Трагикомедия

Мышцы были в крайнем напряжении, спина вжалась в кресло, а раскрытые до предела глаза с расширенными зрачками, не моргая, ловили каждое, несущееся мимо меня, дерево. Медный диск был беспощаден, окрашивая всё, до чего только мог дотянуться в ржаво-красные тона, заставляя щуриться при взгляде на спутанные силуэты деревьев похожие на пролитые на асфальт чернила. Вакуум в голове в одну секунду лопнул, как воздушный шар, инстинктивный страх отрезвил меня так же хорошо, как и заставил потерять рассудок. Шестерёнки механизма наконец нехотя сдвинулись и на пепелище сумбурных образов, невнятных остатков сна и фантомного страха понемногу обретали плоть мысли. «Только бы не в Кызыл… У меня с тамошними преступными группировками разногласия.» Шутим, шутим, а тоска всё растёт, растёт… Только это невыносимое желание остановить машину, выбежать, просто магическим образом исчезнуть, снова чувствовать тепло одеяла или проснуться под орущий, действительно орущий тяжёлый металл, будильник побудило меня оставить сатиру. Ладони коснулись нагретой солнцем чёрной кожи автомобиля минимум бизнес класса, когда я попыталась осмотреть пространство за пределами моей обители — задних сидений. Волосы легко подчинились движению, спав на глаза. Волосы. Шелковые волосы чуть длиннее плеч с янтарным ореолом это последнее, что я ожидала видеть на своей голове вместо насыщенно-фиолетовой копны. Я больше не позволяла панике собою завладеть, нахмурилась, на лице отразились мои мрачные мысли. Это дело и раньше воняло проблемами не хуже старого белья. Меня не обездвижили, что уже было не похоже на похищение, а в пунктике «причины похищения» тоже значился вопрос и лишь смутные догадки о торговцах органами. Теперь же неприятным сюрпризом стали мои драгоценные волосы. Взгляд жадно впитывал детали обстановки: идеально чистый, даже «пустой» салон, ни икон, ни ароматизаторов-ёлочек, ни газет в спинке кресла, лишь седина водилы, семьдесят на спидометре, а из зеркала заднего вида на меня смотрит… — Блять, — всё же вырвалось смачное ругательство. — Что Вы сказали, Юная жрица? — Седой водитель, мой Харон на сегодняшний вечер, чуть резче положенного перевёл взгляд на меня в зеркале. От чистого удивления, ярко осветившего глаза с морщинами в уголках, я чистосердечно смутилась, чуть было не стыдливо опустив глаза, но такое бы значило, что старику не послышалось и мои губы и вправду отпечатали некультурное словечко, поэтому пришлось в мгновение ока надеть каменную маску, даже мысленно запретив себе каяться. Я поспешила спросить: — Есть вода? — Посмотрите в дверце, Мико*(жрицы в синтоизме), — Я незамедлительно получила ответ. Водитель ещё секунду изучал меня нечитаемым взглядом, от которого я, всё же не сдержавшись, поежилась, но вскоре перевёл взгляд обратно, на одинокую, просёлочную дорогу. Я слишком резко впечаталась корпусом назад в кожаное кресло, судорожно открутила крышку и приложилась к горлу, отмахнувшись от предыдущего обращения Харона… Прохладная вода и правда искусственно отрезвила меня, но, к сожалению, не была панацеей. Обращение меня не смутило… потому что та, кем была я сейчас как раз таки самая настоящая «Юная жрица». Ныне моя душа заточена в теле скандально известной Юи Комори. Первый шок прошел и на смену ему явился протест. «Хватит с меня. Блять. Да я же в чёртовом гаремнике для мелких девок, где главную героиню кусают раз десять на дню немытыми клыками с таким звуком, будто яблоки кушают! Почему же тогда к водичке рядом не положили семейное древо этой паразитирующей нечисти, потому что имена всех этих крашенных кровосись я запомнить даже сразу после просмотра не могла!» Махнув белёсыми локонами, парочка из которых была собрана алыми атласными лентами, я повернула голову, поймав на стекле свой блеклый силуэт. Девственно белая ткань ложилась на плечи, обнажая шею.