Великолепный Хирург

Великая тяжесть давила ей на сердце — тяжесть мира, лишенного смысла.

©Торнтон Уайлдер «Мост короля Людовика Святого»

Иногда понимаешь — бороться бессмысленно. Точнее, причин бороться можно придумать сколько угодно, но… что если уже нет сил? Если до тошноты устала от этой вечной гонки за «место под солнцем»? Устала падать, сбивать колени, снова подниматься, почти добраться до вершины — и вновь лететь вниз. Говорят же, что рано или поздно лоб расшибёшь, если не будешь внимательным и аккуратным. Но почему, когда речь идёт о душе, никто не предупреждает? Все только вторят: «Ничего, переживёшь. Куда денешься?» Действительно. Куда? Разбитое сердце хорошо тем, что разбить его можно лишь раз. А когда оно потом разваливается снова, уже как-то не удивительно. Держалось на соплях, очевидно же — развалится. Особенно если снова собранное из осколков ломать. Ненавижу свою жизнь. Ненавижу. Просыпаться не хотелось. Хотелось остаться в этой странной, но почти уютной отрешённости, где время будто застыло. Но тело подсказывало, что реальность ближе: ныли рёбра, болел копчик. Я лежала слишком долго. Сколько? Разлепив веки, я посмотрела в пыльный деревянный потолок. Он не вызвал у меня никаких эмоций, кроме того, что древесина показалась шершавой и как будто бы влажной. Дождь шёл. Наверное. Слева — окно. Я взглянула туда и тут же почувствовала, как внутри зашевелилось что-то неприятное, липкое. Подтянулась, вцепившись в подоконник, словно вырывая тело из вязкой тьмы — и застыла. В ужасе. В странном, неуловимом сомнении. Костлявые пальцы, сухая, белая и хрупкая кожа, как рисовая бумага. Тонкие ниточки вен проглядывали так явно и ярко, что кожа казалась синей. Я все-таки поднялась и принялась себя разглядывать с таким небывалым любопытством, будто бы видела впервые. Все было, конечно, худым. Худым, сухим, изнеможденным. Сердце гулко забилось в груди, да с такой силой, что от каждого его удара по рёбрам, меня немного покачивало. С большим трудом, мне удалось опустить ноги на пол. Тут доски были гладкими. Чем-то натёртые, видимо. Стопы вызвали во мне новый приступ шока — хоть бери и учи анатомию связок прямо по ним. Тело было деревянное, суставы скрипели, как ржавые шестерёнки. Сколько я так пролежала? И почему во мне нет давящей слабости? Дверная ручка дёрнулась и в проёме появилось на глазах меняющееся лицо женщины. Несколько долгих секунд мы обе крайне удивлённо смотрели друг на друга, не решаясь кто же из нас заведёт диалог первой. — Госпожа Вероника? — она произнесла это тихо и мягко, не веря своим — Я?.. — голос сорвался. Сухой, хриплый, будто чужой. Он словно не принадлежал мне. Я вцепилась пальцами в деревянную спинку кровати, как в спасательный круг. Мысли в голове двигались лениво, вязко, словно кроты в глине. До сознания доходило всё с опозданием. Сидеть становилось тяжело — я ссутулилась, опустив голову, пока подбородок не коснулся выступающей костлявой груди. Женщина подошла и положила руки мне на плечи. Тёплые. Но от этого тепла внутри всё равно сжалось — будто тело заранее готовилось к боли. Вместо боли — объятие. Тихое, неожиданное. Её слёзы горячими каплями стекали на мою тонкую сорочку. Чувство было странным. Почти глупым. Каким-то… дурацким. — Как вы себя чувствуете? Может, позвать лекаря? — её голос был заботливым, но тихим, почти несмелым. Женщине, должно быть, было около пятидесяти. Морщинки мягкой паутиной пролегли вокруг глаз — она явно много улыбалась. Но куда глубже были заломы на лбу и между бровей — словно забот и тревог в жизни было ещё больше. — Не надо, — прошептала я неприятным голосом и решила больше не разговаривать, чтобы не вызывать в своём сердце приступы тревожной тахикардии. — Как я рада, что вы очнулись, госпожа. Слава Небу! Благодарю деву Марию, вы всё-таки очнулись! Я прислушалась к её голосу. Язык звучал странно — и в то же время знакомо. Словно он говорил не словами, а эмоциями. Я по какой-то причине понимала его, но в голове проскальзывала мысль, что я не должна понимать. Голова закружилась и я поспешила снова лечь. Женщина помогла мне, мягко, как ребёнку, подложила голову под затылок, укрыла одеялом. Мне не хотелось открывать рот, слушать свою странную речь и дребезжащий звук голоса. Мне хотелось, чтобы она поняла все сама и мне не пришлось спрашивать. — У вас что-то болит? — она села на самый край кровати. Я отрицательно помотала головой. — Вы хотите есть? — я смотрела на её губы, пытаясь понять на каком языке мы разговариваем. Но вопрос отвлек, застыл в моих извилинах. Я не хотела есть, но разве можно такое изнеможденное тело оставить без питания? Кивнула. — Отлично, это замечательно, я сейчас же принесу ваши любимые оладьи! Она вылетела пулей из комнаты. Я только лишь слышала быстрые шаги по деревянным ступеням. Задумалась глядя в потолок, сложила на груди руки. Повернула голову в сторону окна и уже сейчас не обращая внимания на свою истощённость, подтянулась ближе. Распахнула окошко и вдохнула запахи. Пыль, навоз, сырая земля, древесина, запах костра — все смешалось. В голове было пусто и безэмоционально. Я не понимала ничего и настолько преисполнилась, что не видела смысла понимать. Даже тот факт, что у меня не было ни единого предположения «кто я такая» — не пугал. А всего лишь усиливал равнодушие. Интересно, какие я оладьи я люблю? Я не могу этого вспомнить. Положив голову на подоконник, я подставляла лицо легкому сквозняку и, наконец, увидела огромные стены, отгараживающие внутренний мир этого места — от внешнего. На стенах ползала или ходили маленькие человечки. Стало интересно — чем это они там занимаются и от кого так прячутся? Но интерес быстро стреся. Послышался запах еды. Мне принесли молока и оладьев. Я посмотрела на тарелку. Пришлось разлепить губы: — Я долго не ела. Лучше воды. Женщина удивилась, но принесла тут же кувшин. Я тщательно пережевывала пищу, смутно понимая, что оладьи как будто не самое мое любимое блюдо, но может быть, проспав много времени мои предпочтения в еде изменились? Живот реагировал спокойно, лишь немного урчал. Лишь бы не вырвало, ведь желудок отвык от пищи. — Чем вам ещё помочь? — услужливо спросила женщина. Я отвела свой пустой бесцветный взгляд от окна. — Что это за стены? Женщина в белом переднике села медленно на кровать. — Это стены, которые защищают нас. Их даровали нами Боги, чтобы укрыть человечество от титанов. — Титанов? — переспросила я и медленно проглотила кусочек еды. — Я не верю в Богов. И уж точно не в титанов. Произнесла это тихо, с отстранённостью. Но после — кивнула, будто утвердила для себя это чувство. Оно было настоящим. — Госпожа Вероника, — она погладила меня по ноге, — вас едва не убил титан. Я нахмурилась, положила оладушек на тарелку и напрягла мозги. — Нет, не помню такого, — пожала плечами я, — мне тяжело поверить в то, что я не видела своими глазами. Кстати… кто вы? Зря я это спросила. Глаза её округлились, она дрожащей рукой прикрыла исказившейся в ужасе рот. — Вы вообще ничего не помните? — Не пугайтесь, пожалуйста, — попыталась я успокоить её. — Вы же сами сказали: я едва не погибла. Удивительно, что у меня мозг не усох вместе с суставами. Знаете, вот накладываешь гипс на три недели — снимаешь, а колено уже не сгибается нормально. А я… я тут сколько пролежала? — Три