need to feel love

2020

- Попытайтесь вспомнить, с чего всё началось... - Ну, у Вас, у психологов, принято считать, что все проблемы из детства, - задумчиво отвечает блондинка, удобно расположившись в кожаном кресле и закинув ногу на ногу, - Может, тогда и началось? - Это Вы сейчас так советуетесь? - Это я так оттягиваю момент...

2014

Захлопнув заднюю дверь машины и предварительно выудив из сумки связку ключей, она устало вышагивает вдоль парковки по направлению к своему подъезду, мечтая поскорее оказаться дома и отключить себя от внешнего мира. И немного от внутреннего. Он возникает буквально из ниоткуда, и даже звук только что поставленной на сигнализацию машины не наталкивает на мысль о скорой встрече. Её вообще ничего не наталкивает на эту мысль. Даже его тень за спиной. - Господи, - испуганно ахает она, едва не теряя дар речи и ещё крепче сжимая в руке охапку белых роз, - Откуда ты здесь? Чего не предупредил? - Хотел увидеться, поговорить, - пожимает плечами он, осматривая её с ног до головы, а заодно и букет. Сканирует. Штрих-коды опять не проходят. Ну, что за лажа? - Да? А больше похоже на то, что ты меня тут караулишь. Держи тогда, - невесело усмехается, вручая ему свои цветы и продолжая путь вместе с ним. Должна же быть хоть какая-то польза. От него. От них. От цветов. - От кого букет? - интересуется как бы невзначай; как бы мимоходом, - Новый поклонник? - Новый любовник, - пожимает плечами она, сильно преувеличивая значимость двадцати пяти белых роз. Дорогая, ну, это не тянет даже на конфетно-букетный. - А старый куда подевался? - придерживает подъездную дверь, пропуская её вперёд. Такой милый, такой галантный. Как бы не влюбиться. Она задерживает на нём свой взгляд, на секунду замедляя ход и как бы убеждаясь, что это он у неё спрашивает. Это он задаёт ей этот вопрос. Он, а не кто-то другой. - Ну, тебе виднее, - серьёзно отвечает она, давая понять, что эта неделя, которую они не виделись, особо ничего не решила. Ни в его, ни в её жизни. Ни в вашей. Несовместной. Невзаимной. - И к чему весь этот цирк? - интересуется главный клоун, нажимая на кнопку в лифте. Действительно, к чему? Может быть, к неделе игнора; к неделе отсутствия; к неделе, проведённой порознь? Давай, скажи, что всему виной гастроли, и только они. Соври. Лучше прямо сейчас. Прямо тут. Она ничего не отвечает, лишь вымученно усмехаясь. Так сказать, из последних сил. Она провела вечер на КВНе и насмеялась на неделю вперёд, поэтому лимит усмешек исчерпан. Увы. Первым делом она ставит цветы в воду, потому что зря что-ли тащила их с собой через весь город, не оставив в какой-нибудь гримёрке, где до них никому не будет дела?! Это риторическое «зря» и её цветы. Заслуженно вручённые прямо со сцены. Но ему об этом знать не обязательно. Совсем. Он наблюдает за тем, как она старается не замечать его, привычно занимаясь своими делами и игнорируя его точно так же, как это делал он целую неделю. И неважно, что она даже не писала и не звонила, чтоб рассчитывать хоть на какой-то ответ. Он был конкретно не прав. Всегда. - Ты хотел поговорить? - уточняет блондинка, уже валясь с ног и желая скорее закончить с аудиенциями на сегодня. - В прошлый раз мы как-то по-дурацки расстались, - он называет это именно так, но она в корне не согласна с формулировкой. - По-дурацки? - зачем переспрашивать? Ты что, глухая? - Ты повёл себя, как идиот, как какой-то подросток в пубертатный период... - Я уже извинился, - вдруг она забыла? - Поль, это всего лишь засос, не надо делать из этого трагедию! - Отметины ты будешь ставить на своих надутых куклах, а не на мне, - возмущается она, словно они вернулись на неделю назад, когда её вопли способны были заставить стёкла повылетать из окон, - Ты понял? - А ты не кукла? - он усмехается, потому что ему забавно. Забавнее, чем ей, как минимум. - Во всяком случае не