Часть 1
3 января 2021 г., 13:10
Я был влюблён в него со средней школы. Он всегда помогал мне с учёбой и провожал до дома, носил мой рюкзак — мне казалось, что лучше человека найти невозможно: такой он был добрый, отзывчивый, тёплый…
Всё изменилось в старшей школе.
Вернее, изменился он, а я так и остался глупым влюблённым мальчишкой.
Когда я увидел его имя в списке нашего класса, то был вне себя от счастья. В первый же день он сел рядом со мной и начал рассказывать о своих выходных, проблемах с родителями и о том, что вчера сбежал по глупости из дома. А я слушал и слушал, глазея на него, как преданный щенок. Лучше и быть не могло.
А потом он познакомился с парнями из параллели.
Их привычки заполняли его, как яд. Он стал носить чёрную одежду и подводить уголки глаз — и это ничего; он совсем исчез с занятий — и это тоже можно понять. Но я видел, что меня больше с ним нет и что ему не хочется со мной здороваться.
К концу месяца он уже меня не замечал. Я скользил поодаль, как призрак, и смотрел, как ветер треплет его волосы, а тень очерчивает края ожесточённого рта. Я выискивал момента, чтобы сказать ему — слова были готовы, вертелись на языке, — сказать что-то, что должно было его вернуть и оживить.
Я совершил ошибку.
Стоило подождать ещё, стоило.
Мне казалось, я смотрю на себя со стороны, будто с далёкого берега:
— Я люблю тебя! — слова выходили туго, и его друзья обернулись вместе с ним. — Люблю!
Людный коридор затих.
— Что? — криво усмехнулся один из его новых друзей и неуверенно глянул на остальных: поддержат или нет?
— Пацан спятил, — кивнул другой, и губы изогнулись в хищной улыбке. — Он любит, слыхали? Как ты не рассказывал о таком поклоннике, Джин?
Я слушал их вполуха. Мне было всё равно, что они говорят; Джин же молчал. Лицо его потемнело, и на секунду — может, показалось, — он посмотрел прямо мне в глаза. И это был полный растерянности взгляд.
Затем он пропал, как мираж. Джин прищурил глаза и оскалился. В горле зарождался глубокий хохот.
— Ты?.. — еле слышно спросил он и рассмеялся, загромыхал в полную силу. — Ты!
Его друзья облегчённо поддержали смех. Коридор содрогнулся.
Ноги едва держали меня.
— Так ты из этих? — издевательски протянул Джин, подуспокоившись. — Ты давно странный какой-то.
Компания напряглась.
— Вы знакомы? — шепнул один. На щеках Джина проступил румянец, и он ответил куда более злостно:
— Едва! Какой-то идиот из класса.
В груди похолодело.
— Не говори так! Мы же были друзь…
Челюсть пронзила резкая боль. Я отшатнулся, прижимая ладонь к щеке, ничего не понимая и не разбирая. Смеющиеся голоса потонули в шуме, глаза заслонила пелена.
Чьи-то руки (позже я узнал их, о, невозможно, чтобы я не узнал) ухватили меня за ворот и встряхнули, как тряпичную игрушку. Он говорил и тряс, и прошло время, прежде чем я стал разбирать его яростное шипение:
— Чёртов лжец, выдумщик, — Джин вздёрнул руки, и ворот врезался мне в шею, — мы никогда не были друзьями, слышишь? Никогда!
Грудь сдавило, будто железным обручем. В глазах стало горячо, больно, я перестал видеть коридор. Тогда же Джин швырнул меня на пол и отступил.
— Не хнычь! — бросил он, и его друзья загоготали. Кто-то тронул носком ботинка мой висок и приподнял голову.
— Вон как его сморщило, — смех доносился со всех сторон, — тебе сколько лет, малыш? Где твоя мамочка?
