Никогда не поздно для сказок

      Зал Стихий в Фарате — самый простой. Комнатка с вечно распахнутыми дверями, мимо пробежишь — не заметишь. Вот и мальчишка, сейчас мнущийся на пороге, обычно пробегал мимо. Не до мыслей о магии ему было, но сегодня, в Перелом года...       Комнатка — три шага на три шага, по стенам постаменты с жаровенкой, фонтанчиком и горкой камней, распахнутая дверь — Воздух. И незримой, но ощутимой чертой — порожек, за который мальчишка так и не решился ступить: снаружи намело снега, и представить, что он осыплется с потрепанных сапожек на этот чистый каменный пол, было страшно.       Мальчишка вцепился в холодный косяк, поежившись под тонким драным спашем, перегнулся в комнату, быстро зашептав:       — Стихии, я никогда ни о чем не просил вас. Но сегодня, в Перелом... Стихии, пусть... пусть у меня однажды будет семья!       «Ты куда прешь, выродок!» — резануло по ушам тетиным голосом, мальчишка зажмурился и торопливо добавил:       — Настоящая семья, а не как та!       Он постоял еще немного, настороженно вслушиваясь, но... Мерно журчала вода в фонтане, потрескивали угольки в жаровне, ветер если и швырнул на макушку пару снежинок, то ответом это явно не было.       — Замс, ты где застрял?! — донеслось с поворота на главную улицу, и мальчишка встряхнулся.       И правда, Акун прав, пора бежать. Может быть, получится стащить у пекаря вчерашние булочки — к празднику наверняка напек новых, а черствые переложил на самый край прилавка. В животе голодно буркнуло, мальчишка сделал шаг назад... Резко обернулся, выдохнул беззвучно:       — Пожалуйста! — и убежал, уже не останавливаясь.       

***

      Буря заметала Фарат снегом вторые сутки. По главным улицам ходили патрули огневиков, но даже они не справлялись со снежными заносами, а уж боковые улочки и вовсе тонули в сугробах. Местами они доставали до окон вторых этажей, но эта улочка, не иначе как волей Стихий, была засыпана лишь по колено. По колено взрослому. Двое мальчишек, пробиравшихся к гостеприимно распахнутой двери, увязали почти по пояс.       — Идем, идем братик, — бормотал один, смаргивая снег с пушистых рыжих ресниц. — Идем, давай, тут немножко.       Второй еле перебирал ногами, почти вися на нем. Откуда в тощем теле хватало сил, чтобы тянуть обоих — одним Стихиям известно, но, наконец, они перевалили через порог, растянувшись на каменном полу.       Снег, заляпавший тонкие спаши, медленно таял в тепле, расплывался по камням неровной лужицей. Рыжий мальчишка зашевелился, помотал головой, стряхивая капли с волос. Затряс второго.       — Акун. Акун!       — М-м... Я посплю, Замс, — вяло пробормотал тот. — Посплю немного...       — Спи. Тут тепло, спи.       В зале Стихий действительно было тепло, но Замс все-таки подтащил Акуна поближе к постаменту с жаровенкой, свернулся клубком рядом, прижимаясь поближе. За распахнутой дверью свистел ветер, чуть не занесший двух беспризорников снегом. А здесь можно было поспать. Зевнув, Замс поудобней умостил голову на плече Акуна.       Проснулся он не скоро. Метель все так же завывала, а Акун... Акун лежал рядом, и Замс как-то разом, еще даже не открывая глаз, понял: нет Акуна. Совсем-совсем нет, нет того, кого он почти привык называть братиком. То ли плечо слишком твердое, то ли не ощущается тепла дыхания. Нет Акуна.       Тело задеревенело, Замс поднимался на ноги рывками, упрямо цепляясь за постамент. Поднимался только за тем, чтобы ударить наотмашь, уронить на бок жаровенку, всхлипнув:       — Несправедливо!       Слезы душили, кипели, почему-то не желая катиться по щекам.       — Почему? Почему вы так несправедливы? Стихии! Это нечестно!       Угольки потрескивали все так же ровно, плясало над ними легкое пламя, взвиваясь прозрачными язычками там, куда капали слезы.       — Несправедливо, — пробормотал Замс.       И почему-то становилось легче. Будто выплескивалось со слезами что-то, сгорало, оставляя лишь спокойствие. Ровное, приятное, помогающее дышать, а не выть, обнимая Акуна. И когда в зал заглянули, позвав: «Эй, кто здесь?», Замс вполне спокойно откликнулся:       — Только я.       

***

      Эфар-танн — древний замок, и большая часть его окон напоминала бойницы. Большая часть, но не все: ведь испокон веков здесь жили воздушники. А значит, были и другие окна: огромные, широкие, будто двери, которые можно гостеприимно распахнуть, впуская ветра ли, удэши — не важно.       Замс стоял возле одного из таких окон. Когда-то его закрывал переплет с кусочками баснословно дорогого, чистейшего хрусталя. Сейчас — стекло, натертое до такой невозможной прозрачности, что казалось — нет его. Нет никакой преграды, а метель ярится прямо за порогом, кидает снежные хлопья, не в силах попасть внутрь.       Горы приветствовали своего владыку, вспоминая, что не только легкие ветерки могут слетать с высоких склонов, но Замс видел другое. И потому вздрогнул, когда рядом раздалось:       — А что ты тут делаешь, аттэле?       Аманис стоял рядом, улыбался тепло, глядя с непониманием: ну действительно, что? Пустая комната, за окном — ничего интересного.       Улыбнувшись в ответ, Замс наклонил голову, позволяя взъерошить себе челку, нет-нет да отливавшую прежней рыжиной. Ответ Аманису и не требовался.       — Пошли в Учебную? — предложил он. — Там все, Аэно взялся рассказывать сказки про Хозяина Неба.       — Так уж и сказки? — усмехнулся Замс.       — Сказки! — решительно тряхнул головой Аманис.       Ну да, ему — сказки, и пусть даже этот самый Хозяин Неба рядом с сыном сидит, рассказы о своих былых подвигах слушает. Все они — ожившие сказки для живущих ныне. И только для Замса сказка — все вокруг. Та самая, когда-то вымоленная.       — Идем, брат. Послушаем рысьи сказки.