? Такие глаза, фигура, грудь? Я сделаю тебя богиней, подарю море, или океан, или пучину. Над чем бы ты хотела властвовать?        О, Медуза хотела быть владычицей! Она родилась дочерью царя! И он об этом знал, увидел, разглядел в юном сердце.        — А взамен? Ты ничего не просишь взамен? Хочешь мой город? Корону отца? Золото?        — Земли, богатство… Они принадлежат Форкию, не тебе. Ты можешь мне предложить только одно — красоту, которой временно обладаешь. Для таких, как ты, всё проходит, и с годами вы увядаете. Твои прелести увянут, волосы поблекнут, выцветут глаза, одряхлеет кожа. Никто из мужчин не посмотрит на тебя так, как ты любишь, чтобы они смотрели. Нет, нет, не плачь, — две крупные слезы скатились по разгорячённых после танца щеках, и Посейдон сделал шаг вперед, протянул руку. — Я предлагаю тебе выход.        — Мне не нужна вечность без красоты!        — Мне она тоже не нужна без твоей красоты. Пойдём со мной. Будешь госпожой.        Девушка затаила дыхание. Соблазн был велик. Он — Бог. Могучий повелитель водной стихии, он сильный, поглощающий мужчина, с ним она может быть безвременной, непокорной, свободной. Но она Медуза — дочь Форкия и Кето, потомок хтонических божеств. Она царевна своего народа, и всё ещё служительница Афины. Она хочет, она бы всё оставила, и пошла за ним. Не потому что он Бог, владыка, второй после Зевса. Нет, она бы пошла за ним, потому что он готов всё отдать за её красоту, потому то он сумел её укротить.        — Я не могу, — копье с громким стуком выпало из рук девушки и покатилось к ногам статуи Афины. — Я так хочу, но не могу. У меня долг, понимаешь? Папа, мой народ. Они все на меня рассчитывают. Это предательство вечность будет стоять между мной и покоем. Я слишком малодушна.        — Это глупо.        — Глупо тебе было обращать на меня внимание! Я не стану любовницей! Мне уготована другая участь! И в следующий раз, думай, какие предложения ты, делаешь, кому и в чьем святилище. Она, — палец с крупным кольцом на нём взлетел вверх, указывая на статую Афины. — Она будет недовольна. Ты оскорбил и её честь!        — Во-первых, не забывай, с кем ты говоришь! — глаза Посейдона потемнели, штормовое море заплескалось в их глубинах. — Твоя шейка слишком тонкая, сломать её этими руками — проще простого. А во-вторых, запомни — у неё нет чести! Она обманщица! Она родилась противоестественным способом. Она не ценит преданости. Никогда больше не смей превозносить это отродье в моём присутствии.        Медуза враз забыла обо всём! Страх исчез, и её лицо перекосили презрение и злоба. Девушка бросилась на пол, схватила недавно брошенное копье, и сжала его древко до белых костяшек:        — Отрекись от своих слов! Я не позволю тебе осквернять её храм. Не позволю твоим словам накликать её гнев на мой город.        — Чушь! — Посейдон отмахнулся от царевны, как от назойливой мухи. И опустился на пол, пригубил из принесенной Медузой амфоры вина. — Вкусное.        — Отрекись от своих слов. — Девушка сделала шаг вперед и приставила медный наконечник к шее бога.        — Ты же знаешь, что меня невозможно убить? — он дальше пил вино и закусывал его оливками. — Почему люди тогда выбрали именно её дар? Олива некрасивое дерево, а его плоды быстро портятся.        — В любом случае она полезнее, чем тот солёный источник, который ты выщербил из скалы! — Зло выплюнула Медуза и выбыла амфору из его рук. — Уходи! И больше никогда не возвращайся! Я запрещаю тебе появляться в моём городе, запрещаю, осквернять святилище моей богини, запрещаю делать те предложения, которыми ты оскорбил меня раньше.        — Это всё из-за неё? — Посейдон надменно кивнул в сторону статуи. — Не старайся, она не оценит.        — И из-за неё тоже! Уходи. Приказываю!        — Ты глупая девчонка! — его фигура вдруг начала увеличиваться, во все стороны хлынула осязаемая энергия, затрепетали огни и потухли. Комната наполнилась солёным воздухом, а потом Медузе показалось, что кто-то толкнул её под воду, вышиб из груди воздух, и она начала тонуть. — Я бы отступил. Я не Зевс!        Было больно. Очень. Холодный пол, его тяжёлое тело, невозможность защищаться и дышать.        Она кусалась, била его руками, ногами, выдирала клоки волос, царапала лицо, руки, всё до чего доставала.        Медуза знала, что боги бывают жестокими. Знала, что они много раз насиловали девушек. Но не её, не в храме их покровительниц.        — Прошу, — едва шевеля губами, прошептала девушка. Пальцы нащупали золотую ступню богини, сжали ремешки сандалии, когда было особенно больно. — Афина, прошу.       Ответа не было. Было лишь тяжёлое тело, слёзы, измазанный кровью подол, стыд и ненависть.

***

       — Я не хотел, — Посейдон протянул девушке неясно откуда взявшуюся большую ракушку до краёв полную воды. — Умойся. — Девушка не шевельнулась и он поставил ракушку у её ног. — Ты сама виновата. Зачем вспомнила наш спор про Афины?        Медуза ничего не ответила. Прижавшись к холодной ноге статуи, лишь смотрела невидящим взглядом, на фреску, где был изображен спор между богами.        — Я потерял над собой контроль, но это вина смертных — мы такие, какими вы нас рисуете. Наши характеры, привычки, поведение — последствия ваших видений. Мы зависимы от вас, не меньше, чем вы от нас.        Она снова промолчала.        — Меня ждут дома. Пойдём со мной. Я сделаю всё, что обещал. Городу и родителям такая ты уже не нужна, а мне нужна.        Тишина.        — Мне пора идти. Ты всегда можешь найти меня у воды. Приди, коснись волны, позови, я явлюсь.        Посейдон поднялся на ноги, провёл тёплой ладонью по её волосам, пропуская тяжёлое золото волос между пальцами, коснулся щеки, щёлкнул по носу.        — Твои глаза присвоили себе мою воду, а я взял тебя. В мире богов это справедливый обмен. Я буду ждать тебя, Медуза.        Он исчез, ушёл в сырой туман вечера, растворился в поздних сумерках, оставив только ненависть.        Медуза сжала зубы, до боли, до желваков на лице.        — Почему ты меня не защитила? — девушка вскочила на ноги и истерично затрясла статую Афины. — Я такая плохая? Почему?        Последние слова мерзким эхом отбилось от высоких стен храма и укатилось куда-то ввысь.        Медуза устало опустилась на пол и забилась в рыданиях. Болело не тело. Болело что-то внутри.