Первый удар был в живот — я запомнил его ярче других: вдруг стало трудно дышать, и всё кругом загремело, оживилось, как будто схлынула какая-то лавина (но это лишь подходили, чтобы ударить меня, новые и новые люди). Потом я уже слабо чувствовал удары — казалось, лапы неведомых птиц топчут и рвут меня. Почти как сон — больной и лихорадочный.
На грани отключки я услышал его сквозь гул в ушах — услышал его родной голос:
— Хватит. Ещё проблемы будут.
Люди стали отходить, а Джин склонился надо мной и чуть слышно пробормотал:
— До встречи, Чонгук.
Не помню, как всё кончилось, как долго я лежал в этом коридоре. Рядом были люди, я слышал это, однако никто не пытался мне помочь. Я лежал, а боль возвращалась в моё тело, вспыхивая тут и там.
Последнее, что я увидел перед темнотой — лицо учителя, бегущего ко мне со всех ног.
***
— Кто это сделал, Чонгук? — Мама смотрела мне в лицо и плакала. Её холодные пальцы гладили щёки, слёзы падали на лоб, и она всё спрашивала одно и то же, не переставая. — Мы не позволим этим тварям уйти, нет! — Папа ходил за её спиной, рассерженный, но и беспокойный. Иногда он останавливался, чтобы подержать меня за руку, но отпускал, когда я снова отмалчивался на вопросы. — Ты должен сказать, чтобы мы их нашли. Расскажи, что случилось, Чонгук, — отец с надеждой глянул на меня, — кто это сделал? Я прочистил горло — родители так и уставились на мой рот. — Я… просто упал. Мама отчаянно и высоко вздохнула, и доктор вылетел вперёд неё, ещё сжимая в руке бинт. Он был похож на пророка, поднявшего в воздух свиток. — Упал? — его глаза сверкнули. — Трещина в челюсти, сломанные рёбра и нос, вывихи — не лги и не защищай своих обидчиков. Скажи, как есть. — Но я правда упал. — Невозможно, тебя нашли в школе… Кто-то из учеников? Назовёшь имена? Родители вновь посмотрели на меня с надеждой. Стало тяжело дышать, к горлу подкатил ком. — Я упал, — прошептал я и уронил голову на грудь, — просто упал. Наступила тишина. Доктор тяжело вздохнул. Скрип его ботинок исчез за дверью палаты, и родители проследовали за ним. — Так нельзя, — говорил он, наверно, подкрепляя слова серьёзным взглядом, — если мальчик не сознается, придётся записать эту чушь. — Мы поговорим с ним, — сейчас же ответил папа. — Может, сейчас он напуган, — вторила мама, — потом он… скажет… А я знал, что нельзя ничего и никому говорить.***
Весь месяц, что я не был в школе, я трясся, боясь, что кто-то всё же расскажет за меня личность нападавшего — но никто не сказал. Я вернулся, и люди смотрели на меня с презрением. Другие — сторонились, будто боясь перенять моё проклятие. В первый же день компания Джина поймала меня за школой. Он молча смотрел за ними издалека и теперь останавливал их издевательства гораздо раньше — учился на ошибках. Они стали почти незаметны и иногда даже не били: закрывали в кабинете, резали рюкзак, отбирали телефон. Я мог бы сказать — но молчал. Терпел. Терпел всё, что они вытворяли, и никогда не плакал. Вскоре я не мог плакать даже дома и даже когда пытался вспомнить, как это. Мне было душно, и к горлу подкатывал ком, но слёз больше не было. Я искал способ избавиться от этого, и я его нашёл… К весне мои руки и ноги покрылись шрамами. Сложно сказать, какие из них делал я сам. Хорошо, что родители не замечали, пропадая за работой с утра до ночи; хорошо, что они не волновались об этом. Весна должна была принести мне счастье. — Хочу забрать документы и перевестись в другую школу, — отрапортовал я в