года, — прошептала она. — О чём вы говорите? Какой… гипс? Я опустила взгляд, сосредоточившись. — Гипсовый, — произнесла медленно. Сделала паузу. — Ну, из гипса делают такой каркас… при переломах или травмах суставов. Вы не знаете?.. Или… вы просто не знаете само слово? На её лице мелькнула гримаса — тревожная, почти испуганная. И я тут же ощутила, как у меня ускорился пульс. Но она быстро сменила выражение, словно прочла мой страх по глазам и не захотела его усиливать. — Конечно, — улыбнулась натянуто. — Гипс. Теперь вспомнила. Что-то такое, да, слышала… Я с облегчением выдохнула. Значит, я не сошла с ума. Или хотя бы не окончательно. Взяла оладушек, принялась откусывать кусочек за кусочком — машинально, без удовольствия. — Вы… помните, как меня зовут? Я замерла. Внутри что-то сжалось. Посмотрела на неё — испуганно, растерянно, будто загнанное животное. Медленно, неуверенно покачала головой. — Нет… ничего не помню. Даже того, как я выгляжу, — прошептала я, почти извиняясь. Теперь женщина в переднике не показала шока. Чуть улыбнулась, кивнула, хотя я видела, как боль и страх смещались в глубине её серых глаз. — Меня зовут Дороти. Я ваша служанка. Мы знакомы с самого вашего детства. Ваши первые слова, первые шаги — всё это случилось при мне. Не бойтесь спрашивать, госпожа. Пока вы не восстановитесь, я буду вашей памятью. Хорошо? — Спасибо, — тихо кивнула я. — Спасибо, Дороти. Тогда… если не сложно, расскажите, пожалуйста: кто я? Она опустила глаза. Руки машинально сжали ткань передника — видно, собиралась с духом. — Вы — Вероника Эйвери. Дочь Герольда и Абигейл Эйвери. Принадлежите к высокому дворянскому роду. Ваша семья — вторая по влиянию, богатству и власти… сразу после семьи Рейсов. Я задумчиво кивала. Странно: я помнила, что такое гипс… но ничего — ни о себе, ни о своих родителях. — Подождите, — тихо сказала я. — Первые шаги, первые слова — вы были рядом, а не моя мать? Значит, с ней у меня были… не слишком тёплые отношения? — Ну… — Дороти чуть смутилась, покачала головой. — Не совсем. Просто они были заняты. Много дел, большая ответственность… — Ладно, я всё равно ничего не помню, — вздохнула я. — И не держу на них зла. — Если вы поели, вам бы лучше немного полежать. — Не хочу. Надо начинать двигаться. Хоть понемногу. — Тогда… можем пройтись по этому дому. А когда вы почувствуете себя лучше — вернёмся в основную часть вашей усадьбы. — А мы сейчас где? — В пристройке для прислуги. Прошу простить вольность… Просто здесь я могла быть рядом и… — Всё хорошо, — перебила я. — Это было правильно. Дороти отстранилась, посмотрела внимательно, словно только сейчас в полной мере осознала, что я совсем не тот человек, какой была ранее. Она ничего не стала говорить. Просто подала мне халат и помогла обуться. Для такого долго отключения от реальности мое тело было слишком послушным. Даже голова почти не кружилась. Мы вышли из комнаты. Медленно пробираясь по ступеням, я спустилась вниз и вышла на улицу. Тепло. Хорошо. Зелено. — Это мой дом? — я посмотрела на громадное величественное здание. — Да. Вторая усадьба. Вы что-то вспомнили? — Не совсем, — чуть стушевалась я, не желая ее разочаровывать. Мы прошлись по саду. Обошли место вокруг дома и вернулись ко входу. — На ваш жилой этаж давно уже никто не заходил. В целях экономии денег, лорд Балто сократил расходы и пришлось многих уволить, так что там никто не убирался. — Лорд Балто? — До того, как вы очнулись, главами было принято решение отдать ваше имущество на его попечение. — Звучит так, как будто бы это не очень хорошо, — скривилась я. — Да, отчасти так и есть, госпожа. Он не самый честный человек, — она осеклась, — простите. — Все в порядке. Я рада, что вы честны, — я остановилась у дверей. В голове забилась мысль: а что если я открою, увижу родные стены и сразу все вспомню? Руки сами потянулись к золотым ручкам. Пришлось приложить немало усилий. Темнота коридора встретила затхлостью и неприветливым холодом. К большому сожалению, кроме уныния и ещё большей растерянности, я ничего больше для себя не нашла. — Тут есть библиотека? Наверняка же есть? — Конечно. Вы хотите пройти туда прямо сейчас? — Да. Служанка удивилась, взял подсвечник и спички, повела меня за собой. В голове зародилась странная мысль: отключи электричество за неуплату? Но почему-то я не стала спрашивать это вслух. Вдруг Дороти этот вопрос тоже расстроит. Библиотека была шикарной, большой и уютной. Высокие окна, огромный стол, как будто здесь собираются группы студентов. Растравленные подсвечники и коробки с огнивом. Я прошла к первой полке и на удивление достала удачную книгу. — История, — прошептала я и провела кончиками пальцев по незнакомым закорючкам, — что это за язык? — Эльдийский, — в её голосе засквозила дрожь, она все никак не может до конца осознать, что я действительно ничего не помню, — вы с детства говорите на нем. — Ну да, логично. Я же понимаю, что тут написано, просто, — я задумалась, — как будто такое чувство, что я не должна его понимать. Это странная смесь латыни и кириллицы и буквицы, типа древнеславянского алфавита. Я захлопнула книгу и повернулась к Дороти. Вот теперь она выглядела так, как будто ей страшно. Я вздохнула. — Извините, в голове какая-то каша, я возьму книгу и, пожалуй, пора прилечь и снова поесть. Дороти кивнула. Подала мне руку. Я решила, что все-таки не стоит быть столь откровенной. Хотя как мне тогда понять кто я и что тут делаю? Мы вернулись в холл и над лестницей на второй этаж я увидела громадную картину. Удивительно, как кисть художника тонко передала ощущения превосходства в цветах и красках. На богатом красном стуле сидела златовласая женщина в вычурном темно—зелёном, пышном платье. На руках её многочисленные кольца с драгоценными камнями, идеальные, тягучие кудри, уложенные в замысловатую причёску, и маленькая шляпка. Лицо её выражала какую—то надменную радость. Яркозелёные глаза, подобно чешуе змеи, снисходительно взирали на каждого, кто смотрел на эту картину. Черты лица при этом достаточно расплывчатые. Броский фон, яркая одежда как будто оттеняла, не давая раскрыться её природной красоте. Рядом с ней стоял мужчина. Полный, лысоватый, в плечистом фраке, наверное, для того, чтобы уравновесить полноту. Короткая шея, мелкие, не выдающиеся глаза, но между тем, чуть прикрытые веки и вздёрнутый уголок рта, так же передавали ощущения абсолютного превосходства и от него. А третьей фигурой была девочка. Юная, красивая, но полная копия надменности двух своих родителей. Платье в стиле матери, взгляд отца. Высокомерная, коварная улыбка. Никакой сдержанности, полная вседозволенность. Это читалось даже в том, как небрежно она облокотилась о подлокотник, как отстранилась от отца, стремясь сместить центр внимания на себя. Но попытки были тщетными. Именно они втроём, пытаясь выставить себя главными фигурами, сливались в единый хищный комок. Жуткая картина. — Я и родители? — неловко потянула я служанку на себя. — Да, лучшая картина ваша, — улыбнулась блёкло Дороти, — вам она очень нравилась. Я поджала губы, разглядывая златовласую, надменную девчушку. Неужели это действительно я? Добравшись до кровати, я неспешно жевала еду, запивала водой и читала книгу. Мне нужно узнать о себе, о мире, очнуться, может что-то вспомнить, потому что пройдя по