твоя, - с вызовом глядя на него, заявляет она. Дура. - А чья? - ещё слово, и он поставит на ней клеймо, а не засос, чтобы никто и никогда не смел даже допустить мысль о чем-то, кроме дружбы. - Ничья, - хмурится, злится, в первую очередь, на саму себя, - Что ты хочешь? - Признай, что это ревность с твоей стороны, - он берёт её на понт, как всё тот же подросток. Ну, уж нет. - Не обольщайся, - возражает она, - Это презрение... - Господи, Ханова, только ты можешь презирать человека, с которым спишь, - он открыто смеётся, потому что она проигрывает сама себе. Забивает гол в свои же ворота. И серии пенальти не будет. И буллитов тоже. Обойдётся. Конечно, всё это не более, чем прелюдия. Такая тупая, но у всех свои предпочтения. Конечно, он приехал не для того, чтобы поговорить. Не только для этого. Конечно, она будет строить из себя стерву ещё пару минут, пока он не прижмёт её к стенке и не даст понять, что она окончательно проиграла. Снова. Как, впрочем, и всегда. Конечно, он прекрасно знает, что, откуда бы ни были эти долбанные цветы, они не имеют никакого отношения к другому мужчине. Она не имеет никакого отношения к другому. И другой мужчина не имеет... отношения. Это гораздо проще таблицы умножения, так что ты справишься, дорогая. Её острые ногти впиваются в его плечи. И он не успевает разделить с ней восторг от сделанного на днях маникюра. Её стоны отдаются эхом в его голове, разрывая пространство спальни и его сердце. Она выгибается, поддаваясь каждому его движению, каждому вздоху, каждой ухмылке, возникающей на губах при мысли, что никакие засосы не нужны, чтобы точно знать – она его. Пусть и неофициально. Пусть в их отношениях вообще нет ничего официального. Даже самих отношений. Здесь, сейчас, с ним – она его. Полностью. До самой последней несмешной шутки. До самого язвительного комментария в его сторону. До каждой не отправленной смски. До оргазма. Она проиграла. Опять. Красная карточка. Жёлтых больше нет. В её спальне работает кондиционер, которым, кажется, пользуется только он; о существовании которого помнит только он. У неё на него банально нет времени. Без него она здесь всего лишь спит. В перерывах между работой и работой. А когда от усталости валишься с ног, про кондиционер даже не вспоминаешь. Она мёрзнет, но ему почти всегда жарко, и если учесть, что она из Сибири, а он, наоборот, оттуда, где относительно тепло, то это странно. Как и всё в их несуществующих отношениях. - Скажи, что ты сегодня что-то ела, а не как обычно, - тихо говорит он, хотя вроде бы не должен переживать на этот счёт. Всё, что его касается, ограничивается лишь кроватью. Этой или любой другой. Или любой другой поверхностью. Всё, что угодно, кроме её проблем и морального состояния. - Что-то ела, - заверяет она, как бы делая вид, что пытается вспомнить, что именно. Обед из трёх блюд. Потом полдник. И компот. Ну или просто яблоко и кофе в перерыве. Не больше. Ты же знаешь сам. - Меня пугают твои острые скулы, - признаётся он, проводя рукой по контуру её лица, - Кажется, что ты разобьёшь мне сердце... Они усмехаются почти синхронно – каждый чему-то своему. Может быть, тому, что её скулы и его сердце никак не взаимосвязаны, но она понимает его метафоры и его в целом. - Я думала, там уже всё разбили до меня, - отвечает она, аккуратно ткнув пальцем ему в грудь и слегка виновато посмотрев на него снизу вверх. Как маленькие дети, когда нашкодят. - Да, но что-то срослось, - кивает и устало прикрывает глаза. Может, плавники? - А ты её ещё любишь? - неожиданно спрашивает она, а он резко вспоминает, что забыл выключить утюг. - Мне уже пора ехать, - такая тупая фраза, в которой он сам не уверен. Такая нелепая попытка слиться. Не засчитано. Медленно поднимается с подушки, неохотно высвобождаясь из её рук и делая вид, что не замечает её растерянного выражения лица. Дурак. Один/один. И