defeat

«Это была хуевая идея». Когда родители Енхо уезжали на уикенд с коллегами по работе, и весь особняк Со оставался в распоряжении их бандитской компании третьекурсников, у Марка появлялось плохое предчувствие. Оно выстреливало по-всякому: их дурной идеей сколотить в подвале звукозаписывающую студию и попасть на штраф за шум, паленой травкой с переблеванным ковром матушки, банальной попыткой самого Ли сварганить яичницу в четыре утра и сработавшей пожарной сигнализацией, – повод для волнения возникал на автомате, стоило только johnnyjsuh отправить в чат кодовое «выходные» и эмодзи с кружкой пива. Оно выстреливало – и Марк, плывший по течению, разводил руками: некоторые события он не в силах предотвратить, как бы ни хотелось. Он умеет их только расхлебывать. – Вы-ход-ны-е, – на ухо, четко – каждую букву: Енхо по-братски сжимает его плечо, тормошит волосы, отвлекая от залипания в телефоне. В этот момент импостер – «Бля, так и знал, что это желтый!» – закрывает двери в столовую и убивает его – белого микрочелика, не успевшего добежать до кнопки. «Defeat» красными буквами унижения еще какое-то время мелькает под закрытыми веками. Марк оборачивается и сталкивается с загадочно-довольной физиономией Джэхена. До конца перерыва еще минут десять или около того – самое то для общего сбора и накидывания идей; Марк в таких делах не особо участливый: от него под конец недели – мешки под глазами, тупая пустота в черепной коробке и зудящие мозоли на пальцах – от гитарных струн. А когда у их музыкального факультета случается общая лекция с театралами – безнадежное желание подрочить, а после скипнуть предупреждение, доводя полоску громкости до максимума. Ничего с его ушами не случится от этой сопливой песни: по правде говоря, он совсем не прочь пожертвовать слухом – лишь бы помогло. Лишь бы его лицо не преследовало во сне. – Предлагаю устроить чемпионат мира по эмонг асу, – Джэхен щелкает пальцами, отводит руки за голову и расслабленно откидывается на спинку стула – так, словно уже успел выйти из этого чемпионата победителем. – Справедливо. – Вы серьезно? Мы буквально устраиваем его каждый вечер. – А что плохого в стабильности? – в этот раз Тэен пасует, растекаясь прямо за партой: насколько Марк понял, тот спал сегодня часа три от силы, готовясь к зачету. – Жить становится как-то проще после одной-двух каточек. – Нет, – и Енхо вторгается железобетонно, качает головой, магнетизируя взглядом одну точку – точно впал в транс. – Нет-нет-нет. Отставить легкие пути. Жизнь – штука сложная, но и мы суки не простые. Давайте думать. Они отвлекаются на толпу девчонок, разразившихся хохотом на всю аудиторию. Постепенно народ возвращался и занимал места – Марк натянул капюшон ниже, сложил руки и спрятал лицо в складках худи: он запретил себе коситься в сторону последних парт, у которых что-то бурно обсуждала компания театралов. Донхек в самом центре – сидит аккурат на столе, его бедра опасно обтянуты узкими брюками, распластаны – мягкие и поразительно точеные; Марк сильнее стискивает в ладонях рукава, представляя на их месте чужие ноги. Енхо, сидящий рядом, ободряюще гладит его по спине. О безысходной влюбленности Марка Ли знал только он – Марк не прогадал, когда спьяну проболтался: остальные хены не умели держать язык за зубами от слова совсем. Безысходная – потому что таких, как Марк Ли – если не целый университет, то добрая его половина. Донхек не спрашивал, когда на поражение бил в сердце одним лишь своим присутствием. – Я чертов гений, – Енхо резко хлопает в ладони, и Марк вздрагивает, вяло поднимаясь. – Мы просто соберем народ и оторвемся, как в старые добрые. – Как в старые добрые позовешь парочку задротов с потока? – и Тэен ухмыляется, вспоминая о чем-то. – Чтобы они опять разбили любимый сервиз твоей мамочки? Не смеши. И, наверное, они ожидали чего угодно, но только не резко подскочившего и вставшего на стул Енхо. – Эй, народ, кто хочет оторваться у меня дома сегодня? – от бесчисленного множества взглядов ему самое время провалиться сквозь землю, но он воспринимает это как вызов – расправляет плечи и поднимает руку, сформировав пальцами рокерскую «козу». – А алкоголя на всех хватит? – Это не шутка? – Боги, чел, ты реально сделал… что? – Джэхен, некогда спрятавшийся под парту, бьется головой в попытке вылезти из-под нее. – Если ты серьезно, то я приду. Все резко стихают, смотря куда-то в сторону задних парт, а Марку от донхекового голоса хочется последовать чужому примеру и скатиться со стула, чтобы больше никогда не вылезать на поверхность. Возможно, превратиться в одну из песчинок, оставленных уличными кроссовками. Он сделал фатальную ошибку, когда во время перераспределения душ выбрал вселиться не в какой-нибудь речной булыжник, а в человеческого детеныша.

***

Сегодня вечером Донхек и его свора будут тусоваться у Енхо дома, а у Марка по-прежнему бревно – это тотемное животное. Сегодня вечером Донхек – в непозволительной близости. Может, им даже удастся посидеть на расстоянии вытянутой руки. От внутреннего голоса, исступленно озвучивавшего все это, несет таким голимым абсурдом, что Марку просто-напросто не хочется никуда идти – он бы и не пошел, наверное, если бы Енхо не просверлил в нем парочку дыр своими пытливыми, откровенно намекающими глазенками. – Даже Тэен идет. Видишь, как он болтается? – они караулят очередь в супермаркете, пока Тэен и Джэхен спешат за забытыми чипсами. – А это он даже еще не выпил. – Чувак, он почти не спал сегодня. – Его первым развезет. Ты только прикинь, че учинит?

