Стоп. Подожди

хироши чувствует себя колизеем — не в смысле знаменитым и древним, а таким же разрушенным, опустевшим. господи, какое же ты ничтожество, — читается в глазах тех, кто должен был быть его хранителями, и кто, как считал хироши, ими и были. небо в груди мечется из крайности в крайность, от абсолютного нуля до пламенного тартара. хироши то знобит, то сжигает изнутри. святая мария, это невыносимо. противника вонгольского наследника уводят вендиче, «хранители» так и не находят брата, за которым и пришли, а до больницы хироши в сознании не добирается — восемь переломов, кровопотеря, ожоги. недооборванные недосвязи с недохранителями горят, словно кислотой политые, по ним проносится чужой триумф и ещё множество не предназначенных ему эмоций у хироши нет аритмии, но сердце заходится в поломанной грудной клетке, в глазах на секунду буквально темнеет, а потом в его медицинской книжке появляется запись о двух клинических смертях одна за другой с перерывом в три минуты. отец почти доводит до третьей. спасибо, padre, но он и так прекрасно помнит, что ни на что не годен. хироши спрыгивает босыми ногами на больничный пол и прямо так выбирается на улицу. япония — страна самоубийств, намимори полнится отчаянием, а за городом как раз высится скала, с которой раз в год кто-то да прыгает. хироши бежит, позволяя интуиции вести его обходным, безлюдным путём. снизу, там где когда-то была речка, сейчас лишь острые камни — не откачают. стой, придурок! — в последний момент хироши отдёргивают от края, за шкирку, как кутёнка какого. чужие руки обхватывают парня за пояс, словно удерживая от непоправимого. мелкий, какого ёкая?! — рассекречивается спаситель. а вот и братец нашёлся, — с неуместным, истерическим каким-то весельем думает хироши. у тсунаёши небо бушует, тоже разделившееся на две части — отвратительно сладкое и штормовое, внушающее странное уважение и веру. спокойнее всего в сердце шторма, не так ли?