месту в котором со слов служанки я проводила много времени… я ничего не ощутила. И это по истине самое страшное чувство. Внезапно заложило уши, глаза налились тяжестью. Я выронила стакан с водой. Последняя мысль была почти глупой: Сейчас услышу, как бьётся стекло. Но — тишина. Моя рука потянулась к телефону. Скрипя, как старый стул, я открыла глаза и посмотрела на время. Десять минут шестого. Проспала на пятнадцать минут. Пришлось поторопить себя с кровати. Накинув плед на скомканное одеяло, я шаркая тапками прошла на кухню, включила чайник и отправилась в ванную. Вид у меня которую неделю был не очень. Синие круги под глазами, небольшие высыпания, как бывало в подростковом периоде бунта гормонов. Чёрные короткие волосы обрезали слишком коротко для того чтобы забрать в хвост, но при этом они все равно лезли в глаза. Я окатила лицо ледяной водой. Легче не стало. Сон ещё дурацкий снился. На кухне пискнул чайник. Я плеснула кипяток в чашку и сыпанула кофе. Ритуалы. Как там молодёжь называет? Магия утра? В моём случае — мрачная и тоскливая магия бытия. Я Медмель Кейл. Мне тридцать два года и я работаю военным хирургом в военном госпитале в звании майора медицинской службы. За годы жизни работа меня помотала. Я побывала в горячих точках, заработала контузии, травму левого колена, но от работы не отказалась. Дура, наверное. Потому что из-за адской нагрузки я просто жила операциями и пациентами, изредка возвращаясь домой. И если бы наши труды вознаграждались — это было бы ещё можно потерпеть. А так… — Кейл, — сурово шипел на меня начальник, — я ещё раз говорю, что мы не будем проводить такие операции. — Но они самые эффективные! Вот вы лазером закоагулируете. вену и что дальше? Она же разлипнет через пару лет! — Разлипнет — придёт ещё раз? Или ты не понимаешь? Я замерла. Вот она — волшебная медицина. Речь идёт не о лечении. Речь идёт о зарабатывании денег. А ведь я когда-то мечтала спасть людям жизнь. — Если тебе не нравится, — усмехнулся мужчина, — то можешь увольняться. Уходить с военной службы, искать себе место в гражданке, только бабы-хирурги никому не нужны. Вы чуть что — в декрет сбегаете. — Я войну прошла! Я всю душу госпиталю отдала и при этом я все равно в ваших глаза херовый хирург, потому что у между ног ничего не болтается? — не выдержав вскричала я, — никогда не ныла, не брала отпуска, работала от зари до зари и это ваша благодарность? Да в вашем сраном госпитале даже вы, простите, в звании полковника не умеет делать ГПДР! Потому что у вас «нет потока» зачем вам это уметь, да? Мужчина вскочил, покраснел, набрал воздуха в рот, видимо чтобы заорать, но я тут же выскочила из кабинета. Я военнослужащая. Уволить меня не имеют права. Так что максимум — перевод. Неприятно это, конечно, переезжать придётся. Но… почему я все ещё должна это терпеть? В этот же день я оформила отпуск. Долгий, потому что за годы работы у меня много накопилось. Я без сожалений захлопнула дверь ординаторской, не прощаясь с коллегами и просто ушла. Ушла с таким чувством, что, наверное, уже не вернусь в это поганое место никогда. Первый раз ночью я уснула спокойно. Завтра никуда не надо. И целых три месяца больше никуда не надо будет. Вот оно — тихо счастье, но почему-то по-настоящему счастливой я себя не чувствовала. Потолок в этот раз был вполне знакомый. Я не помнила как уснула, но зато помнила, что я: Вероника Эйвери. Только на душе все равно скребли кошки. Погано как-то было. Дороти сидела у кровати, склонив в полудрёме голову. Стоило мне шевельнутся, она открыла глаза. — Боги, я так испугалась, — зашептала она, склоняясь, — вы вчера потеряли сознание, мы вас трясли, но так и не смогли разбудить. Я рада, что вы очнулись. На днях прибудет Лорд Балто. Нужно подготовиться. Если, конечно, хотите. Я вздохнула. Мне вообще-то не хотелось, но Дороти так вкрадчиво это говорило, что звучало важно. — А зачем он приедет? — Убедиться, что вы в сознании и в порядке. Иначе вам не вернут право владеть вашим наследством. — Ясно. Наверное, он из тех, кто вообще не рад, что я выжила. Дороти качнула головой. Не подтверждая, но и не отрицая сказанного мной. — Вы справитесь? — Да, наверное. Только выгляжу я не слишком здоровой. — Я помогу вам привести себя в порядок. Вчера весь день мы убирали дом, к приезду Лорда все должно быть готовым. — Какой он этот дворянин? — Замыкает дворянскую четвёрку, — в голосе Дороти послышались презрительные нотки, — гораздо ниже вас по значимости семей. — Кстати, — остановила я женщину в дверях, — а сколько мне лет? — Двадцать три, госпожа, — тихо ответила она, — было двадцать, когда… — Да, я умею считать, — постаралась улыбнуться я, но вышло не очень, — спасибо за помощь. — Всегда к вашим услугам, — поклонилась Дороти и вышла. Утро прошло в сборах. Мне принесли зеркало. В его отражении я выглядала еще страшнее, чем мне казалось со стороны. Череп обтянутый кожей, выпавшие волосы от недостатка витаминов. Провалы глазниц и вытаращенные глаза. — Как живой мертвец, — проговорила тихо я, — ужас. — Ничего, госпожа, — улыбнулась служанка, которую я раньше не видела, — щеки заново наесть можно. — Да, это правда, — кивнула я, — как вас зовут? — Я Мари, — наклонилась она ко мне, — и вы можете как обычно, обращаться ко мне не так вежливо. — Я привыкла на «вы», — на автомате произнесла я и встретилась с немым удивлением. — Раньше вы ни к кому так вежливы не были. Я не стала ничего говорить. Все равно не вспомню. Меня одели в лёгкое светлое платье с большим слоем юбок. Правда, учитывая моё истощение, от корсета коллективно решили отказаться. И так на ладан дышу. Вид немного стал получше. Теперь я выглядела как одетый оживший труп. С чистой головой. Немного румян добавили лицу цвета — и, возможно, даже иллюзию жизни. Днем прибыл Лорд. Я как раз читала в библиотеке. — Ну и что там, Дороти? — голос его был надменным, сдавленным. Сразу стало понятно, дядька полный, даже очень. — Госпожа читает в библиотеке. Вспомнив, что он не такой уж и важный, как я, решила его не встречать. Пусть сам тащит свою тушу ко мне. Двери распахнулись, всколыхнув свечи. Я намеренно повернулась не сразу. Вот он, примерно, как я и представляла. Толстый, лысоватый, с поросячьими глазками. — Выглядишь ужасно, — мерзко оскалился он, явно недовольный. — Ну, это смотря с чем сравнивать, — я звонко захлопнула книгу, — я истощена, а вы вот явно переедаете. И уж поверьте мне, потолстеть, гораздо легче, чем похудеть. — Ты как со мной разговариваешь? — зашипел он, — да я тебя одной рукой переломлю. — Попробуй, — ответила я стальным голосом. В крови забурлил огонь, появилось сладкое, манящее чувство до боли знакомы ситуации. Я знаю это чувство, когда готовишься к словесной перепалке, как кошки готовятся к прыжку. — Вероника, ты не способна управлять делом. Думаешь почитаешь две книжки, если ты вообще читать научилась, и все? Богатство в кармане? — О, если у вас получается как-то держаться на плаву, то у меня подавно получится, — зло улыбнулась я, — а если не вернёте все, что мне принадлежало, в том числе и мою разогнанную прислугу, то я пойду по головам и об этом весь свет белый узнает. Я выражаюсь понятно? Или надо попроще, чтобы ваш заплывший жиром мозг осилил? — Тебе не стоит ссорится с главенствующими семьями. — Согласна, — кивнула я. — Тебе