Казалось...

Дружба длинною в жизнь — как-то так можно было описать их со Стасей отношения. Паша Князев не помнил тех моментов, когда Стася не заполняла собой всё его жизненное пространство. Казалось, Трубецкая была рядом всегда — шла рядом вприпрыжку, подавала очередные безумные идеи и упорно пыталась доказать, что монархия лучше коммунизма. Казалось, Стася всегда писала ему в три ночи, упрашивая оценить очередную её историческую статью. Паша историком не был, и более того, историей никогда в принципе не увлекался, считая весь этот нескончаемый поток правителей и дат слишком сложным и нудным, но он не помнит ни единого момента, когда бы он написал в ответ «я не буду делать этого». Паша всегда читал, и, хоть зачастую не понимал ни слова, писал своё впечатление. Казалось, Стася всегда была рядом, когда нервы были оголены, а сам Князев трясся в уголке от очередного срыва по поводу учёбы или отношений с родителями. Стася не была психологом, и не знала, что надо говорить, как надо говорить. Но всегда как-то говорила то, что помогало. Несла успокоительные, каждый день трепала по плечу, спрашивала — «ты в порядке?» — и долго-долго смотрела в глаза, смотрела так пристально, что соврать было просто невозможно. И Паша не помнит ни единого раза, когда он лгал. Казалось, в жизни Князева всегда были политические дискуссии на темы, какой политический строй лучше. Встретились два одиночества — монархистка и коммунист, и вроде одни других задавили давным-давно, но Паша со Стасей ужились как-то. Казалось, что их отношения — какой-то сюр, и Паше иногда было до боли в животе смешно, когда он здраво оценивал ту или иную их выходку. «Послушай, Стась, это же бред», — казалось, эта фраза была уже своеобразным «Привет, как дела?» или «Спокойной ночи». дошло до того, что Паша, будучи атеистом, начинал всевозможно благодарить высшие силы, когда Стася соглашалась, что идея действительно бредовая, и чуть ли не молился на то, чтобы всё было нормально, когда Трубецкая бросала «А, ну и чёрт с тобой, сама справлюсь», и исчезала за дверью. Стася смотрела всегда как-то по особенному, так, что Паше либо плакать, либо смеяться хотелось. Говорила много, быстро, как и все в семье Трубецких, но Паша слушал всегда, анализировал каждое слово, чтобы ненароком не пропустить предложение поменять общественный строй. Стася была безумна — но в меру, настолько, чтобы уравновешивать излишнюю педантичность Князева, подталкивая его на безбашенные поступки. Через много лет общения они начали понимать друг друга без слов. «Ментальный мессенджер», как называл это Коля, Стасин брат. Паша смеялся с этого всегда, но на самом деле, так ведь и было — другому объяснению странные переглядки со Стасей объяснить было нельзя. Да ему и не хотелось. «Мы друзья», — всегда с улыбкой говорили они, когда другие спрашивали о их взаимоотношениях. Да, друзья, лучшие, самые, черт возьми, лучшие-крепкие-и-прочие-вытекающие. Ярлык повешен, больше не нужно. «Мы друзья», — шептал поначалу Паша, отгоняя мысли о том, какая же всё-таки Стася красивая. «Мы друзья», — повторял он, когда Трубецкая брала его за руку. «Друзья», — проносилось в голове, когда Стася на радостях чмокала его в щёку. Говорят, ко всему привыкаешь, все притирается — вот и у Паши за столько лет притёрлось, и ярлык «друзья» действительно стал для него правдив. Стася всё так же смотрела, всё так же за руку брала, всё так же иногда чмокала, и Паша действительно без задней мысли и сарказма называл её подругой, потому что так принято, так удобно и так обоим комфортно. Хотя, если посмотреть критично, дружбой это отнюдь не было. Казалось, Паша всегда перебирал Стасины кудрявые волосы перед сном. Казалось, Паша всегда улыбался, видев Стасю на их кухне, когда возвращался из универа или с подработки. Казалось, Паша всегда чмокал её по поводу и без. Казалось, Паша всегда был согласен одновременно со всеми и с никакими Стасиными идеями и предложениями. Казалось, семья Трубецких всегда принимала его как родного. Казалось, два повешенных совсем рядом флага — Имперский и СССР — всегда были частью Пашиной жизни. Казалось, Стася всегда была частью Пашиной жизни. Казалось, Паша всегда называл свою безграничную любовь к этому кудрявому недоразумению в черной водолазке дружбой.