***

«Это была абсолютно точно хуевая идея», – подумать, будто при виде такого Донхека он справится – с собою же: не будет пялиться слишком очевидно, не замолкнет, услышав заливистый смех из другого угла комнаты, в конце концов – не напьется. Все его самообладание – на дне покрытого испариной пластикового стаканчика. Подвешенный диско-шар стреляет прицельными вспышками на струящиеся рукава атласной рубашки, но Марк не уверен, что его ослепляют именно они – он думает о загорелой шее, обрамленной узким чокером, о виднеющейся ложбинке меж ключиц, о том, как заостряется мышца и выступает вена каждый раз, когда Донхек поворачивается в сторону. Даже на забитом людьми диване он умудряется сидеть расхлябанно, почти вызывающе расставив бедра и слегка прогнувшись в пояснице – недосягаемо; Марк рассматривает подлокотник рядом с ним, представляет, как закидывает на него свою пятую точку и подхватывает Донхека за подбородок, и ему становится так смешно и противно от самого себя, что он не замечает, как допивает все одним залпом. Недосягаемо – или хочется верить, что именно так. Когда, млея от жары и сладкого пара вейпов, Донхек расстёгивает верхнюю пуговицу и смотрит прямо на него (и эта пытка точно длится дольше тактичных трёх секунд), Марк все ещё чувствует себя аутсайдером: для того, чтобы решиться, ему не хватает откровенного донхекового кивка. Иначе говоря – чтобы все сделали за него. За него все делает Доен: невзначай касается чужого плеча, улыбается Донхеку самой заботливой и нежной, на какую только способен, даёт ему на выбор соджу или пиво. Доен Марку откровенно не нравится, но, оставь Донхек ему свой напиток, тот наверняка прикрыл бы его ладонью и никому не позволил бы закинуть туда цветную таблетку. Марк просто завидует – или ревнует – потому что у самого не хватает раскованности вести себя с Донхеком так же – непринужденно, ласково, обороняя от всего мира. В голове это рисовалось намного, намного проще. – Чел, он тебя хочет, – у Джонни на шее блестит свежий отпечаток чьей-то помады. Они курят уже по второй, потому что Марк, уйдя глубоко в себя, вообще не заметил, как добил первую – только обжёг пальцы. – В чем твоя проблема? – Тебе кажется, – Марк всячески старается не сталкиваться с чужим измученным выражением лица. – Он ведёт себя так со всеми. – Правда? Что-то я не замечал, чтобы он пялился на меня, как на последнего горячего парня планеты. И чтобы он столько раз поправлял волосы перед Джэхеном. Марк выбрасывает недокуренную, лбом тычась в сгиб руки: его мутит – от ударной дозы никотина вперемешку с алкоголем, от давления и непонимания, что делать – или от собственной трусости. От Донхека, которому жизненно необходимо было надеть именно эту рубашку и уложить волосы именно так. У них на двоих – взаимная подписка в инстаграме и обмен двумя-тремя сообщениями, посвященными общему преподавателю, и это дерьмо никак не сочетается с «он тебя хочет». С «Марк Ли мнет яйца 24/7» – вполне. Однажды Донхек отправил короткое «вау!!» под его акустическим кавером на «Nights» Фрэнка Оушена – Марк тогда провалялся в кровати полтора часа, думая над ответом, чтобы в конце концов просто поставить лайк на комментарий. – Остынь, – Енхо начинает разминать его плечи, вырывая на свет. – Я не боец ММА. Ты мне щас кости вывернешь. – Окей, тогда будь машиной, брат. Тормозни у дивана, на котором он сидит, и подкати, как умеешь. Только без своих приколов про разломы пространственно-временного континуума. Они возвращаются в дом – эпицентр голосов, дыма и углекислого газа: никто, даже сам Енхо, наверное, не предполагал, что на сомнительное предложение откликнется столько человек. В гостиной Марк садится прямо на пол, у стены: его излюбленное кресло уже занял какой-то левый чувак с потока, – и рефлекторно достает из кармана телефон, делая вид, будто увлечен происходящим на маленьком экране. Нет и Донхека на диване – вместо него сидит Доен, что-то вяло обсуждающий с другими театралами. Его рука прикрывает два стаканчика. Марк чувствует странную примесь – из нее он выделяет только ухнувшее куда-то в ноги облегчение. Разобраться в том, что намешал ему Енхо в первой стопке, было куда проще, если честно. – Только не говори, что ты опять собираешься играть в эмонг ас. От приземлившегося рядом Джэхена пахнет пивом вперемешку с подвыветрившимся парфюмом – Марк на несколько секунд задерживает дыхание, привыкая. Насколько он помнил, в последний раз тот успокаивал напившегося Тэена и вытаскивал его из ванны, чтобы уложить в одной из спален, заботливо поставив у изголовья тазик. В общем-то, он не собирался играть – насколько же это жалко и тупо: играть в игры на телефоне в разгар тусовки, – но палец уже механически тыкнул в нужную часть экрана. Разноцветные чуваки мирно летали в космическом пространстве его телефона. – Ничего страшного не случится, если я сыграю одну катку? – О, вы играете в эмонг ас? Марк не успел нажать на свободную комнату, когда страшное все-таки случилось. Зафиксировалось под боком, случайно задев бедро локтем и чуть не разлив содержимое стаканчиков, пряным, сладко-подвыпившим голосом облизало ушную раковину. Страшно красивое. – Донхек, ты тоже играешь? – Джэхен как ни в чем не бывало наклоняется ниже, прикладывается грудью к своим коленкам, высматривая чужое лицо. – О, ты принес выпить? – Ага. Хотел угостить Марка своим фирменным коктейлем, но он, кажется, занят, – Донхек демонстративно вздыхает, смотря на него укоризненно – Марк этого не видит, но чувствует половиной лица. Щеку точно обожгло преждевременным солнцестоянием. – Мы собираемся с парнями по вечерам и играем в дискорде. Но, если честно, уже не так интересно, да и времени много занимает. Вдох-выдох. От кончиков его пальцев по экрану разбегаются радужные волны. Донхек рядом – плечом к плечу, у него в голове гуляет ветер, в руках – напитки, готовые вот-вот расплескаться на клёвые джинсы с прорезями. Марк зависает на голых коленках: упади на них хоть одна капля этой адской янтарной смеси, он тотчас приложится к ним языком. Марк, протрезвевший на улице, кажется, снова вдребезги пьяный. – Угостить? – он вынуждает себя перевести взгляд на лицо, сделать своё же – как можно более непроницаемым, расслабить плечи, непринужденно вытянуть ногу. Марк