вы друг друга не просто стоите, вы даже дополняете. - Останься, - она не просит, она настаивает, - Я больше не буду задавать неудобные вопросы... Она всё отлично понимает, и с ней не нужно вести себя, как с трёхлетним ребёнком, только ему так не кажется. Ему проще сделать вид, что она этого не произносила вслух, а он не слышал. - Нет, - обрывает он и возвращается обратно на подушку, буквально создавая в её голове диссонанс, - Уже не люблю... И её обещание не задавать вопросов всё ещё в силе: другие озвучивать больше нельзя. Зачем только пообещала? Ведь ему бы хватило одного её кошачьего взгляда, чтобы остаться вместе со всеми её вопросами. И он бы развернуто ответил на каждый. У него бы просто не осталось выбора. - Извини, - она шумно вздыхает, утыкаясь лицом ему в шею. Быть так непозволительно близко и не иметь возможности быть непозволительно откровенными друг с другом – это так тупо, по правде говоря. - А ты? - он делает ход конём, не иначе, - Ты ещё любишь? Он не любит проигрывать, и это заметно, судя по тому, как упорно они топят друг друга. Закапывают. - Зачем ты спрашиваешь? - она хочет спрятаться и замереть, чтобы ничего не отвечать на этот вопрос. Никогда. - Ты любишь получать ответы на свои вопросы, но ещё сильнее ты любишь уходить от ответов на мои вопросы, - он замечает в этом явную несправедливость, вот чёрт. - Дим... - ещё секунда, и она выпорхнет из его объятий так же быстро, как в очередной раз в них оказалась. Ещё секунда, и одной неделей они уже не обойдутся. - Я больше никого не люблю... Хочется добавить «и Слава Богу». Хочется попросить его всё-таки уйти. И в то же время не хочется ничего больше. Совсем. - Даже меня? - он открыто смеётся, заранее зная ответ. - Особенно тебя, - в точку. Она устраивается в его объятиях поудобнее, выдыхая и мысленно радуясь, что все откровенные вопросы и разговоры на сегодня закончены, и они их успешно преодолели. Больше ничего страшного сегодня не произойдёт. Однозначно. Он водит раскрытой ладонью по её спине, глубоко вдыхая запах её волос вперемешку с шампунем, духами и лаком для волос, оставшимся с прошедших съёмок. Он целует её в шею и ключицы, вынуждая покрываться мурашками то ли от холода, то ли от его прикосновений. От ничего не значащих прикосновений. От ничего не значащего его самого. Так задумано, ну. Он пытается вспомнить день, когда впервые смог так беспрепятственно прикоснуться к её телу; когда она впервые позволила ему быть так близко; когда впервые стёрлась та самая грань, за которой уже было ничего не понятно. Ничегошеньки.

Три месяца назад

Изо всех сил вдавливая кнопку звонка возле её квартиры, он находится буквально в шаге от того, чтобы начать выносить входную дверь, невзирая на соседей и столь поздний час, который волнует, пожалуй, кого угодно, но только не его. Когда в квартире, наконец, слышатся шаги, и через считанные секунды дверь открывается, он выдыхает и на секунду даже успокаивается. Только на секунду. - Ты с ума сошёл так трезвонить? - возмущённо интересуется возникшая на пороге блондинка, что явно не спала, судя по внешнему виду и красным глазам, - Что ты тут вообще делаешь? - У тебя всё нормально? - спрашивает он, глядя куда-то за неё в попытке что-то увидеть, - Я пройду? Не дожидаясь ответа, он вталкивает её в квартиру и обеспокоенно оглядывается вокруг. Он явно что-то ищет, и что хуже всего, она прекрасно понимает, почему он здесь. Страх в её глазах слишком неподдельный, чтобы он ошибся. - Я не думаю, что это хорошая идея, - говорит она, нервно сглатывая ком, подкативший к горлу, - Уже так-то поздно... - Ну, чаем-то хоть напоишь? - уточняет он, спешно скидывая обувь и почти направляясь в сторону кухни. - Нет, - резко обрывает она, преграждая путь и упираясь рукой ему в грудь. Это ещё одна очень тупая игра – их первая игра, в которой каждый делает вид, что