* Спрятав ладони в широких, длинных рукавах, я чуть развела руки, открыв обзор на колени. Псевдо-кимоно подпоясывалось широкими, с крупными складками, брюками того же оттенка алого, что и ленты в волосах. Штанина с разрезом на бёдрах шла до самых пят. Заметила я и увесистую подвеску из серебра в виде фазана, грудь которого насквозь прошла стрела, застыв посередине. «Чудненько. И рукава достаточно широкие, думаю пистолет ПСМ вполне скроют…» — На секунду я всерьёз задумалась о пользе иметь у себя в рукаве средство самообороны, но снова, нахмурив брови, нервно застучала деревянной подошвой о пол. Мои привычки всегда со мной. — «Чудесный прикид, настолько, что я умудрилась не обратить внимания на изменения.» Сердце не верило, что лишено свободы без Фемиды и Дике, поэтому я принялась убеждать в этом рассудок. — Так, на спидометре около семидесяти… Каковы шансы того, что выпрыгнув из машины, я не разобьюсь и с учётом сельской местности успешно добегу до населённого пункта, не пойманной вампирами или дикой живностью? Может освоить автостоп и добраться быстрее и безопаснее? А если просто в кустики попроситься, остановит? Почему у Вселенной была такая низкая энтропия в прошлом, и почему время соотносится с универсальным, а не локальным увеличением энтропии из прошлого в будущее согласно второму закону термодинамики?» Так много вопросов и так мало ответов. В связи с тем, что бежать не особо хотелось, а машины мелькали в окне с частотой периода полураспада урана, я решила проверить последнее, что осталось. — Сэр, прошу прощения, мне нужно в уборную, — лицо старика участливо сгладилось. — В этом нет необходимости, жрица. Намёк был сразу понят. Шершавые шины, совершив широкий вираж, с тихим шуршанием резины плавно тормозили по нагретому солнцем бетону. Машина остановилась. — Мы приехали, мисс. Секунды, когда дверь водительского места откинулась, тянулись будто в замедленной съемке. Перед чугунной оградой места «120-ти дней Содома», старик в строгом костюме стал чуть ли не родным. В груди будто рос ровный, цинковый шар, расширяясь и продавливая всеми ньютонами рёбра, выталкивая, бившее в приступе, сердце. Щелкнула ручка, старательно избегая неловких движений, ноги против воли вышагнули из приземистого авто. В ладонь легла деревянная ручка старого сундучка, будто из монашеской кельи. Водитель кинул на меня последний взгляд с толикой… сочувствия — значит знал. «Как бы не расплакаться. Мне, твари такой, что Ад показался Всевышним судьям слишком скучным наказанием и те засунули мою душонку сюда, кто-то сочувствует, — губы тронула усмешка. Ситуация по-прежнему представлялась игрой или чересчур реалистичным сном, которые часто меня навещали. Но сонные параличи им всё же не переплюнуть. — Что это: сон, который может перетечь в кошмар, или реальность? Не знаю, но это не значит, что можно пренебрегать своей головой. Играем, но осторожно — наш план на сегодняшний вечер. Блять, стоит молиться, чтобы всё началось по книге, постепенно, не сразу резня с беременными… Великая Баст, Сатана, только бы не сразу резня с беременными…» Черная иномарка отсалютовала, поспешно скрывшись за богатыми кронами. Ветер в всколыхнул складки одежды. Пыльные намёты перекочевали по мощёной дороге, волоча за собой сухие, жёлтые листья. Ворон, сотрясая воздух, продрал