перестал ходить в церковь ещё в старшей школе, но сейчас строчки молитвы возникали в голове сами по себе. – Меня? – лишь бы глаза не смотрели так предательски влюбленно и безнадежно. Донхек мягко прикладывается затылком к стене и улыбается одними уголками – квадратно и хитровато. Он тоже пьян, только не Марком – доеновским пивом или соджу. Марку в голову не пришло бы надеяться на свою причастность. – А ты видишь здесь ещё Марков? – и Донхек протягивает ему один из стаканчиков. На его смуглом запястье тихонько ударяются друг об друга браслеты. – Я, знаешь, неплохо смешиваю коктейли. Попробуешь? «Он точно тебя хочет», – что-то сакральное и демоническое с лицом Енхо кричит ему в уши – изнутри, и, аккуратно подхватывая стакан, Марк задерживает дыхание, боясь пролить. Но не коснуться ладони Донхека невзначай он не может: если и выбирать себе смерть, то только от удара током. Однако Марк функционирует и после первого глотка, и после второго. Под заинтересованным, неотрывным взглядом Донхека, чутка пододвинувшегося и теперь прижавшегося грудью к его плечу – умудряется функционировать. На его языке растворяется липкая сладость, в глотке печет больше, чем в штанах, и на кромке сознания проносится мысль, что в пачке осталась последняя сигарета – и уж лучше бы он, наверное, благополучно подох от ожогов. – Неужели все настолько плохо? Только теперь он осознает, что молчит несколько минут – наверняка долгих для того, кто убил время, колдуя над напитками. Донхек разглядывает его с таким нетерпением, что Марк начинает верить, будто тот что-то ему подсыпал. Если это был порошок запечатывающей долгой любви – ему не нужно было стараться. Без него уже справились. – Это... Вкусно? – не будь рука занята телефоном, Марк бы ударил себя по лбу. – В смысле... Как ты это сделал? Я не могу понять, что здесь. Как будто... Сироп?.. Донхек, успевший потухнуть, тут же загорается снова – почти опаляет: резко [смертельно] отстраняется, зачесывает завитые волосы одним плавным движением и, состроив гримасу, смотрит свысока. – Все дело в моем секретном ингредиенте. Я бы показал тебе, но тогда придется забыть об эмонг асе и пойти со мной на кухню. Справишься? «Да хоть на край света». Может, он просто напился, и весь этот разговор – больная галлюцинация? Или Донхек с кем-то поспорил, и сейчас их исподтишка снимает скрытая камера? Марк концентрируется на комнате, насколько может, но не замечает ни одного выставленного телефона. Зато к его виску выставлен Донхек – с блестящими от коктейля губами, розовеющий, липнущий к плечу в этой накинутой для вида рубашке. Расстегнуть еще одну пуговицу – все равно что нажать на курок. Марк не знает, как сказать нет. Даже если это чья-то дебильная шутка. Даже если фотки его члена на следующий день разлетятся по всему университету. У Донхека такие зачарованные, влажно-хмельные глаза – они смотрят только на него, и, не сохранись у Марка эта ничтожная капля самообладания, он бы уже давно вжимал его в соседней комнате. Так, как всегда представлял, сворачиваясь на кровати и закусывая краешек одеяла. – Это того стоит? – О, ты даже не представляешь. Шум разговоров и вибрация напольных колонок пропадают, когда он полностью поворачивается к Донхеку, почти сминая его челку лбом; телефон скатывается вниз из расслабившейся ладони – Джэхен, причитая, успевает его поймать. Марк говорит ему «спасибо» – где-то внутри. И втягивает легкий, едва проявляющийся аромат вишневого тинта с донхековых губ, бросая вдогонку жалкое «помогите». На помощь Марку приходит Енхо, сбавивший громкость и захлопавший в ладоши, привлекая к себе внимание. Когда Донхек резко отворачивается, а его волосы бьют по глазам, у Марка появляется непреодолимое желание схватить кореша в охапку и скинуть его с балкона. Не о такой помощи он просил. Совсем не о такой. – Ребят, мы тут посовещались, – солируя, Енхо умудряется чокнуться с кем-то стаканчиком. – И подумали, что сидеть вот так, вразнобой – херня полная. Как насчет сыграть во что-нибудь? Все заинтересованно подтянулись к столу, искоса поглядывая друг на друга. – Например? В бутылочку? – плюхнувшийся на диван Чону указал кроссовком на выстроившуюся под столом стеклянную армию. – Не, есть кое-что покруче. Вы же все задротите в эмонг ас, да? – на этих словах Джэхен отлип от телефона. – Как насчет сыграть в эмонг ас, но не на телефонах, а… вживую? – Как ты себе это представляешь? Кое-кто из ребят затих, придвигаясь ближе, а кто-то, совершенно незаинтересованный, свалил курить на балкон – по оголенным марковым щиколоткам лизнула ночная прохлада из открывшейся двери. – Напишем на листочках, кто есть кто. Нас же много? – Джэхен медленно, расфокусированно осмотрелся, внутренне подсчитывая. – Импостеров будет два. Придумаем каких-нибудь заданий… – Сложить слова из магнитиков на холодильнике? – Да пусть даже так. Или разложить по цветам все шмотки Енхо. Короче, не парьтесь, мы этим займемся, – и он притянул к себе расцелованного кем-то Со, растрепывая его и без того лохматую, выжженную краской копну. – Импостер будет убивать… ну… объятиями? Не будем же мы с ножами бегать. Просто обнимайте и показывайте бумажку. – А что делать с трупами? Все на мгновение задумались – Марк же, слабый перед самим собой, думать наотрез отказался. Диско-шар над его головой выдает очередной пируэт – отмирает на донхековой щеке карминовой россыпью. Хочется прикоснуться. Попросить перестать кусать нижнюю губу – или попросить кусать ее за него. Теперь Марк знает о нем чуточку больше. Вырезает эту маленькую привычку у себя в памяти, как стареньким ножом по дереву. – Пусть все подключатся к колонке по блютузу, – и Донхек, точно вычитав его мысли, неожиданно перестает есть кожу вперемешку с тинтом, чтобы вкинуть идею. – Когда кто-то обнаружит труп – пусть включит любую песню Джастина Бибера. Каждый вернется сюда, в гостиную, и устроим собрание. Джэхен одобрительно закивал, попутно отправляя Енхо за бумагой и ручкой; вокруг – сплошное движение, бурное обсуждение предстоящей игры, и Марк в этом людском вареве (не) впервые чувствует себя лишним. Донхек больше не сидит рядом – его за руку утащил Доен; теперь он смеется, как всегда – громко и искренне, по-детски, слегка покачиваясь от выпитого и резко ударившей в голову