не стоит ссориться с наследницей одной из них. Не стоит. Балто замер. Как будто на секунду сообразил, что забыл, с кем разговаривает. — Ты не выносима, Вероника. Даже жизнь на грани смерти не смогла тебя изменить! Дороти! — вскричал он, — старая карга, ты сказала, что эта девка ничего не помнит! Я посмотрела на выглянувшую служанку, она была огорошена. — Я? Нет, Лорд, я такого не писала. Просто, как вы и сказали, послала весточку, как только госпожа очнулась. Балто побелел. — Да. Да, точно, — прошипел он, — я прибуду во дворец и обсужу. Обсужу все с семьями. — Замечательно. Флаг в руки, — процедила я в ответ. Шумя и расталкивая стулья он ушел. Я выдохнула и села. — Не очень как-то прошло, да? — я выглянула из-под сложенных рук на Дороти. — Не знаю. Он может наговорить семьям, что угодно, — занервничала служанка, — наверное, наследство вам не вернут. — Спокойно. Принеси… на чем писать можно, — я не стала употреблять слово ручка и бумага, потому что не была уверена, что не испугаю ее. Мне принесли перо, чернила и пергамент. — Значит, перьевая, — тихо проговорила я, — но почему я знаю про ручки? — Что? — склонилась ближе Дороти. — Нет, ничего, — тут же покачала я головой, — мысли в слух, думаю, что написать. — А кому вы пишите? — Ну, как? Правило первого доклада. Значит кто там главный? Семья Рейс? Им и напишу. Я перехватила перо удобнее. Обмакнула. Получилась клякса. Перед тем как удалось написать первые буквы, пришлось замарать не мало бумаги. Но вот передо мной был текст и я в ужасе поняла, что он не на том языке, что тут используется. Это заметила и Дороти. — Что это? — спросила она и подошла ближе, — что это за язык? Я погладила бумагу. Чернила размазались — видимо они должны дольше сохнуть. — Ничего, — выдохнула я и скомкала пергамент. — Просто… расписывалась. Рука дрожит. Можешь выбросить. Женщина кивнула и забрала скомканный лист из моих рук. Я вернулась за стол. Понимать-то я понимаю эльдийский, а вот как на нем написать? Я прикрыла глаза и вот под руками мало-помалу начал появляться нормальный для этого места текст. Для этого места? Что? Я покачала головой, пытаясь опомниться. Нахмурилась. Скривилась. Но так и не смогла понять откуда растут корни этих сомнений и странностей. Я чувствую, что что-то не так, что все вокруг меня чужое и непонятное. Я понимаю, что должна скрывать некоторые слова, которые внутренне мне тоже кажутся странными и чужеродными, но почему тогда я так ясно представляю о чем говорю? Я прикрыла глаза. В моем воображении четка нарисовалась обычная шариковая ручка. Я снимаю колпачок. Кладу руку. Пишу. На другом языке. На своем. От этих мыслей я вскочила и заметалась по огромной библиотеке. Сердце колыхалось в груди. Я как будто бы сейчас приблизилась к странной и дикой мысли, что я… — Я не Вероника Эйвери? — я обессиленно села на стул, полаженная собственной мыслью, — но это бред. Это невозможно! Я вышла из библиотеки и добралась до зеркала. Вот моё лицо. Да, оно сейчас вообще родным не кажется, но это же я! Мой мозг. Мои мысли. Мой голос. Который тоже кажется чужим. Но разве это удивительно? Разве это так странно, когда спал два года? Я засмеялась. Отчаянно. Жутко. Неуютно. Захотелось разбить зеркало, сорвать платье, разодрать кожу и найти что-то, что даст мне спокойную уверенность — мол, вот оно, вот оно то самое пятнышко, которое я точно помню. А значит я — это я. Но у меня было предчувствие, что ничего такого не найду. С верхнего этажа послышался голос. — Госпожа? Все в порядке? Вы просто смеялись. — Да. Все хорошо, — ответила я и выпрямилась, отстраняясь от зеркала, — мне нужен кто-то, кто сможет доставить письмо. — Конечно, я сейчас же распоряжусь. Оставшийся вечер прошлом в глубоком изучением книг. Я просто отпустила эту тему. То, что я себя не узнаю — это нормально. Логично. А вот иные слова… Нет, не время об этом думать. Позже. Не сейчас. Когда я со всем разберусь, когда вспомню — наверняка и это встанет на свои места. Только вот, чем сильнее я погружалась в книги, тем больше кололо ощущение, что я никогда и ничего не вспомню. Потому что у меня нет воспоминаний о том месте, в котором меня никогда не было. Я так углубилась в чтение, что Дороти едва загнала меня в постель. — Время уже за полночь, госпожа, вам ещё выздороветь нужно! — говорила она настойчиво отбирая у меня книги. — Но я не хочу спать, — канючила я, превратившись в маленького капризного ребёнка, — ещё одну главу. Тут про титанов такое пишут, как в фантастических романах! — Нет. Завтра будет утро. Завтра почитаете. Не возвращайте себе старую дурную привычку не спать ночами и вставать после обеда. Я замерла. Старая дурная привычка? Так и есть. Когда я была моложе, лет так двадцать назад, мне нравилось сидеть ночами. Сердце трепыхнулось и сжалось. Горло сдавило. Двадцать лет назад? Мне тогда было всего три года. Дороти тонко уловила перемену в моем лице. — Не плачьте, госпожа, — присела она рядом со мной, — я ведь о вас забочусь. — Нет, все нормально, — я едва разгладила гримасу тревоги, — просто, вы правы. Не надо возвращаться. К дурным привычкам. Не надо. Я легла в кровать. Тишина затекала в уши, как патока и заставляла виться в голове рой мух, которые не могли повылетать из ушей. Я сцепила зубы, думала о небе, считала звезды. Тут они такие яркие. Нервно стукнула по кровати кулаком. — А где они не яркие? Я что другое небо знаю? — спросила я у потолка. Но тот флегматично промолчал. Слава Богу, что промолчал, конечно. Борясь с собой, я вертелась на кровати, как волчок. И, наконец, я уснула, проваливаясь в глубокий сон. Меня не разбудил будильник. От долго сна, голова была тяжёлой, но на душе было спокойствие. Я потянулась, неспешно встала, заправила кровать и подошла к зеркалу. Увидев своё отражение испытала странное чувство облегчения. Я не считала себя красоткой или слишком уродливой, я к себе относилась, как к другу — с принятием и любовью. Но почему-то сегодня моё отражение, как и я сама, показались мне такими родными. Такими любимыми. Это в голове даже глупо звучало — как будто я сама себя рада видеть! Вот до чего доводит работа. Чайник, кофе без спешки, лёгкий завтрак. Уборка квартиры, наведение порядка. Книги, музыка на фон — жизнь стала лучше, но… в душе мне чего-то не хватало. Нет, не работы. Не сейчас, не сегодня. Чего-то такого манящего, таинственного, интересного. Так бывает, когда читаешь захватывающую книгу, и она выбивает из реальности — подскакиваешь, а потом долго не можешь вернуться к себе, ходишь с ощущением, будто забыл нечто важное. Это мне так интересно читать было? Но в чтении этого чувства я тоже нашла. Появилось другое, как будто я забыла что-то важное. Что-то очень знакомое. День клонился к вечеру, а я так и не поняла что это такое. Заказав первый раз не доставку еды, а доставку продуктов, я решила побаловать себя каким-нибудь рагу и взяла новенькие, совершенно нетронутые ножи. Наконец я ими не только коробки открывать буду, а использую по назначению — порежу мясо. Пританцовывая, я крутилась по кухне и готовила, наполняю квартиру приятым запахом горячей еды. Теперь меня ждал очень уютный вечер под какой-нибудь сериал. Даже страшно было подумать сколько всего интересного я в жизни пропустила, но теперь у меня будет целых три месяца, чтобы это наверстать! Наконец. Наконец, свободная