горло громким, режущим и впивающимся в перепонки криком, и срывая осенние листья, полетел вон. Упругая ветка медленно покачивалась, наблюдая за кривым полётом пары своих иссохших детей. Я почувствовала себя, как в дешёвом вестерне. Только шпили особняка были окроплены жгучей кровью умирающего светила, ныне жалкого кружка. Солнечный реквием оттенял напряженные мышцы лица: косые скулы, острые надбровные дуги, резной, мраморный нос, и пропал, вскрикнув сопральто, когда тянущиеся темными валами зевесовы тучи, проглотили кроваво-красный кружок, подобно убийце, пронзившим плоть апостола на полотне.** Солнце умерло, захлебнувшись в сумраке, оно забрало с собой звуки птиц и жизни. Зрачки расширились, пытаясь ухватить слабый свет. Колючие кроны елей превратились в кусок плотной черной массы, в них плыл исполинский замок, чьи шпили пронзали грузные облака, остроконечные башни стрелами стремились вверх. Многогранный контур давал любому понять, перед ним — апофеоз готики. Искусный фасад давил и навязывал величие его владельцев. В горле пересохло, на языке, как некстати, появилась горечь. Казалось кто-то, обязательно враг, тихо наблюдал из кривизны масворка, прожигая меня взглядом так, что я заскучала по необжитому салону авто, даже дедушка-водитель теперь казался мне по-отцовски милым. — Пиздец. Как красиво. — вышла я из благоговейного оцепенения. — Обожаю готику, буду жить здесь, — подумав над концом предложения, я всё же плюнула через плечо. — Тьфу-тьфу, сначала попробую съебаться по-тихому, а уже потом скажу подобное. А у этой Юи проблемы с ЖКТ точно. Брусчатка старела. На её морщинистом лице, с ложбинками меж болезненно серых щёк, проявлялись пятна. Как припадок эпилепсии, в мгновение, секунду, грянула молния. На графитном рисунке, из серых облаков протянулось пепельное дерево, коснувшись леса и там же пропав. Брусчатка хриплым голосом клокотала последние слова. Остатки былой светлой плоти блестели на закостеневшем лице, как лунная краска морских волн, среди охладевшей и застывшей черни. Влага падала на землю вместе с небом, мокрые нити тянулись от тверди*** до тверди, сшивая всё в одну галиматью. Гром потряс стеклянную фигуру, где кочевала песчинкой Юи. Сосуд поменял полюса — верх стал низом, низ стал верхом, обрушились тонны воды. Шторм с агрессией, бурлением и пеной, грубый шторм, полз на поверхность. Под толщами серо-голубого студня, песочные часы мира Юи плавно расширялись, вытянув бока в ровную колбу, где плыла в формалине Юи, вокруг мутными клубами, по привычке, текли медузы, уступив своё место новым, их призрачные, дымчатые тела множились, смывали краску с мокрого тёмного сада, бледневшего и меркнувшего вокруг колбы, туман тянулся по чахоточно серым щупальцам, разрезавшим сад, отростки вились в центр, преодолев серую муть, мокрая скользкая кожа щупалец слилась в основание фонтана цвета мокрого песка, по нежным губам морской раковины катилась вода, как кровь по губам женщины, больной туберкулёзом, оставляя на ступенчатых чашах подтёки цвета ила, цвета Колоний Микроцистиса… а вот другая, уже туалетная, раковина, хаотичные, расплывающиеся вниз, сгустки крови и пятна жёлтой мокроты, ощущение будто мозг сковали льдом — время моей болезни пневмонией. Колба треснула. Шлёп. Она слилась с туманом. Юи и литры формалина больше не обязаны были быть плоскодонными и иметь цилиндрические шлифы. Став частью океана, новой медузой, она получила цель, смысл существования каждой медузы — плыть. Медуза плыла в океане черни, редко разбавленной песочным светом фонарей, подводные горы, камни, кораллы, чёрные, пятнами