крови. Их близость так и осталась где-то у плинтуса – стаканчиком с остатками слюны и коктейля. Марк накидывает капюшон, вытягивает завязки, беря паузу от мира на несколько секунд. Если ему выпадет импостер, первым делом он устроит охоту на Ким Доена. А потом, может, «убьет» себя – за никому не нужное, прорвавшееся из-под защиты собственничество. – Мы на каждой бумажке написали, кто импостер, а кто мирный. И задания соответственно, – Енхо, пожертвовавший своей шапкой, аккуратно встряхивает ее несколько раз и мешает содержимое рукой. – Все в пределах дома, балкона и веранды. Не привлекайте соседей, окей? – Ссышь, когда страшно? – Да не то слово. Донхек играет тоже – Марк подходит к вытянутой шапке сразу после него. Может, если ему и вправду выпадет импостер, они наконец-таки коснутся друг друга дольше, чем на несколько секунд, и больше, чем просто бедрами. Марк бы обнимал Донхека до тех пор, пока тот, заливаясь, не начал бить его по плечам, отстраняясь и смиряясь с судьбой проигравшего. Почувствовал бы, как колотится его сердце от адреналина. Его сердце сейчас колотится – тоже, и пальцы неконтролируемо подрагивают, сжимая клочок бумажки; нужно быстрее открыть ее, пока надпись не размылась от пота. «Мирный», – корявым почерком Джэхена, и чуть ниже, еще более неразборчиво: – «1. Собрать кубик Рубика в ванной. 2. А второе мне не придумать сори». Марку хочется одолжить ручку и приписать в уголке «специально для потомственного неудачника». Или пнуть кресло. Или все вместе. У Донхека на лице – сама безмятежность, и только на щеках по-прежнему радугой переливается подсветка. Он может напрягать свою проницательность сколько угодно, но так и не поймет, кто ему выпал: Ли Донхек – чертова звезда театрального факультета. Возможно, из всех играющих он самый опасный – и все-таки Марк будет совсем не против, если его загонят в угол. – Вопросов больше нет? – напоследок Енхо выходит в центр сформировавшегося круга и, покрутившись, достает из кармана телефон. – Тогда я включаю 7 rings, и мы расходимся. 3, 2, 1… Совсем скоро Марк остается совершенно один в окружении пластиковых стаканчиков. Ариана поет ему о девушках с татуировками, которые любят попадать в неприятности. В доме Енхо две ванных комнаты – в какую из? Марк выбирает самую дальнюю – на втором этаже – просто для того, чтобы прогуляться и посмотреть, чем занят народ; без Донхека в поле зрения его точно отрезвляет, соображать становится проще – уголки губ нервно тянутся вверх от хлынувшего азарта. Енхо выключил свет во всем доме и оставил только ночники в прихожей – минимальная видимость для каждого. Подстрекает. Сердце – пульсацией в висках: органы чувств прорезались настолько, что он слышит чьи-то быстрые шаги сверху. Будто совсем и не пил. – О, боги, чел, как ты меня напугал! – они сталкиваются с Чону на лестнице и тут же замирают, максимально отстраняясь друг от друга: Марк вжимается спиной в стену, расставив руки в обороне, а Чону почти усаживается на перилла, часто-часто дыша. – Так, бля, не подходи. Ты свой? Пиздец, Марк, не подходи реально. – Если ты импостерская морда, клянусь… – Просто… просто идем по своим делам, ага? Тот осторожно спускается на одну ступень, в то время как Марк, наоборот, поднимается выше. Они неспешно проплывают мимо друг друга, разделяя жизнь на до и после: про себя Марк уже готов был стартовать с места – или отборно материть Чону, оказавшись в его предательских объятиях. Но они оказываются по разные стороны, и, стоя на первом этаже, тот показывает ему большой палец. – Как же, сука, страшно. Марк стискивает на груди худак и несколько раз оттягивает вперед, пропуская под него воздух. Не просто страшно – охуеть как страшно. На полу – дрожащая полоска света из-за приоткрытой двери. Марк не сдерживает любопытства и аккуратно прислоняется к дверному косяку, заглядывая: в родительском гардеробе Енхо, подсвечивая фонариком, переставлял коробки из-под обуви с нарисованными поверх цифрами. Так увлеченно, что даже не заметил чужого присутствия. Теперь он уверен как минимум в одном человеке. На повороте в него чуть не вписывается запыхавшаяся Джимин – та пугается так сильно, что еле сдерживает крик, отскакивая и прижимая к груди кружки. – Осторож… – Марк не успевает договорить, когда та, поклонившись, убегает в сторону лестницы. Странная. За дверью в ванную его не поджидает импостер – вместо него, аккурат на стиральной машинке, стоял разобранный кубик Рубика. Включая фонарик на телефоне и устанавливая его около зеркала так, чтобы тот не упал, Марк недовольно морщится: он уже позабыл все алгоритмы сборки. Впрочем, вряд ли кто-то запаривался, выкручивая грани. Он крутит кубик в руках, квадратик за квадратиком формируя общее представление, и только после этого делает несколько пробных движений – на одной из граней выстраивается красная полоска. У Донхека рубашка тоже – красная, цвет страсти и опасности – Марк летит на него, как мотылек, обманутый уличной лампой. Интересно, чем он сейчас занимается? Марк отвлекается от головоломки, тщетно вспоминая, в какую сторону направился Донхек из гостиной. Пусто. Протянутая некогда ладонь разжалась – он полетел обратно в свою холодную пропасть, брошенный и обманутый. В общем-то, Донхек ему ничего и не должен. Кубик Рубика в руках трещит от давления: Марк собирает грани агрессивно и чисто механически, полагаясь только на мышечную память. И в момент, когда осталось доделать последние две – слышит увеличенное до максимума «Is it too late now to say sorry?». – Сейчас? Серьезно?.. – и бросает кубик обратно на стиральную машинку. В коридоре сталкивается с Енхо и отбивает ему кулачок: судя по довольной физиономии, одно из заданий он сделать успел. Марк окидывает взглядом гостиную и с удивлением обнаруживает, что они лишились как минимум троих ребят. За такой короткий срок – результат колоссальный, и, наверное, он бы обрадовался, подогретый игрой, окажись среди присутствующих Донхек. Тот заплыл в комнату самым последним – бледным, взъерошенным, словно увидел то, чего видеть не следовало. У Марка вдоль позвоночника пробегают мурашки. Это, наверное, первый раз, когда он видит Донхека таким… уязвимым? Будь у него в руках кнопка, способная подорвать планету – он бы нажал, не думая – лишь бы всякий, кто