Распахни ее крылья

Видит Сила, Йеннифэр надоел храм в Элландере не меньше, чем Цири, и поскольку девочка была куда более непоседлива и нетерпима даже на фоне наставницы, можно было легко догадаться, насколько неприятно было княжне сидеть на одном месте. Но храм и защита Нэннеке были куда лучше того, что уже отведала Цири, однозначно лучше Каэр Морхена, хотя юная ведьмачка и не согласится с этим. Йеннифэр помнила древнюю твердыню, где из достопримечательностей одна-единственная кровать, коморка, забитая доверху невесть какой утварью Весемира, половина которой, наверное, старше самой чародейки, да четыре дурачка разной степени придури, коих по двору гоняет старый учитель, когда те налакаются самогона. Каэр Морхен — замок, где холодные ветра завывают куда чаще, чем волки, а из развлечений: приходы от тайных ведьмачьих грибочков да получение синяков на тренажерах. И после этого кто-то удивляется тому, что Геральт возвращался к Йеннифэр? И после этого ещё кто-то мог назвать Каэр Морхен — отличным местом, где можно воспитывать девочку, пусть и такую, что сущий дьяволенок, дающий фору мальчишкам. Нет, не отдаст чародейка Цири обратно ведьмакам, могут хоть упасть на дороге и драматично объявить, что только через их труп цинтрийскую княжну увезут дальше Храма Мелитэле — Йеннифэр перешагнет через них, обдав лицо подолом платья, и им очень повезет, если совершенно случайно, исключительно из-за собственной неловкости не съездит каблуком кому-нибудь по носу. Видит Сила, некоторым Йен припечатала бы туфлей по морде с большим удовольствием. Цири бунтует, но чародейка игнорирует недовольство девочки. Раньше разразилась бы проповедью, но сейчас, смягчившись и привязавшись к Неожиданности, молча пропускает капризы мимо ушей, словно их и не было. Цири пора привыкать держать в узде желания, будь то мелкие позывы пустого желудка или стремление увидеть что-то помимо храмового сада. К сожалению, их самовольное заточение среди послушниц, монахинь и жриц — необходимость, с необходимостью требуется мириться, ровно как с дождем и солнцем, ибо необходимость существует и будет существовать помимо их воли, их дело — приспособиться с меньшими потерями или бездумно взбрыкивать, получая шишки. Йеннифэр не была образцом благоразумия, но когда отвечаешь лишь за свою голову, легче творить безумства и соглашаться на авантюры, однако сейчас Йен отвечала за девочку и не хотела, чтобы с Цири сделалось что-то дурное. Благоразумие — не выдающаяся черта чародейки, но ради своей маленькой княжны Йеннифэр готова дуть на воду, даже не обжегшись на молоке. — Куда это ты навострилась, как горная коза? — Йен не злится, но в голосе отчетливо слышны строгие нотки. Немного осадить и приструнить Цири, хотя улучшение настроения девочки заставляет волшебницу сдержать улыбку. — Отнеси всё обратно на кухню, а уж потом будешь седлать лошадей. Но прежде умойся. Или ты забыла, о чем мы договорились? — последнее прозвучало и того строже, но лишь за тем, чтобы напомнить об уговоре: выплакаться надо было сразу и зараз, а потом не подавать виду, что знаешь, что такое слезы. Даже в обществе каких-то послушниц. — Через полчаса жду тебя у южных ворот с конями, ведьмачка, — усмехнувшись, произнесла Йеннифэр, поднимаясь с земли. Провела несколько раз рукой по подолу, оттряхивая пыль от сухой земли и несколько травинок. — Не опаздывай, а то я поеду верхом, а ты побежишь следом. Посмотрим, чему научили тебя на Мучильне. В условленное время Йеннифэр, облаченная в одежды для езды ждала Цири у ворот, больше напоминающих тайную калитку, спрятанную от чужих глаз. На их счастье, Элландер расширялся, но храм неизменно оставался окраиной, позволяя лесу (скорее даже лесочку) примыкать с южной стороны. Если кто и покушался на храмовые земли, то Нэннеке, за что ей честь и хвала, быстро отваживала желающих. Йен менее ловко, чем её подопечная, устроилась в седле и, тронув вороного коня пятками, направила за ворота храма по узкой дорожке, протоптанной жрицами и послушницами, ходившими в лес и поля за какими-то травами, выращивать которые в специальной теплице не было нужды. Вскоре дорожка расширилась, выведя путниц на поле, встретившее зарослями самой обыкновенной травы, нераспаханное, поскольку отдыхал после прошлогодних работ. Йеннифэр чуть придержала вороного, позволяя Цири поравняться с нею. — Расскажи мне об Островах, ты ведь часто бывала там? Чародейка вновь задала вопрос о прошлом. Долгое время Йен не касалась жизни девочки, как если бы та её совсем не интересовала, обходилась скупыми уточнениями о том, что именно происходило в Каэр Морхене и каково состояние здоровья. Но в последние недели Йеннифэр задавала хотя бы несколько вопросов, преодолевая нежелание Цири вспоминать прошлое. Не из праздного любопытства — Йен хотела воссоздать картину целиком. Цири