не понимает, что не так. Она успевает оказаться на кухне лишь на несколько секунд раньше него, опираясь поясницей о столешницу и скрещивая руки на груди. - Ты же знаешь, что я не уйду, - серьёзно глядя на неё, заявляет он и продолжает осматриваться в поисках чего-то, что могло бы подтвердить все его опасения. - Тебя не касается моя жизнь, - кажется, она готова испортить с ним отношения, лишь бы ничего не выяснять; лишь бы он просто ушёл. Она слишком подозрительно прислоняется к этой несчастной столешнице, боясь лишний раз даже пошевелиться, не то что сдвинуться с места, и он наконец-то догадывается, в чём дело. Одним рывком сдвигая её с места, он шокировано смотрит на столешницу, на которой рассыпана горсть различных таблеток, а рядом с ней ещё несколько пластинок и баночек. Она закрывает себе рот рукой, чтобы не издать ни звука, и боится посмотреть в его сторону, словно после этого уже ничего не будет, как прежде. Он молча достаёт из под раковины мусорное ведро и парой резких движений сгребает всё туда, стараясь контролировать себя и свои эмоции, чтобы не заехать ей по лицу; чтобы не убить её собственноручно прямо сейчас. Но он держится совсем недолго: бросает ведро на пол, едва не рассыпая его содержимое, и вновь разворачивается к ней, впервые встречаясь с её взглядом. - Зачем? - один вопрос, который очень его мучает. - Дима... - она хочет что-то сказать, но он тут же перебивает её. - Нет, я не хочу знать, что ты собиралась со всем этим делать, просто не смей об этом даже думать, - сквозь зубы говорит он, хмурится и испепеляет её взглядом, - Поняла меня? У неё хватает сил, чтобы утвердительно кивнуть, но сил сдержать слёзы уже не остаётся. Тугой комок развязывается где-то глубоко внутри, отчего больше не получается держать себя в руках. Он притягивает её к себе, крепко-крепко обнимая и сжимая так же сильно, как только что испугался, увидев гору этих таблеток. Он не расскажет, как оказался здесь. Не сдаст свои источники. Свои явки и пароли. Она лишь догадается о том, кто мог рассказать ему об её намерениях, но не станет ничего выяснять и узнавать наверняка. И даже обвинять в этом никого не станет. Это уже неважно. - Мне так плохо, - всхлипывает блондинка, утыкаясь лицом ему в грудь, - Я не справляюсь сама... - Это из-за выкидыша? - он всё отлично знает сам, но всё равно зачем-то уточняет, вынуждая её в очередной раз кивнуть и ещё сильнее вцепиться пальцами в его свитер. Он аккуратно поглаживает её по голове, пытаясь успокоить и успокоиться самому. Он нисколько не жалеет, что приехал; что вмешался; что влез в её жизнь, которая его как бы не касается. - Я бы всё равно не решилась на это, - шепчет она, оправдываясь и обнимая его двумя руками за шею, - В крайнем случае позвонила бы кому-то или вызвала скорую... У меня бы не хватило духу, ты же знаешь. - Я не хочу проверять это, - достаточно серьёзно отвечает он, не желая больше думать о том, что она могла бы с собой сделать в случае чего, - Если тебе нужна помощь или поддержка, я могу быть рядом, Поль. Только пообещай мне, что ты больше не будешь даже пытаться узнать, хватит у тебя духу или нет. - Я обещаю, честно, - согласно кивает она, смахивая слезы со щеки и виновато глядя на него. И он становится её дружеской поддержкой, её точкой опоры и тем, с кем она делится своими переживаниями больше, чем с подругами, что предназначались именно для этого. Ровно до того момента, пока её боль не перерастает в их общую страсть и похоть. Пока не становится ещё проще, чем было до. Это странно, глупо и безнадёжно, когда вся твоя боль – это просто секс раз в неделю, чаще всего, по четвергам, но иногда по вторникам. Это всё, что есть. И большего не дано. Это глупая попытка убедить себя, что так легче. Это самый дорогой антидепрессант. От того и самый действенный. Просто она не мелочится. И не экономит на здоровье.