грязные от нефти плыли черными облаками сада из тысяч червонных карт, большие пойманные этим домом в разгар жизни, тела, уходили назад, отступая; стены, как громадные карты выстроились в пасьянс судьбы с трёх сторон, пропуская медузу в своё лоно, подчиняя судьбе. Жгутики, шлёпая, мелкими рывками, шагали по толстому щупальцу, в туманном течении. Рука погладила мокрую от дождя и липнущей мари гранитную кожу, опустившись в жидкость. Плотные спины рыб бесконечно колебались, толкая друг друга своими жидкими боками. В воде, в тусклой чешуе эггалиты (от фран. равенство, однородное общество), бесконечно пытающейся разбить саму себя, у Юи не было отражения… ведь Юи была прозрачной… Юи была медузой… Пальцы погрузились в воду, будто в центр гравитации, меня медленно тянуло вверх или вниз, но точно назад. Голова пропала в этой дыре, падение становилось быстрее, уклон рос, туловище и ноги оказались по ту сторону в мгновение ещё короче прежнего. Поглощённая чёрной дырой я была вынуждена покинуть океан, вернувшись в это ваше холодное, с запахом сырости, неприветливое назад. Момент жизни, момент радости от чёткого самосознания, животные конвульсии и долгое, вялое возвращение к мы-сли. Дыхание, оргазм и смерть. Картинки, как презентация щёлкали друг за другом калейдоскопом, но мне не хватало света, чтобы полностью разглядеть цветочный узор. Как же… как же они могли узнать, что я здесь… мне надо было понять, чтобы идти куда-то. — Море… — губы как-то болезненно при этом слове раскрылись, язык закостенел и еле ударился о нёбу. Сумеречная девушка сглотнула. — Способов. Водитель наверняка позвонил, а из окон, через кривую решётку капель меня мог увидеть любой. Или нет. Тонкие пальцы погружались в фиолетовую тень, холодный, ночной смог решил отнять их первыми. Дом открыл жёлтые, кошачьи глаза. Голова, под синтетическую музыку дождя, такую же холодную и продрогшую, повернулась за спину, потом в бок под утробный хруст позвоночника, но. Она всего лишь плавно поплыла в центр червонной раскладки. Камень, камень, камень… Арка. Арка-арка-арка. В дежавю скрипнули петли, открылась и заскрипела одна дверь, в промежуток между мгновением скрипов второй и третьей. Скрип! Скрип! Скрип! Полоса света обличила нити дождя, проткнувшего меня иголкой, прошившего этими прозрачными лесками. Полоска исчезла. Скрип! Скрип-скрип-скрип! Миллионы скрипучих петлей, бесконечное количество скрипов душно заскрипело, ржаво скрипело, тонко поскрипывало, сыро проскрипев, бесконечным количеством ржавых, тонких, старых, гнилых скрипок у равного бесконечного количества старых, душных, невыносимых, дряхлых, разных, противных, обидных скрипачей. Скрип-скрип-скрип! Вторя им, пронзали множество светлых нитей, жёлтых линий, яичных лент, слепящих полос, бесконечных, острых лучей. Скрип! Скрип! Скрип! Скрип! Стеклянный шар разбит, его оболочка, ставшая стеклянной мишурой, больше не могла быть домом моря, в глубине которого скрывалась Юи, теперь море испариться — уже испарилось. Но Юи не жидкость. В сердце проникла уличная сырость с запахом отчаяния, будто вид из грязных, запылённых окон на лес с признаками желтизны нависшей роком осени под серовато-жёлтым небом, как с примесью мочи. Какой-то запах привычного тягучего сумасшествия с подступающей тошнотой. Не люблю это настроение. Особенно, когда близиться ночь, в такие дни она мне противна. Когда чернота в окнах запирает тебя в твоей коробке, ты сталкиваешься с демонами-паразитами, которые размножаться на твоем трупе. Я хмыкнула. Отчаянье, резня, а потом гримаса сардонического