недовольна. Как же ей тяжело сидеть в неволе! Храм надоел, послушницы надоели, все надоело. Цири скучала по холодным горным ветрам, что гуляли во дворе Каэр Морхен, каждый раз дразнили ее, пытаясь сбросить с Маятника. Цири скучала по ведьмакам и по замку… Нет, ей совсем не было плохо с госпожой Йеннифэр. Напротив, очень комфортно. С ней было спокойно, тепло, будто бы все было обманом, что знала Цири раньше. Будто бы мама никогда не умирала и не бросала ее, а теперь вернулась. Цири знала, что это не так. Детская память хранила в своих глубинах пепельные волосы и ласковые объятия — Цири ее почти не помнит, только эти отрывки и вспышки. На распоряжения госпожи Йеннифэр Цири только едва недовольно кривится — показательно больше, чем с настоящим недовольством. — Ладно… Их уговор — Цири слушается ее во всем, даже если они не на уроке. И что, так будет всю жизнь? Теперь постоянно придется кого-то слушаться? Внутри Цири жаждала свободы, всегда ее хотела, а ведь она все еще не знала, какой будет в итоге ее жизнь. «Нет более жалкого зрелища, чем плачущая чародейка». Фраза госпожи Йеннифэр запомнилась ей слишком хорошо. Цири вбила это себе в подкорку и прекрасно понимала, почему никто не должен видеть ее в слезах или после того, как она плакала. Поэтому она и не стала спорить. Цири прихватила с собой посуду, аккуратно прошмыгнула на кухню, оставляя ее на столе, а затем оглянулась, не заметив никого возле умывальника и быстро ополоснула лицо. Теперь оно не такое зареванное и глаза не такие красные. Хорошо. И никто ее не видел. Последнее, чего бы ей хотелось, чтобы послушницы обсуждали ее слезы. Они бы насмехались, наверняка. Вот же, и на такую гордячку есть управа, смотрите, она плакала! Тихо шушукались бы, но так, чтобы Цири слышала. Она правда не понимала, как так вышло. Храм Мелитэле — ведь святое же место, где учат послушанию, терпимости, чтить одну из самых светлых богинь, а эти — настолько злые курвы, для которых нет ничего святого. Неужели матушка Нэннеке выбирала их по объявлению на доске в Элландере? Она же там наверняка есть, в каждом городе есть. Цири почти готова в это поверить. И надеялась, что настоятельница выбьет из них дурь. Справившись с собой и посудой, Цири вернулась в свою комнату, чтобы переодеться. Штаны попрочнее, рубаха посвободнее — самое то для конной прогулки, пусть она и будет всего лишь на территории храма и нельзя за него выезжать. Цири не понимала, почему. Неужели за ней все еще охотятся? Тот черный рыцарь из Цинтры, что приходил к ней в кошмарах, а Цири никак не могла его забыть. Ее главный ужас, сколько он еще будет ее преследовать? Неужели всю жизнь? Цири знала, что так больше продолжаться не может. Ей нужно побороть этот страх, переступить через него, перестать бояться. Но ей даже страшно рискнуть и сунуться в это пекло, чтобы потом выйти победителем. Это неправильно. Цири не боялась бегать по Мучильне, не боялась лезть на Маятник или отвесную стену твердыни ведьмаков, но вплоть до ледяного ужаса она боялась всадника в шлеме с крыльями птицы, который когда-то увез ее из Цинтры. Цири плохо помнила, что было в тот день. Только его и свой страх, и как она бежала через лес, лишь бы подальше, не осознавая, куда бежала и куда приведет ее дорога. Во сне те же образы и никаких подробностей. О, как бы она хотела знать больше и одновременно боялась этого! Цири пришла вовремя. Ловко оседлала коня, тронула поводья — и вот они уже отправились в небольшой лес, прилегающий к территории храма. Цири знала, что сюда почти не заходят посторонние: матушка не позволяла хозяйничать на ее территории абы кому. Цири с удовольствием вдохнула свежий лесной воздух. Он пах цветами и хвоей. Ветерок трепал слегка ее пряди, которые Цири, конечно же, не стала подвязывать лентой. В молчании они преодолели первую дорогу и выехали на более широкую. Вопрос госпожи Йеннифэр почти застал ее врасплох, когда Цири поравнялась с ней. — Я… — Цири запнулась и немного помолчала. — Я любила туда ездить. Проводила там каждое лето. Дядя Крах всегда был гостеприимным. Он угощал меня медом, а я дружила с его детьми. Там соленый воздух, а волны моря манят к себе. Зимой мы тоже приезжали, и я научилась кататься на коньках, даже поставила рекордный прыжок. Хьяллмар не смог этого стерпеть, попытался побить мой рекорд, а потом неделю валялся в постели. Цири немного покраснела. Она помнила это, но уже казалось, будто бы это было в другой жизни. Пока Хьяллмар лежал в кровати, она забегала к нему, сидела с ним, они разговаривали. Тогда Цири впервые почувствовала влюбленность, которая оказалась взаимной. Бабушка была в ярости, как и дядя Крах и Цири поспешно увезли в Цинтру. С тех пор она Хьяллмара больше не видела и тот остался светлым воспоминанием. А могло бы все случиться иначе, если бы бабушка не разозлилась?