жизнь. Часы показали одиннадцать вечера. Я ощутила, что мои глаза слипаются. Вот она старая привычка. — А помнится, раньше я до рассвета могла сидеть, — шепнула я себе и улыбка с лица мгновенно пропала, — но не надо возвращаться к дурным привычкам. Не спать ночами и вставать после обеда. Я села на край кровати. Обвела комнату взглядом, будто тут был кто-то, кто мог мне такое сказать. Но я так чётко помню, что недавно кто-то мне это говорил. Так эмоционально, требовательно. Я потёрла лоб, силясь что-то вспомнить, но в итоге лишь тряхнула головой. Родителей у меня не было. Так что, наверное, это когда-то мне сказала моя бабушка. Кто же ещё мне мог такое сказать? И хоть я не успокоилась, все равно пошла собираться ко сну. В конце концов — имеет ли это вообще значение? Может и вспомню. Когда-нибудь. Улёгшись в свежую кроватку, я вдруг поняла, что не вымыла посуду. Да, когда я работала, в моей раковине вечно копилась грязная посуда. Но сейчас… так не хотелось оставлять её. Не хотелось, чтобы в моей квартире было хоть одно напоминание о моей несуразной и тяжкой жизни. Я встала. Включив маленький ночник зашаркала в сторону раковины. Почти наощупь помыла посуду. Зря, конечно, я свет не включила. Боль обожгла ладонь. — Эх, ну и дура, — зашипела я на себя, — надо же, нож так мыть, а? За лезвие схватилась. Ножи — то новые, острющие ещё. Я вытерла руки полотенцем. Неглубокая ранка. Так, царапинка. Только на работе мешать будет, когда спиртом перед операцией залью. Только вот за три месяца — она точно заживёт! Да. Я достала муравьиный спирт. Вздохнула и прижала ватный диск к руке. Посчитала несколько секунд, подула на ладошку — так бабушка делала, когда мне щипало. Взяла баночку, плотно закрыла крышку — спирт имеет свойство испаряться со временем. Глаза внезапно потяжелели. Странная усталость накатила с такой силой, что я едва не потеряла равновесие. Рука плотно сжимала банку. Не разбить бы. Сейчас точно сил не будет встать и убрать. — Госпожа, Вероника! Что-то стеклянное вывалилось из моих рук и звонко брякнулось об пол. — Что такое, Дороти? — прошептала я, ворочаясь в кровати. — Что это? Откуда вы это взяли, госпожа? Служанка протянула мне баночку. На ней эльдийским языком, на бумаге примотанной к горлышку тёмной бутылки, значилось — медицинский спирт. Я нахмурилась. В голове словно звон молота ударилось осознание. Баночка спирта. Она другая. Она изменилась. Бумага была приклеена, а тут привязана. Пробка совсем иная и даже стекло другое. Я откупорила крышку и принюхалась. Спирт пах привычно. Я напрягла голову. Вот оно — я знаю, что случилось, ещё чуть-чуть напрячься и я все вспомню и пойму. Я же точно знаю, что держала баночку в руках совсем недавно, но когда и где? — Не знаю, — прошептала я и Дороти подумала, что я ответила ей. — Ваша рука, вы поранились? — я посмотрела на ладонь. Безошибочно, на левую. Я амбидекстер и поэтому некоторые движении даются мне проще левой рукой, например — мытье посуды. Но я не могла мыть посуду. Я просто легла спать, когда я успела встать ночью и сходить на кухню? Я ведь даже не имею понятия, где тут кухня. Дороти не стала ждать, схватила мою руку и мягко провела пальцами по блёклой царапине. Она выглядела странно, будто внутри слой не зажил, а сверху кожа уже затянулась. — Как это произошло? — Не помню, — пожала плечами я, стараясь выглядеть спокойной, — правда не помню. Дороти встала. Взгляд у неё стал задумчивым, немного отсутствующим. О чём ты думаешь, Дороти? О том же, что и я вчера?.. — Пойдёмте, госпожа. Пора позавтракать. Вам все еще нужно набраться сил. — Дороти, — я поймала её руку, — что вы обо мне думаете? Женщина повернулась. Медленно, вдумчиво. — Думаю, вы больше не та Вероника Эйвери, которой были до трагедии. Не грубая, не высокомерная. Это не значит, что я вас не любила, — женщина улыбнулась. — Но вы… изменились. Стали иначе себя вести. Вы теперь читаете. Говорите с нами уважительно. Отстаиваете себя. Но по-прежнему тяжело просыпаетесь. Не ложитесь вовремя. Пьёте чай с конфетами и едите оладьи, складывая их пополам. Вы стали взрослее. Мудрее. Выдержаннее. Как и положено настоящей дворянке. Я размышляла об этом ночью и… знаете, к какому выводу пришла? Бог вернул вас к нам не просто так. Возможно, чтобы исправить ошибки прошлого. Или — чтобы спасти семью Эйвери от Лорда. А может, и вовсе ради чего-то большего. Люди, побывавшие на грани между жизнью и смертью, не возвращаются прежними. Кто знает… может, за эти два года сна вы прожили тысячи других жизней? И это меня… успокоило. Я вздохнула. А что, если Дороти права? Что если всё просто? Я слишком долго балансировала на грани. И теперь это — отголоски выживания. Ни мистики, ни тайн. Только эти странные слова… откуда они взялись? — Мне стало спокойнее, — улыбнулась я, — мне было страшно, что пугаю вас, что ничего не могу вспомнить. Но даже если и так, то я все равно остаюсь той, кто я есть, да? — Конечно, госпожа, — впервые за долгое время Дороти улыбнулась по-настоящему. — Я Вероника Эйвери. Я просто выжила и это главное. Я была рада этой улыбке. Но внутри все равно что-то скребло. Неприятное, цепкое чувство. Как будто я сама себя обманула. Так и потекли дни. Один за другим — вязкие, растянутые. Я пропаливалась в сон, после которого почему-то не хотелось просыпаться, готовила, смотрела сериала, читала книги, гуляла. Обнаруживала новые места, в которые не получилось зайти. И каждый вечер меня тянуло в сон. Словно… он был лучше, чем жизнь. Там, внутри сна, что-то ожидало. Привлекало. Тревожило — но по-приятному. Казалось недавно, я была забита своей бесконечной работой и мне ничего не хотелось от усталости, а сейчас я дорвалась до свободы и поняла только, что просто хочу забыться во сне на вечность. Я потёрла царапину на ладони. Такие штуки всегда чешутся, когда затягиваются. Расковыряла ранку, захотела обработать, а баночки со спритом так и не нашла. Весь дом облазила. И пока копалась в вещах, нашла свой рабочий пропуск. На нем я была такая молодая и счастливая. Думала, что вот она — моя мечта! Работа в хирургии, настоящим хирургом. Я тогда решила, что буду стараться изо всех сил, чтобы стать крутой не только в мечтах. Не просто хирургом, а великолепным хирургом, но… я многому научилась, делаю сложные операции, правда коллег это скорее раздражает. Да и пациенты уважением не проникаются. Первый их вопрос — а может лучше пусть мужчина оперировать будет? Я даже не помню в какой момент я стала игнорировать боль в сердце от этого вопроса. В какой момент из глаз пропал блеск — я тоже уже не вспомню. Я не могу уже найти ту нить, когда для меня разочарование стало нормой. Но зато, я навсегда теперь запомню, как хлопнула перед носом начальника дверью. Как вообще выживать в таких условиях? Я выпила таблетку для более крепкого сна и устроилась в кровати. За окном шумел дождь. Как хорошо отринуть все проблемы и погрузиться в приятный сон. Впервые я проснулась раньше, чем Дороти постучалась в дверь. Потянулась и осмотрелась. Кожа заметно разгладилась, угловатая худоба стала менее резкой. Организм восстанавливался удивительно быстро — слишком быстро для такого истощения. Я уже сама гуляла по саду, перебралась в основное здание и несколько дней подряд активно разгребала семейные дела, чтобы вернуть