стер улыбку с этого лица, взлетел на воздух. – Кто что видел? – Марк точно не импостер, – неожиданно врезается Чону, и от кучи обращенных взглядов Марку хочется вернуться обратно в темный коридор. – Он мог убить меня, но не убил. – Откуда мы знаем, что вы не покрываете друг друга, а? – Джэхен забавно сощурился. – Я нашел Джексона на веранде. Значит, кто-то из импостеров орудовал на первом этаже, в левой части дома. Ну, или оба. Но это тупо. Марк еще раз обвел взглядом присутствующих, пытаясь вспомнить первоначальный состав – и вдруг щелкнул пальцами. – Я видел Джимин на втором этаже. Она выбегала откуда-то с кружками, – удостоверившись, что ее действительно нет в гостиной, он продолжил: – Наверняка побежала на кухню – как раз недалеко от веранды. У кого были задания на первом этаже? – Я был на втором. Когда объявили о совещании, мы с Марком встретились там же, у лестницы. – Я лопал воздушные шары на балконе, – от непривычно тихого, спокойного голоса Донхека у него внутри все сжимается – снова. – Доен выходил из смежной спальни, я его видел. – У меня было задание на первом, в ванной. Но я закрыл за собой дверь и ничего не видел – слышал только шаги, – Чону пожал плечами, умело засовывая в рот крекер целиком. – Можете меня выкинуть. Только вы пожалеете. – У меня тоже было на первом, но в прихожей. Это другая часть дома. А потом я побежала наверх. – Нихера не понятно! Почти все были на втором, получается? – Кажется, почти всех, кто решил начать с первого, первыми и загасили. – Значит, кто-то из нас отменно пиздит. Джэхен скрестил пальцы и закрыл глаза, зависая. У них над головами летают разряды молнии, но Марк не обращает никакого внимания на завязавшийся спор: он прикован к аккуратным, точно меньше, чем у него самого, пальцам, перебирающим выбившийся из-под пояса подол рубашки. Донхек нервничает – не потому, что врет, а потому что чем-то сильно расстроен. Он совершенно один, стоит в стороне, летает в прострации или в космосе – где угодно, но только не здесь, и даже Доен будто не замечает этих перемен – плюется кислотой во всех, кто его в чем-то подозревает. Донхек один на один с чем-то, во что Марк не имеет права ввязываться. Не имеет – и все равно ввязывается, сокращая расстояние. Вспоминая, как коснулись их бедра, и как щеку жгло от дыхания рядом. Как Донхек смотрел на него, обволакивая, как человек, выдумавший красный цвет – доли секунд до стихийного бедствия. – Ты в порядке? – на ухо, губами случайно промазывая по раковине, носом – прикасаясь к виску; у Донхека пальцы на ощупь подстать тяжело больному – ледяные и слегка влажные. И совершенно не подстать солнцу. Донхек замирает – а вместе с ним у Марка замирает сердце. Его нет больше – есть только пробитые легкие и воздушность, от которой взмывает до потолка. – Я… – Окей, я так понимаю, мы не смогли принять единого решения? – Марк уверен, что Енхо специально не ввязывает их в голосование, и потому прикрывает глаза, не отрываясь. Еще немного. Дышать Донхеком – так, чтобы никогда не забывать, как. – Тогда расходимся. Чону, ты у меня на карандаше. Только попробуй выкинуть какую-нибудь херню. Краем глаза Марк замечает остановившегося в дверях Доена: тот смотрит на них, нахмурившись, а после зовет: – Донхек, что-то случилось? – Все отлично, – у Донхека слегка дрожит голос, он мягко выпускает маркову ладонь и отмахивается ею, пытаясь улыбнуться. – Иди без меня. И когда они остаются только вдвоем – позволяет себе не притворяться: тяжело вздыхает и утыкается лбом Марку в плечо, прячась, напряженный, все такой же бледный; у Марка тяжелеют руки: он не знает, куда их деть, если только не на талию Донхека. Он мечтал о подобном, наверное, с того самого дня, как увидел его на сцене. А теперь, когда получил – рискнул захотеть чего-то большего. Разве Донхека будет когда-то достаточно? – Только не смейся, – но смеется он сам: нервно, сдавленно, точно его заставляют признаться в самом главном грехе. – Но я боюсь темноты. Очень. Марк не обнимает – стискивает складки его рубашки, не отталкивая, не прижимая к себе крепче, но зная наверняка: если бы он мог сделать так, чтобы всегда грело солнце, и ни одна лампочка не перегорала даже на самом старом, захламленном чердаке, он бы обязательно это сделал. – Хочешь пойти вместе? И Донхек, отстранившись, смотрит так благодарно долго, что Марк уже ни в чем и не сомневается. – Только если пообещаешь не отпускать мою руку. Под худаком жарко и липко, в ладонях – мокро и солено; Марк нервно косится на донхеков профиль, но тот будто и не замечает. Их плечи касаются, трутся, как надоедливая кошка, требующая ласки – о хозяйскую ногу, и, наконец, прилипают неотрывно, сливаются, когда в узком коридоре они сталкиваются с Джэхеном и напряжённо пропускают его мимо. Касаться Донхека много и случайно; так близко, что кажется, будто чужое сердцебиение проходит сквозь все его тело. Синхронизируется с его запертым под ребрами комочком, не привыкшим к подобным нагрузкам. И как назло – последнее задание Донхека ждало их на кухне, куда, по-хорошему, не следовало и соваться, и все же они заходят; Донхек отставленные пустые бутылки обходит аккуратно, точно с прибором ночного видения, Марк – задевает с неприятным постукиванием. И тут же щурится от яркого света: Донхек против правил включил подсветку вытяжки – лишь бы ничего не угробить. – Так что тебе нужно сделать? – не зная, чем себя занять, Марк поплелся следом, к барной стойке, за которой Донхек уже пытался открыть бутылку соджу. Судя по ряду наспех выставленных стопок, ему предстояло наполнить их все. – Как думаешь, чья это была идея? – сгорбившись, он принялся аккуратно разливать алкоголь, едва доходя до краев и морщась от вдарившего запаха спирта. – Наверняка Енхо. Он тут больше всех хотел напиться. Донхек улыбается – криво и нервно, оголяя верхний ряд зубов, и Марк, согнувшийся рядом, подоткнувший щеку кулаком, заключает раз и навсегда: у Донхека нет неудачных ракурсов и смешных выражений, его случайные фотографии не обрезать на мемы, не поставить их, растянутые, на заставку, стебясь. Но у него есть выражения, которые делают ему больно и тревожно – как то, что он увидел в гостиной, клеймом выжег в коре полушарий – никуда не денешься. Марк тянется и аккуратно поправляет