кабинете директора. Сколько раз я повторял это у себя в голове! — Почему? — директор наклонился ближе к столу. — Разве тебя кто-то обижает?.. Преподаватели жалуются, ты почти не ходишь на уроки. Он изо всех сил выдавливал беспокойство, но я слышал фальш: директор прекрасно знал, что происходит, но не пытался защитить. Один из друзей Джина был его сыном. Я улыбнулся. Всё, как репетировал: — У меня всё отлично, спасибо. Хочу школу поближе к дому, а то трачу слишком много времени на дорогу и всюду опаздываю. — В таком случае, тебе нужно привести родителей. Я похолодел. — Что? Зачем? — Мы всё с ними обговорим, — развёл он руками. — Но они работают допоздна! — голос дрогнул. — Не могу я сделать это сам? Мы уже всё обсудили. — Сожалею, но ты ещё несовершеннолетний, Чонгук. Твоим родителям придётся взять отгул. Или, может, они захотят позвонить по телефону? Всё пропало. Руки дрожали, горло вновь сдавило от несуществующих слёз. Каждый шрам, вся кожа горела. — Чонгук? — Да, — глухо ответил я, — они позвонят по телефону. Директор хотел спросить что-то, но я вылетел за дверь. Я нёсся сквозь школьные коридоры, пока не ощутил ледяной порыв ветра на лице и не остановился. Лил дождь, на улице не было ни души. Я знал, чего хотел. Я думал об этом каждый раз, когда приходил в школу, и эта фантазия убаюкивала меня. Даже теперь она приносила мне терпкую, пронизывающую радость. Я ничем не управлял. Мне не за что было цепляться. Не это ли свобода, о которой все говорят? Я взобрался по чёрной лестнице. Одежда моя совсем промокла, рюкзак тянул вниз, и я уже хотел сбросить его, когда вспомнил о дневнике. Об этом самом дневнике, в который сейчас пишу. Что я, не заслужил? Не заслужил оставить свою жизнь хоть где-то? Не любил я, что ли? Не дышал, как другие? Я виноват, что ты меня отшвырнул? Что я стал тебе не нужен? Почему ты не говорил со мной, почему ты не замечал меня, почему ты смотрел на них, когда они меня били, и нисколько не мешал им? Почему ты не поднимешься ко мне, почему ты не… — Что ты делаешь? Промокший паренёк вздрогнул и выронил из рук тоненькую книжку. Завидев человека, он сейчас же вскочил на бордюрчик и ощерился. — А ты что делаешь? — прохрипел Чонгук. — Здесь, со мной? — Не делай глупостей, — Джин медленно поднял руки, — я всё тебе объясню, только спустись. — Это зачем? Он промолчал. — Ты боишься потерять игрушку, — Чонгук усмехнулся, но из глаз его хлынули слёзы. — Она сломалась, Джин. Ты её сломал. А я тебя ненавижу, — сказал он и застрясся, то ли всхлипывая, то ли смеясь, — как я тебя ненавижу! Джин испуганно распахнул глаза. Колени подкашивались. — Ты мне нравишься, — еле слышно прошептал он, — нравишься, — громче. — Но ребята бы… Они… Они бы сделали со мной то же самое, понимаешь? Я не мог… — Лжец! — оборвал Чонгук, и Джин вздрогнул. — Это правда, — слабым голосом ответил тот, — пожалуйста, перестань. Чонгук отвёл взгляд, становясь почти равнодушным. — Правда, да? — Конечно, — Джин осторожно подступил ближе, — я люблю тебя, Чонгук, — ещё шаг, — только спустись ко мне, давай… Чонгук вдруг встряхнулся и поднял глаза на распростёртую ладонь. Слёзы высохли, он был совсем спокоен. Встретив перепуганный взгляд Джина, он улыбнулся и твёрдо выговорил, не отворачиваясь: — Да пошёл ты к чёрту, Ким СокДжин. Чонгук закрыл глаза и легко, будто от ветра, качнулся назад. Истошный крик Джина быстро затух в шуме ливня. «Простите, мама и папа», — расходились чернила на мокром тетрадном листе.