смеха. В Древней Греции так называли смех людей, смеющихся в момент своей гибели. Когда ты ненавидишь тишину, кишащую сонливыми мухами, но музыка кажется синтетическим, рафинированно-пустым отвлекающим шумом. Пылающий белым экран в темноте комнаты продолжал стирать и рисовать свои гравюры. Будто на старой плёнке, среди крапинок дождя беззвучно выплыла фигура, как капля воды разбавляя жидкую кровь темноты. Щёлкнул переключатель, звуки ворохом насекомых влетели в уши, шлёпая, шурша, шелестя. Фигура нагло и быстро, грубым нахрапом разбивала красивый танец луж, закрытой системы водных фигур. Юбка качалась колоколом, белый фартук сидел на усечённом конусе как две части песочных часов в молчании ожидая момент мой смерти, смерти движения в их стеклянном сосуде. Сосуд, кровь и душа была в моеё распоряжении и, как всё "живое" я могла лишь Растянув покусанные губы, я сама встала с парапета фонтана. — Приветствую Вас в доме Сакамаки, гость. — серьёзная — не люблю, когда люди серьёзны, поэтому предпочитаю вызывать у них улыбку — девушка подчеркнула слово «гость», согнулась в 45° и сразу над головой навис маленький, тёмно-синий купол. — Не хотите ли пройти в дом? Мы будем рады предоставить Вам кров на время грозы. «Здравствуй, цезарь! Идущие на смерть приветствуют тебя!» «Ну. Мне пизда» — подумалось голове, пока ноги отчитывали шаги до логова садистов. Я люблю садомазо. Но ведь в известных приделах, без крови, пыток и не под каждодневной ферулой в течении двадцати четырёх часов — это мой личный сорт героина ад. Девушка в форме прислуги показательно отдалялась от края зонта, подставляя плечо холодным струям, так что я сочла возможным отхапать себе чуть больше половины и не сильно пытаться нелепо пристроиться под нейлоновое крылышко. Меня, холодную и мокрую, как утопленницу, вытащенную на берег было бы просто не культурно быстро не завести в ближайшую арочную пещерку с суровой дверью, сбоку в каменной стене замка. Ключи зазвенели, выныривая из фартука в ловкие, тонкие пальцы в белых перчатках, будто вторая кожа, пропадая где-то в скважине. Щёлкнул замок. Началось. Белое кимоно, ставшее равномерно серым, липло к телу. Капли падали с русых волос на ковролин маленькой прихожей. Я боялась слечь на недельку другую с воспалением чего-то (после вампиров, думаю, задницы). Чувствую ли я вину за свои опрометчивые посиделки в саду? Нет, моя философия такова, что хорошо то, что мне нравится, а в тот момент кроме сублимации мне ничего не оставалось. Окинув меня взглядом, будто машины пришельцев из первой «Войны Миров» со сканерами из пятёрочки, служанка замешалась, наконец-то сменив безразлично-покорное выражение лица. Я с удивлением нашла в тёплом свете настенного фонаря в виде факела милую девушку с тёмно-фиолетовыми большими распахнутыми глазами, которые на улице казались мне просто чёрными, скрывающимися за отросшей редкой чёлкой цвета глубокого пурпура на ровном, пропорциональном лице, с детскими, наверняка мягкими, щёчками. Короткие волосы топорщилась, едва достигая шеи, в противоположную от неё сторону, как ореол пушистых ресниц. — Простите меня, вы наверно сильно прод… — девушка видимо не была уверенна в слове «продрогли» и, смяв губы, быстро исправилась. — замёрзли. Вам стоит сменить одежду и выпить горячего… А лучше супа, вам надо скушать горячего супа, иначе вы заболеете — климат Японии очень опасен, значит-с. — в голове я мысленно сделала засечку разобраться с координатами: временными, политическими и с географическими по подробнее. — Ох, я не заметила Ваш богаж, — фигура и личико сократились, показав