рукав чужой рубашки, дабы тот не угодил в рюмку, и, в общем-то, никуда не торопится. Будь его воля – он бы растянул этот момент до самого утра. Быть с Донхеком вот так – молча, по-домашнему, пропадать на кухне, разливая соджу, касаться друг друга беглыми взглядами, сдерживать бесформенную кучу невысказанного, сравнивать с картинками, преследовавшими под одеялом. Марк смотрит, как играют тени на загорелом лице, мажут по припухлым рельефам со стершейся пудрой, и мечтает побывать так с Донхеком у себя на балконе – облепленными закатным солнцем, в одних майках и растянутых шортах; чтобы он настраивал гитару или блаженно курил последнюю, а Донхек грелся рядом – выставлял руки в открытое окно, подставлял лоснящиеся щеки, жмурился – то ли от лучей, то ли от противного дыма. Они просто могли бы быть. Последний стаканчик не был разматывающей уловкой – он разложил все по полочкам и придал немного храбрости. Его пальцы скользят ниже – к мякоти ладони, прохладной от бутылки, и Донхек от этого вздрагивает, проливая немного водки мимо последней стопки. – Донхек, я… – Марк выдерживает, когда донхеков взгляд застывает на его лице беззвучной лаской. – Мы могли бы… – Помолчи, – и ненавидит – совсем чуточку – весь мир, когда Донхек затыкает его, приложив палец к губам: с коридора донеслись звуки крадущихся шагов, которые он в упор не хотел замечать. Он просто хотел успеть. Донхек не спрашивал, когда на поражение бил в сердце – и когда не давал это самое сердце по кусочкам собрать. Кривовато, неряшливо – Марк по-другому не умел. – Оу, – Енхо, сдаваясь, поднимает руки, лопатками прикладывается к стене – то ли боясь упасть, то ли боясь Марка, у которого не осталось сил делать вид, будто все в порядке. – Мои извинения. Вы же не импостерские задницы? – Нет, но я готов стать ею прямо сейчас, – подхватив крышку от бутылки, Марк наобум запустил ее в сторону друга, но тот моментально уклонился. – Где у тебя осталось задание? – Донхек тянет его за рукав и не сдерживает улыбки совершенно – обезоруживает, и Марку становится физически плохо оттого, что тот понял суть их короткой перепалки. Все, черт, настолько очевидно и тупо, что с его жизни самое то – снимать комедийный сериал, в котором обязательно будет стыдно за главного героя, и только надеяться на счастливый финал. С поцелуями, шампанским и поздравлениями от корешей под звуки заставки. Они вплывают на второй этаж – так тихо, насколько могут, ориентируясь по следам уличного фонаря на гранях предметов. Донхек, машинально прихвативший бутылку соджу и теперь не знавший, куда ее деть, сильнее стискивает его руку, обделенную переплетом пальцев, прижимается к спине, выглядывая из-за плеча – Марк впервые чувствует себя действительно бесстрашным, пусть его и ломает оттого, что когда-то Донхек вызывал диаметрально противоположное. На безопасном расстоянии, среди скопления людей, в пропитке параллельных разговоров он убегал в складки худи – там не было настоящего Донхека, его кожи, пахнущей мылом и туалетной водой, бледных из-за косметики родинок, которые он пересчитал в свете вытяжной подсветки. Теперь убегает сам Донхек – от собственных ночных страхов, выдуманных больной фантазией звуков и скрипов половиц, бежит прямо в марковы руки – расшибается, и тот не уверен, что готов отпустить, когда Сеул накроет рассвет. Ведь что-то отныне должно поменяться? – Мне нужно в ванную, – бросает шепотом и свободной рукой достает телефон, чтобы включить фонарик: это куда лучше, чем щупать стены. – У меня реально отстойное задание. Не смейся, когда увидишь. – Ты слышал? Они прошли несколько метров, прежде чем Донхек остановился, как вкопанный, и несколько раз сильно дернул его за худак. Марк навострился – так ответственно, что даже забыл, как дышать, и наконец различил короткую перебежку в гардеробной, завершившуюся резкой тишиной. Точно кто-то выжидал. – Блять, – Марк впервые слышит, как Донхек матерится, и, обескураженный, позволяет протащить себя до самого поворота – они прячутся в тот момент, когда где-то открывается дверь, и свет фонарика бьет в противоположную стену. Донхека трясет – то ли от страха, то ли от азарта, но у Марка нет времени разбираться во всех этих палитрах чувств: он пропускает его в ванную первым и запихивается туда следом, как можно тише прикрывая за собой. И откровенно зависая, когда Донхек, схватив его за запястья и наведя телефон к замочной скважине, продвигает щеколду, запирая их изнутри. – Это же, вроде, – он прокашливается и по привычке чешет затылок, – не по правилам?.. – Их же создают, чтобы нарушать, разве нет? Кто он такой, чтобы спорить? Когда он собирает последнюю – красную – грань, Донхек, подсвечивающий телефоном, гладит его между лопаток, ехидно поздравляя. Это так странно – бросаться в жаркую дрожь в свое время, представляя их вот такими тактильными и неразлучными, от просто знакомых до самых близких если не за один вечер, то за одну бутылку, и теперь – не испытывать ничего. Точно его спину и донхекову руку разлучили в детстве. Вполне возможно, что их разлучили в прошлой жизни. У Марка в мобильном – оплаченная подписка на спотифай и прослушанный до дыр «channel ORANGE» Фрэнка Оушена – его не слишком важный и личный секрет, которым он внезапно хочет поделиться с Донхеком. Они сидят прямо на полу, прислонившись спиной к двери, и обоим, кажется, надоело бояться: шаркающие шаги в коридоре пропадают, сливаясь на фоне бестолковых мыслей; у Марка нервно дергается нога – бьется коленом о донхеково, возвращая в реальность. Донхек рассматривает медленно оседающие частицы пыли в воздухе, подсвеченном фонариком, а Марк – его профиль, прядки, аккуратно убранные за ухо – в нем сейчас идеально смотрелся бы наушник. Как жаль, что он забыл JBLовский чехол в куртке. И как жаль, что не научился не страдать, сидя в нескольких сантиметрах от мечты. – Донхек, – хрипло и сипло, когда чувствует тяжесть на своем плече и то, как щекочут чужие волосы его шею. – Помнишь, ты говорил про секретный ингредиент? Еще тогда, в гостиной. Так что это было? Какое-то время Донхек не отвечает, пальцем ковыряя уже стирающуюся наклейку на телефоне. Марк слышит его сопящее, ровное дыхание и легкое причмокивание каждый раз, когда тот подсасывает нижнюю губу и съедает кожу. А когда