бизнес из рук расточительного Балто. «Бизнес» — странное слово, верно? Но я, как и все вокруг, перестала замечать такие огрехи. Мы решили, что это просто следствие долгой болезни — помешательство, не более. Казалось, мир потихоньку принимал меня обратно. — Госпожа Вероника? — Дороти улыбнулась тепло и вежливо. — Пришли хорошие новости от Лорда Рейса. — Вы уже прочитали? — Нет. Посыльный передал, что Лорд рад вашему пробуждению и надеется, что вы восстановите всё, что испортил Лорд Балто. — Страшно представить, что он мог натворить, — вздохнула я, вскрывая конверт. Быстро пробежав глазами по изящному почерку — совсем не то, что мои каракули — я облегчённо выдохнула. — Отлично. Он должен вернуть все деньги моей семье. Прекрасные новости. Даже если денег нет, будет у меня должник. А в политических играх — это очень удобно. Дороти поджала губы. — Простите, что вмешиваюсь, госпожа… Но Лорд Балто — человек завистливый, злопамятный и жестокий. Боюсь, он может попытаться вам навредить. — Хм, справедливо. Об этом я не подумала, — я аккуратно свернула письмо и положила его к остальным, уже рассмотренным. — Принесите, пожалуйста, полдник сюда. У меня ещё много дел. — Конечно, госпожа. Только не забывайте о здоровье. И выходите на свежий воздух. Я села за стол и принялась вчитываться в документы. Дороти принесла мне изумительного качества записную книжку. На ней даже был замочек, так что я писала там на своем языке. Бегло и с открытыми глазами, писать по эльдийски пока что не получалось, но я была уверена, что пройдет время и обязательно научусь. В коридорах возились служанки. Доносился звон вёдер, плеск воды и скрип тряпок. Я оторвалась от очередных заметок отца и прислушалась к их негромкому разговору. — Госпожа такой доброй стала, — тихо сказала одна. — Да, даже непривычно. Будто в неё кто-то другой вселился. — Вот что смерть с людьми делает. — Тсс, не говори так. Особенно сегодня. — Точно. Сегодня разведка возвращается. Моё внимание сразу приковало слово. Разведка? Кто они? Неужели есть люди, которые выходят за стены и действительно видели титанов? Я выглянула в коридор и улыбнулась. — О, Мари, Хильда, я случайно услышала, что кто-то возвращается в город? Девушки напряглись, переглянулись. — Да, простите, госпожа, мы не хотели ничего дурного сказать. — Всё в порядке, — покачала я головой. — Просто услышала про разведку. Кто это? Что они делают? Они действительно выходят за стены? От напора моего любопытсва девушки оторопели. Хильда была смелее, чем Мари, поэтому тут же включилась. — Разведывательный корпус. Сейчас им командует Эрвин Смит. Он… — она замялась, — сущий дьявол. Из-за него столько людей погибло. Но, если честно, если бы не они, нас бы уже давно сожрали титаны. — А вы их видели? — Кого? Разведку? Конечно! Сегодня вот на площадь пойдём встречать их — какими бы они ни вернулись. — Нет, — покачала я головой. — Я про титанов. Вы видели титанов? — Вживую никогда не видели. Когда атаковали Трост, мы были в вашем основном поместье, за Стеной Сина. А когда вы пострадали в церкви в Митре, мы уже находились здесь, готовя усадьбу по приказу господина. — К чему готовили? — К вашему переезду, госпожа. Он привёз вас сюда и оставил здесь. Но вы всё равно поехали в церковь. Ваш отец настоятельно просил вас остаться здесь, госпожа. Я задумчиво почесала подбородок. — Интересно кони пляшут, конечно. Хильда усмехнулась, переглянувшись с Мари. — Что такое? — У вас просто такие забавные выражения появились. Никогда такой фразы не слышала. Я отмахнулась: — Когда разведка возвращается? — Да скоро уже. Как только их с башни заметят — в колокол ударят. — А далеко идти? — Нет, госпожа. Усадьба совсем рядом, — Мари вдруг опомнилась, — а вы… вы разве хотите туда пойти? Это не самая подходящая прогулка… — Почему это? — Потому что, госпожа, — завидев Дороти, девушки с удвоенным рвением бросились к уборке, — зрелище то… не из приятных. И среди простых людей вам, быть может, будет неуютно. — Нет уж, — покачала я головой, — они сражаются с чудовищами, делают то, что другим и не под силу. Такие люди заслуживают поддержки. Как только вступлю в наследство, хочу стать их покровительницей. Дороти схватила меня за руку. — Госпожа, — зашептала она тревожно, — знать ненавидит разведку. И особенно их командира — Смита. Если вы встанете на их сторону, вас могут уничтожить, не моргнув глазом. — Но разве они делают что-то плохое? Дороти вздрогнула, потупила взгляд. — Значит… это мы? Это мы делаем что-то неправильное, и потому мне будет «неуютно» среди обычных людей? — я задумалась на миг. — Если так, это проблема. Но не та, из-за которой я отступлю. Дороти выпрямилась, приняла грозный вид, тоже не намеренная сдаваться. — Ну дайте же хоть одним глазком взглянуть… Я чувствую, что это важно. Очень важно для меня. Если вдруг не хотите идти — я и сама могу. Переоденусь попроще и пойду. — Нет. Одна вы никуда не пойдёте. — Тогда идём вместе? — я улыбнулась с заговорщицким огоньком. — Не закончится это ничем хорошим… — пробормотала Дороти. — Чует моё сердце. Предвкушая пусть и короткое, но захватывающее приключение, я поспешила в комнату переодеваться. С некоторым разочарованием обнаружила, что в моем гардеробе не нашлось ни одних штанов — пришлось выбрать самое простое платье, без корсета и подъюбников. Долго спорили о шляпке — и в итоге Дороти, торжествующе, водрузила её мне на голову, пообещав, что с места не сдвинется, если я только попробую снять её. Интересно, — мелькнуло в голове, — когда я была прежней, холодной и неприятной, она тоже была со мной так откровенна? Я бродила по комнате в ожидании звона. Время, казалось, нарочно тянулось мучительно медленно, и я сдалась — развела руками и вернулась к делам. Стоило мне только сесть, как над усадьбой разнёсся громогласный колокольный звон. Оказывается, стоять у окна, боясь его пропустить, вовсе не имело смысла. — Идёмте? — я выскочила из кабинета. — Надо спешить! — Нет, госпожа. Они только появились на горизонте. Им ещё нужно добраться до стен. — Ах, ну да, — кивнула я. — Хотя… лошади ведь быстрые. — Если среди них есть раненые или нет преследования, они не гонят лошадей, — с улыбкой пояснила Хильда. — Мой друг служит в разведке. Я у него спрашивала. — Ого, а это не вызывает вопросов? — В каком смысле? — поинтересовалась Хильда. — Ну, вроде как моя семья не слишком расположена к разведчикам. Хильда побледнела. — Госпожа, я перестану общаться с ними. Простите, я ничего дурного не хотела и ничего им не рассказывала. Я положила руку на ее плечо. — Успокойся. Я не стану тебя ни за что ругать. Я же все равно ничего не помню и никаким тайнами не ведаю. Так что даже если ты и докладывала им что-то, политически важные фигуры моей семьи мертвы. А я никакой ценности пока что не представляю. Хильда пожала плечами и неуверенно кивнула. Мы, наконец, вышли из поместья. На улице стоял солнцепёк — ненавистная, душная жара. Солнце здесь казалось особенно жестоким: палило, сушило, жгло. Я вообще не любитель солнечных ванн. Оказалось, наша усадьба действительно находилась в пешей доступности от корпуса разведки. Мы прошли мимо него и направились дальше — к самой стене, которая с каждым шагом вырастала перед глазами. — Какая громадная… Как люди вообще смогли такое построить? — Это наследство от