макушку, глаза девушки широко всматривались в темную с трещинами и прожилками плитку, будто прямо там лежал труп мыши или крота, с вывернутой головой, гипнотизирующие неестественным покоем раскиданными лапками и, свалявшейся в крови и грязи, шерсткой. — Это не главное. — язык начал двигаться лениво, а в конце твёрдо ударился о нёбу, отрезав фразу. Всегда в таких ситуациях, где приходится говорить с незнакомыми, я даю право вести диалог парню, чаще это происходит с ним. — Ох, да, простите! — голова полетела вверх, шумно ахнула на вдохе, заалев, снова ныряя, и скрывая глаза за чёлкой. — Пройдёмте в комнату скорее, пожалуйста. Маятник тикал ритм своей медитации, пружина жужжала и ждала своего часа, верно двигая железные колёсики, вращающиеся под контролем острых, скрюченных зубов спуска, пружинка за ней плясала туда-сюда, на одной оси колёса двигали стрелки и час пришёл. Седьмой по счёту. Мы синхронно отшатнулись от «рогатого» монстра на стене, извергающего из груди глубокий крик. Семь раз. Это нас немного сблизило, и я нелепо улыбнулась. Но после седьмого раза звук не остановился. Я махнула белыми волнами в сторону звонких ударов подошвы мужских ботинок о кафель. Купол платья служанки скрутился, подснежником расцвел фартук.

«Билл»

— Господин Райто, — девушка подобострастно согнулась в поклоне. Я же лишь причмокнула пухлыми губами, оставшись стоять стеной. Это начинает быть подозрительным. И раздражать. Однако сейчас я была поглощена разглядыванием нового действующего лица. Высокая, жеманно стройная фигура, поднятый ворот рубашки, поверх её болотного цвета жакет, чёрная шляпа с атласной летной, из которой волнами плясали короткие волосы до плеч и — главное — травяного цвета блестящие глаза. Красив, но я красивее. Не понимаю — чему тут в ноги кланяться, подруга? Райто, если мне не изменяет память, тот мастер-по-подкатам? У нас с ним много общего, помимо красоты. Заочно он мне понравился, однако, смущало презрительно холодное, аж до ледяных иголок в глазах, выражение лица, расслабленные мышцы, впалые щёки, сомкнутые губы. — Добро пожаловать. Хотелось бы знать — зачем? — в сторону опущенной фигуры он даже не смотрел. — Хороший вопрос, но не думаю, что ответ ты узнаешь от меня. — мои миндалины решили, что обращение на вы более уместно, но я пресекла это чувство. — Мы разве что можем вместе подумать. — Отлично. — внезапная кровожадно-хитрая ухмылка на вряд ли порадовала меня больше безразличия козла к своему помёту. — Тогда я обязан позаботиться о госте. Девушка бережно-боязливо касалась стены, слушая разговор с опущенными глазами. Райто круто завернул на подошве, теперь уже медленнее шагая в противолопожном направлении из узкой прихожей. — Так что же случилось, дорогой гость? — зелёные глаза вспыхнули борной кислотой. — Я расскажу Вам, добрый хозяин, в обмен на сведенья об этом времени и месте. Услуга за услугу. — ответный яд, скрытый внутри мякоти засахаренных яблок. — О, как мило. 2017-й год, одиннадцатое сентября, Япония, поместье Сакамаки, флигель прислуги — здесь всегда так темно и уныло. — Райто улыбнулся своему прекрасному, не сообщающему ничего нового ответу. Если бы. Если бы я и правда была Юи Комори, но информация для меня ещё пахла магазином, как говориться. Скользя по сгрудившимся в арки булыжникам и чёрным, маленьким сгусткам тьмы в окошках, я в уме взвешивала и решала, чтобы отправить это на полку для Райто. — Меня привёз сюда-туда-не-знаю-куда очень милый дедушка. Через мгновение я добавила: — Это все знания, в которых я уверенна. — Что ж, не совсем равная сделка.