Донхек резко приподнимается и оборачивается к нему, взволнованный, пьяно улыбающийся – то, как, не выдерживая, барахлит его двигатель за прутьями ребер. – Когда я сказал, что это секретный ингредиент, я имел в виду реально секретный. Я открываю его только избранным, – он зачем-то протирает горлышко украденной бутылки рукавом, а затем пододвигается ближе, плотно прижимаясь плечом к плечу. – Он не должен выйти за пределы этой комнаты, Марк. Справишься? И, не дождавшись ответа, он размашисто отхлебнул, прикрывая глаза, морщась в первые секунды до выступивших на уголках глаз слез. А когда привык – плотно прижался к его губам, пятерней накрывая макушку и отрезая все пути отступления. Марк действительно справится с кем угодно – но только не с самим собой. И не с Донхеком, целующим жарко и мокро, требовательно разводящим его губы и вливающим соджу прямо так – ударной струей сквозь стиснутые зубы, в десна, в язык и рикошетом – в дужки неба; Марку не хватает скорости, чтобы проглотить все, не упустив, но хватает смелости, чтобы большим пальцем провести по донхековому подбородку, собирая вытекшую каплю. И наглости – чтобы поддаться вперед, умоляя не отстраняться так быстро, слизывая с губ сладкую водку и остатки выжженного спиртом тинта. Ведь если сейчас они прекратят, придется возвращаться. Включать голову. Марку не хочется ни думать, ни запускать очередной виток сансары – он бы прожил в этой параллельной реальности метр на метр до конца дней своих, зацелованный и до безобразия влюбленный. Для того чтобы изучить Донхека ему не хватит и целой жизни. Но Донхек разрывает – громко, рвано выдыхает ему в рот, облизывается, не смея открыть глаза – а Марк не может не смотреть, запоминать каждую деталь – то, как блестят его опухшие губы, как дрожат ресницы, как слепо он тычется и шарит рукой в поисках опоры, но натыкается на марковы костяшки. Так хорошо, что хочется плакать. И снова подлить в огонь чистого спирта – так, чтобы изнутри все шипело и разбрызгивало. И обязательно так, как научил его Донхек. – Так ты плюешь в стаканчик? – он первым нарушает тишину – никакой выдержки, и послушно бьется головой об дверь, когда Донхек обманчиво отпускает его – всего лишь для того, чтобы усесться на бедра. У них лица – на одном уровне, и сворованное в унисон дыхание, а Донхек смотрит размыто, точно его кто-то оглушил. – Я всего лишь готовлю с любовью, идиот, – он перехватывает его тянущиеся руки и укладывает себе на талию, довольно наваливаясь сверху, придавливая живот – собою же. И Марку очень хочется спросить: с какой такой любовью – для короля передних парт, капюшонной дристы, привыкшей только наблюдать и бездействовать, – но они синхронно, как в песнях Майкла Джексона, друг друга затыкают – и от усердия бьются зубами. А потом Донхек берет в рот его язык, слегка посасывая, и единственный работающий нейрон Марка задается вопросом: какого черта они не делали этого раньше? Какого черта он ждал так долго? Его рука тянет за подбородок выше – Марк готов выгнуться для Донхека на все 360 градусов, но тому достаточно и 45. Его собственные, подернутые легким тремором, комкают рубашку и в конце концов вытаскивают ее из-за пояса – непозволительная роскошь; Марк медлит, мягко разрывает поцелуй и горячо выдыхает: – Можно? А Донхек все последние силы тратит на то, чтобы не закатить глаза. – Нужно. У Донхека мягкие, теплые бока – Марк накрывает их полностью, гладит под рубашкой, поднимаясь выше, пробуя проступающие мышцы и углы подреберья – не слишком острые, покатые; у Донхека здоровое, гибкое тело, гнущееся от каждого прикосновения, словно согретый пластилин, откликающееся на его руки, подставляющее обделенные лаской участки – именно такое, каким представлял его Марк, когда зарывался в наволочку, чтобы сдержать стоны во время дрочки. Донхек любит себя – а Марк любит его в тысячу раз сильнее, когда осыпает подбородок поцелуями, размазывая слюну, и напряженными пальцами давит на позвонки, заставляя улечься на себя полностью. – Как же ты мне нравишься, – и когда Донхек снова тянется к его рту, Марк впечатывается в его лоб своим, переходя на затравленный шепот. – Просто… пиздец, Донхек. Если для тебя это ничего не значит – поздравляю, ты разбил мне сердце. – У тебя половина каверов – на мои любимые песни. Ты реально думаешь, что я не чувствую то же самое? Они какое-то время смотрят друг на друга, обличенные – Марк закрывает глаза, сдерживая дурацкий смех. Его разом переполняет – почти критически, обратный отсчет до взрыва, и Донхек перерезает нужный проводок, когда накрывает его влажные губы. Чувственно и медленно – словно они последние люди на земле, и через несколько секунд планета действительно столкнется с солнцем – раскрошится в космосе последствием апокалипсиса. У Марка под веками гуляют фейерверки. Больше всего он боится, что донхекова любовь недолговечна. Она живет, пока его стояк упирается в стояк Марка, а губы болят от его привычки беспорядочно покусывать; пока его руки легко царапают над ребрами, пальцы – массируют прямые мышцы, растапливая узел напряжения где-то внизу. Что Донхек, льнущий к нему, желанный и желающий, – всего лишь плод его воображения, эротический сон, выплюнутый заведенным либидо и выпивкой: может, сейчас он и вовсе спит где-то в гостиной со вставшим членом, а какой-нибудь Джэхен фоткает его исподтишка, пополняя коллекцию компромата. Марк не уверен, что выдержит, если все окажется неправдой – а потому стискивает Донхека в своих руках, выбивая последний воздух. – Я даже не надеялся, что это окажется взаимно, ты знаешь? – Ты вообще видел... боже, – он тяжело выдыхает, выгибается и упирается пахом, размякая в марковых объятиях. – В тебе только один минус. – Какой? – пальцы, переместившиеся к пуговицам злосчастной красной рубашки, совсем не слушаются. – Ты выглядишь, как задрот. Марк ничего не отвечает, пряча лицо в стыке между донхековой шеей и плечом, оставляя поцелуи до ключицы и млея оттого, как чужие контрастно прохладные пальцы зарываются ему в волосы, и подушечки давят на чувствительную кожу. Еще больше – оттого, как выворачивается на нем Донхек, выгибаясь, оголяясь еще больше, кусая губы, упрашивая, толкаясь бедрами – секс через одежду; он весь сейчас – оголенный нерв, сплошная эрогенная зона – Марку сносит крышу, когда он понимает, что целиком виноват в этом. И не понесет никакого наказания. У него в штанах так тесно и мокро, что поначалу кажется, будто он обмочился. У Донхека там так же – Марк несдержанно запускает руку под расслабленный ремень, ногтями собирая смазку, оставляя несколько красных полосок поверх выбритой, раздраженной от ткани и пота коже. Донхек не просит словами, он поддается вперед, качая тазом, тычется Марку в шею, целуя где-то за ухом, дыша часто-часто – Марку очень хочется, чтобы он прошептал «пожалуйста». Кажется, он от такого кончится и кончит – тут же, без рук. Но Донхек лижет его пульсирующую яремную – снизу вверх, и Марк кольцом обхватывает ствол, раскатывая, размазывая соленую влагу – и ловит за это первый стон краешком своего плеча. А потом еле сдерживается сам, видя, как старательно донхековы пальцы расстегивают его ширинку. У него немеют ноги и ужасно болит задница от долгого просиживания на твердом кафеле – мелкие судороги проходят антитезой с тем, как расслабленно и устало они целуются, надрачивая друг другу; Донхек хрипло жалуется, что уже не чувствует губ, и Марк оставляет несколько слюнявых отпечатков на щеке, прежде чем свободной от смазки рукой прижать его голову к своей груди. Чужие стоны навсегда похоронены в его худаке – прямо поверх белого контурного «SUPREME», а у Марка в голове планеты выстраиваются по траектории осознания: донхекова рука – на его члене, и двигается она именно так, как надо. С первого этажа доносится голос Джастина Бибера, но они оставляют эту проблему на Енхо. – Знаешь, чего хочу? – ловит он – сбивчивое и едва различимое, и тут же накрывает донхекову шею, целуя куда-то в волосы. – Все, что угодно. – Тебя. В себе. Марк чувствует, как разом напрягается его член, крупно пульсируя – и уверен, что Донхек почувствовал это тоже. Будь его воля – или хотя бы последнее желание, припасенное для джина из волшебной лампы, – они бы занимались этим не в тесной ванной и уж тем более – не в доме кореша. У Марка хотя бы были с собой презервативы, смазка и реальный опыт, а не чьи-то хоум-видео на nsfw-аккаунтах и рассказы Джэхена. У Марка сейчас – несколько заветных движений до того, как кончить Донхеку в руку, его прилипший к губам волос и какое-то подспудное кроличье желание трахаться – такое, с которым даже не справится водка. И тающий от его прикосновений Донхек. Которого он никогда-никогда не отпустит. И не обидит. – Приподнимись на секунду. И Донхек, распаренный, почти разложенный, кое-как становится на колени, ногой случайно отпихивая телефон с включенным фонариком, чистой рукой держась за марково плечо – судорожно и цепко, пока Марк сдергивает до колен его джинсы вместе с бельем. Смертельный номер – поднять взгляд с бедер на лицо, и Марк становится на канат без подстраховки. Видеть Донхека опухшим и искусанным, возбужденно-серьезным, румяным, едва держащим глаза открытыми – гарантированный срыв и бездыханное тело в сердцевине сцены, которое уже не спасти. Он встает на колени следом и не выдерживает – целует снова, осторожно ведя, шумно вдыхая носом, когда Донхек мычит ему в рот и тянется к паху. Марк останавливает его руку. – Развернешься? – Я не подготовился, – Донхек хмурится, но все равно поворачивается спиной, руками упираясь в край ванны. – Я сделаю… по-другому, – и Марк, вдыхая запах кожи, растворившиеся во влаге остатки цитрусовых ноток, целует его в затылок, комкая рубашку, забираясь под нее и гладя напряженную спину. – Доверься мне, – и Донхек, расслабляясь, следуя давлению марковой ладони, опускается вперед, прижимаясь оголенной грудью к керамике – дергается, как от ожога. Стащив с себя худи и откинув его на стиральную машинку, Марк любуется Донхеком – совсем недолго, боясь, что может смутить, и вздергивает кверху красный подол, целуя – от поясницы и до лопаток, и чем выше он поднимается, тем больше и плотнее накрывает его собой – кожа к коже; у Донхека внутренняя часть бедра – липкая и влажная от смазки, Марк, растирая, собирает ее пальцами и касается участка между мошонкой и ягодичной складкой, улавливая, как вздрагивает тело под ним. – Все хорошо? – на ухо; рука замирает, пока Донхек не кивает, чуть прогнувшись. Марку страшно, потому что он – пока – ничего о Донхеке не знает. Не знает, как сделать не просто приятно – а так, чтобы лучше всего. Он долго гладит его, еще дольше – целует, поддерживая, обнимая за талию и прижимая к себе – дает почувствовать, насколько напряжен. А когда от терпения остается несколько разбитых чаш – проводит плотью по ягодицам, надавливая лишь тогда, когда спускается ниже – входит между бедер, тут же перекладывая руку на член. – Сомкни ноги, – и Донхек послушно сводит их, зажимая Марка между, прикусывая себя за предплечье – лишь бы сдержать вырывающийся стон. Не сдерживает, когда чувствует первый толчок. Быстро и синхронно – хочется разодрать себе горло: Марку достаточно фикции в нескольких движениях тазом и знать, что он делает это с Донхеком, Донхеку – нескольких шлепков и марковой руки, водящей по его члену в выверенном темпе. Они пачкают друг друга и пол в ванной – каково будет Енхо мыться с этой информацией? – и ничего не предпринимают, пока от необходимости целоваться губы снова болезненно не наливаются кровью. У Марка внутри – приятная пустота, и тепло донхекового тела – все еще нагого, мягкого, не изученного до конца – наполняет его постепенно, норовя добраться до самых краев. – Скажи еще раз, – Марк просит, большим пальцем поглаживая загорелое плечо. – Сказать – что? – Что это все всерьез. Донхек не говорит – легко целует его в ключицу и приподнимает голову, смотря прямо в глаза. Они молчат несколько минут, пока Марк не продолжает гнуть свою линию: – Больше никаких секретов? – Вообще-то, у меня остался один, – и Донхек, вспомнив что-то, резко приподнялся, выставив руки и направив в худую грудь сложенный из пальцев пистолет. Перезарядка. Снятый предохранитель. Выстрел. Марк демонстративно схватился за сердце. – И что все это значит? Прежде, чем до него доходит, Донхек успевает достать из кармана смятую бумажку и, развернув, показать ему жирно выведенное «ИМПОСТЕР :)». – Это значит, что ты проиграл, – Донхек улыбается, щипая его за щеку. – И темноты я, кстати, не боюсь.