Богов, — покачала головой Дороти. — Люди и правда не смогли бы возвести такие стены. Они тянутся так далеко, что глазом не охватить. — Но всё-таки… Как же люди их построили? — прошептала я. Дороти в ответ только вздохнула — глухо и недовольно. Добраться до ворот было несложно — весь город словно стекался туда. Я, разинув рот, вертела головой по сторонам. Всё происходящее казалось сном — красивым, тревожным, нереальным. С гулким звуком и скрежетом поднялись ворота. Я затаила дыхание и выглянула. Зелёные плащи развевались на ветру. Аура усталости, отчаяния и безысходности ворвалась в город вместе с потоком прибывших. И первым был он. Я никогда его не видела, но знала, кто он и как его зовут. Высокий, светловолосый, он сидел в седле уверенно, бескомпромиссно. Несмотря на внезапный гул осуждения, поднявшийся в толпе, он не стушевался, не отвёл взгляда — хотя, кажется, и не искал ничьих глаз. Он замедлил шаг лошади, обернулся и, перекрикивая шум, что-то сказал черноволосому всаднику рядом. Взгляд этого второго был настолько пронзительно недовольным, что я тут же решила — держаться бы от него подальше. А вот от командора взгляд отвести не получалось. Он казался тем, кто действительно способен изменить ход истории. Так мне казалось, по крайней мере. Меня неудачно толкнули в бок — я попятилась, подгоняемая толпой. Смит исчез из поля зрения, и тут перед глазами раскрылось нечто близкое мне, болезненно родное. В голове стало глухо. Пусто. Тихо. Казалось, что миру просто выключили звуки и все поставили на паузу. До колик знакомый запах крови. До боли знакомые гримасы адской боли. Я смотрела в бледные, едва живые лица и руки тянулись сами. К ним — ко всем. К ранам, к крови, к порванным мышцам и сломанным костям. В одной из повозок девушка потянулась к неаккуратно наложенному жгуту. — Нет! — крикнула я не своим голосом, — не трогай, дура! Толпа колыхнулась, заткнулась. Расступилась. Пусть повозка и двигалась медленно, запрыгнуть на нее у меня еле получилось. Девушка затрепетала, из глаз у неё брызнули слёзы. — Тихо, — отрезала я. — Хватит хныкать. Есть ножницы? — Нет… — еле слышно ответила она. Не долго думая я разорвала штанину. Коснулась ноги и человек, да какой там человек? Человечек. Наверное, едва достигший совершеннолетия. Он взывл. Болезненно, устало, затравлено. Я знаю когда так воют. Когда терпят долго. — Слышишь? Слышишь меня?! Жить хочешь? Я оторвала ткань от платья и воткнула ему в рот. Так легче справляться с болью. — Нужен зажим, — повернулась я к девушке, — прошу тебя, очень нужен. У него нога почернеет и отвалится и все тогда! Она смотрела на меня как на безумную. К повозке достаточно быстро подобрался черноволосый человек с крайней степенью недовольсва на лице. — Что тут происходит и на кой ляд ты сюда полезла? — Зажим, черт вас дери! Зажим нужен! Найдите зажим! Любой! Бильрот, москит, даже Кохер, плевать уже! — О чем говоришь, ненормальная? Вылезай из повозки! Он потянулся ко мне. Я отпрянула. Поняла, что ничего от них мне не добиться. Увидела на волосах девушки заколку. Выдернула ее с волос. — Эй, дружок, — обратилась я к мальчику, — ты давай, борись. Потерпеть. Немножко потерпеть, я обещаю, что помогу. Правда. Ты только смерти не сдавайся, ладно? Я мягко его уговаривала. Потянула руку в сторону. — Скальпель, — прошептала я и дернулась. В мою голову взрывом боли вползло странное воспоминание. Свет операционной, белые перчатки, зеленые простыни. Так стало больно, что я зажмурилась. Мальчонка бледнел на глазах. Не время было разбираться в себе. — Нож дайте уже! Хоть какой-нибудь! В мою протянутую руку опустился тяжёлый предмет. Я подняла взгляд — серо-голубые глаза, отливающие сталью. Он ничего не спросил. Ни слова. Просто вложил мне в руку свой нож. Я замерла на миг. Сначала его лицо было бесстрастным, но затем на нём появилась едва заметная тень удивления — настоящего, неподдельного. — Эйвери, — тихо произнёс он, и даже внешний шум не заглушил этот буравящий, пробирающий до костей ледяной тон. Это подействовало на меня отрезвляюще. Я вздохнула и повернула мальчика на бок. Нога нещадно посинела. — Сколько лежит жгут? — спросила я строго. — Где-то час, — нервно ответила девочка. — Сначала крови было немного, а потом… Она вскрикнула, когда я сделала надрез по задней поверхности бедра. Мне было достаточно одного слова — час. Ногу ещё можно было спасти. Хотя бы попытаться. Лишь бы не встали почки. Парень закричал сквозь тряпку. Я нащупала бедренную артерию и сжала её руками. Оторванный конец пришлось поискать. Жгут наложили слишком низко — очень плохо. На дистальный конец наложила заколку. Добротная заколка держалась на спавшейся артерии нормально. — Долго до какого-нибудь медпункта? — спросила я у командора. — Пожалуйста, ему очень нужна помощь. — А вы что, сможете ему помочь? — Конечно! Я вполне смогу сшить бедренную артерию циркулярно. Не знаю пока, какой именно там дефект, но, судя по закрытому характеру травмы, разрыв произошёл из-за острых отломков бедренной кости. Такое бывает, если перелом не зафиксирован, а человек продолжает двигаться. Я справлюсь. Я смогу сшить и сохранить парню ногу! Он ещё молодой… — я с мольбой и отчаянием посмотрела на мужчину. — Пожалуйста. Пожалуйста. Эрвин пришпорил лошадь. Повозка дёрнулась, качнулась — и мы понеслись вперёд. — Я не могу отпустить руку! Он потеряет слишком много крови! — крикнула я, перекрывая шум. — Давайте вместе. Раз, два, три! Парня аккуратно переложили на носилки. Я всё время пыталась с ним говорить, отвлечь, хотя сама понимала — боль у него, должно быть, невыносимая. Но и оставаться недвижимой я не могла — рядом с артерией шёл седалищный нерв. Задеть его — значит вызвать чудовищную боль. Мы дошли до помещения, которое обозначили как операционную. На стол положили нитки, ножницы — и ни одного зажима. — Вы что, серьёзно? Пальцами шить прикажете? — строго бросила я. В помещение зашла женщина в очках, с растрёпанной причёской и удивлённым видом. Она упёрла руки в бока и тихо присвистнула: — Ничего себе… какие люди, и по локоть в крови! — Вы врач? — спросила я, не отрываясь от пациента. — Я? — она ошалело на меня посмотрела, — Вероника, тебе плитой церковной память отшибло? — Да ёшки-моталки, тут человек умирает, а вы языками чесать пришли?! Дайте хоть какой-нибудь инструмент! Накройте поле, позовите ассистента! В комнате воцарилась гробовая тишина — настолько неожиданная, что даже меня это испугало. Сердце заколотилось в груди. Я застыла, оказавшись под прицелом десятка глаз. — Ладно… Мне просто нужна помощь. Кто-нибудь может прижать вот здесь, где я покажу? Женщина в очках быстро подошла и наклонилась: — Где именно? — Вот тут. Пальцами. Да, вот так. Вскипятите, пожалуйста, воды и остудите. И ещё — принесите спирт. — Простите, как вас зовут? — Ханжи Зоэ. Капитан, — спокойно ответила она. — Хорошо, капитан. Держите тогда, я попробую сшить. Воспоминания в голове раздавались выстрелами и импульсами. Я не первый раз шила руками. Далеко не первый. И в гораздо худших условиях. Нить была ужасная, игла совершенно тупая и вогнутая не тем углом. Если парень выживет — это будет настоящее чудо. Ханжи молча стояла рядом, не задавая вопросов, чётко следуя моим указаниям. Я промыла рану водой, затем залила спиртом. Окинула взглядом парня и тяжело вздохнула: — Боюсь даже спрашивать, чтобы не полетели камни… Но у вас есть тут хоть какой-нибудь анестетик? — Чего? — Обезболивающее типа. — Настойка трав есть, — задумчиво ответила женщина, — не имею понятия из чего ее там готовят. — А кто знает? Стоявший рядом, бледный как полотно солдат, невнятно промямлил: — Настойка мака. — Хорошо. Это ни о чем, но напоите его. Если не помрет от болевого шока и инфекции, то может заживет, — я отошла. — Значит — голод, холод и покой. Откроется кровотечение — жгут на ногу и в операционную. Наложить лонгету тоже было бы хорошо. Там у него нормальный такой перелом. Лучше ему не дёргаться лишний раз, чтобы не пробить себе артерию ещё где-нибудь. Если что — вызывайте. Я домой не поеду, побуду в ординатор… Я замерла. Посмотрела на свои руки. На свое платье. На шокированные лица людей. И мне мгновенно поплохело. Захотелось плакать. Я выползла из комнаты. Обошла здание и сползла по стене. Ощущение было такое, что я сходила с ума. Тревожность накрыла огромной волной и я, как будто тонула, без шанса глотнуть воздуха. — Кто я?.. — прошептала я, глядя на окровавленные ладони. — Кто я такая?.. Что это всё?.. Что я здесь делаю?.. — Вопрос, надо признать, дельный, — передо мной остановился уже знакомый черноволосый мужчина. Он был невысоким — возможно, даже ниже меня. Но сейчас, когда я сидела на земле, растрёпанная и измождённая, он казался почти величественным. — Я не в состоянии спорить, — прошептала я и, опираясь на стену, с трудом поднялась, оставляя на ней размазанный след крови. — Не разводи тут грязь, — холодно бросил он. — Или у дворян это в порядке вещей? — Завалил-ка бы ты своё лицо, — прошептала я, но договорить не успела. Рывок за воротник — и горло перехватило. Меня тряхнуло с такой силой, что голова дернулась назад. — Повтори, — тихо сказал он, — и я вырву тебе язык. — Его голос был пугающе ровным. Ни ярости, ни гнева — только холод. — Плевать, что ты дворянка. И плевать, что ты женщина… — Убей, — прошептала я, не поднимая глаз. — Мне всё равно. Он отпустил ворот. Я осела на землю, тяжело дыша, и впервые по-настоящему ощутила, насколько чужая здесь. Кровь засохла на руках и неприятно стягивала кожу. Сидя на земле, вся перепачканная, я вдруг ощутила всю бренность бытия. Поняла, как дико смотрелась, прочувствовала, как странно себя вела и пуще прежнего убедилась в том, что я не Вероника Эйвери. Я другой человек. Который — не знаю как — попал в это тело. Для меня, не верящую в мистику, звучало как бред. Но нет иного объяснения тому, что я все это знаю. Названия инструментов, знания о расположениях сосудов. Уверенное движение, когда я делала разрез. Я не могла бы никогда узнать такие тонкости, если бы специально этому не училась. — Эй, Вероника, — донёсся знакомый голос капитана Зоэ. — Ты ещё в строю? Есть один парень — глянешь? Её слова отрезвили. Я поднялась — во второй раз за последние минуты, почти автоматически. — Простите за резкость, — обратилась я к черноволосому мужчине. — Я всё закончу… и вытру стену. Он не ответил. Только смерил меня тяжёлым взглядом и демонстративно скрестил руки на груди. — Воду принести, сначала надо отмыться. И… если можно, дайте что-нибудь накинуть сверху. Не хотелось бы занести инфекцию. Кто-то молча протянул чистую простыню. Я накинула её на себя и подошла к новому пациенту. Уложила мальчика на стол. Обработала живот спиртом. В голове тут же возникла фраза: операционное обработано спиртовым раствором Хлоргекседина четырехкратно. Я едва заметно качнулась. Выдохнула, сосредотачиваясь на текущем моменте. — Он в сознании? — спросила я тихо. — Уже нет, — отозвалась Ханжи. — Напоили его тем, что было. Помощь нужна? — Пока что не знаю, но если вы помоетесь, то хуже не будет. Животы — это всегда надолго. Я начала лапаротомию. Да. Обычную, совершенно привычную операцию. Ведь я всегда дышала этим. Потому что я не Вероника Эйвери. Я хирург. Только как мое настоящее имя — я вспомнить не могу. Но теперь я точно знаю, без всяких сомнений: тут я точно смогу быть полезной. За окном давно перевалило за полночь. От множества свечей в помещении стояла жара. Кто-то из женщин осторожно вытирал пот с наших с Зоэ лбов. Я завязала последний шов, и помощница аккуратно срезала нитку. — Есть ещё раненые? — спросила я. — Нет… — после паузы ответили. — Не дожили. — Как так?.. Вы не сортируете по тяжести ранений? Я осеклась. Конечно, никто тут не сортирует. Триаж придумал Жан Ларрей — хирург наполеоновской армии. 1842 год. А здесь… тут, кажется, ещё тысяча лет до этого. Так что… — Я могу поговорить с командором? — спросила я, вытирая руки. — Конечно, — холодный тон прозвучал из-за спины, я даже вздрогнула. — Если вы не против, можно — наедине? Он не ответил, но направился к выходу, и я последовала за ним. Снаружи царила глухая тишина, ночное небо рассыпалось звездами, будто пытаясь склеить оборванный день. — Говорите, — произнёс он, не оборачиваясь. — Даже не знаю, с чего начать… — выдохнула я. — Это прозвучит странно, но… вам стоит ввести сортировку. Пациентов нужно оперировать не по происхождению или положению, а по тяжести ранений. Выделить врачей, научить их оценивать состояние, расставлять приоритеты… — Вы это умеете? — спокойно перебил он. — Конечно умею, — я поджала губы, быстро осознав, что сболтнула лишнего, — точнее не то чтобы умею, просто мозгов для этого много не надо, правда. — Что ещё? — сухо уточнил он. — Операционная. Несмотря на тяжесть обкладываться нужно по правилам. В свое время еще Пирогов, — я вновь замолчала, ругая себя за глупость и несдержанность, — в общем, грязь лишнюю в рану таскать — это создавать риск вторичного инфицирования. Нужно спирт готовить, одежду менять, руки тщательно мыть. Голову закрывать, чтобы в рану волосы не летели. Маски на лицо. Понимаете? — Не совсем, — спокойно отозвался он. — Особенно, если учесть, что передо мной — дочь знатного рода. Откуда у вас такие знания… и почему вы так спокойно ими пользуетесь? Я всплеснула руками. — Знаете, я не обязана вас всё объяснять, командор. Я просто знаю, как спасать людей. И если вы хотите, чтобы они выживали — неважно кто я. Важно, что я умею. — Да? — в его голосе проступила насмешка. — И вы думаете, я просто поверю, что человек пробывший без сознания три года, просто так воскрес? И просто так, совершенно случайно, оказался знатоком хирургии? — Он сделал шаг ближе. — Ваша семья уже не раз и не два пыталась пошатнуть положение разведкорпуса. Даже покушения на меня устраивали. А теперь, я должен смотреть на вас, как на проявление божественной милости? — Командор, если бы я хотела вас убить — вы бы уже были мертвы. Я в сердце вашего штаба, без охраны, без оружия, в платье, перепачканная в крови. Да и подумайте сами, если бы моей целью было уничтожить разведку — стала бы я спасать людей? — я тоже шагнула ближе, — вам не нужно верить в чудо. Перед вами не магия, а инструмент. Рабочие руки. Голова, знающая как помочь. И вы сами решаете — использовать это или выбросить в мусор, потому что правда, уверяю вас, покажется таким отборным бредом, что я даже произносить ее не стану. — Госпожа Эйвери, — произнёс он холодно, — это меня не убедит. Вы всегда были прекрасной актрисой и потрясающе вживались в любую роль. А убить меня? Здесь, сейчас, в вашем состоянии? Не думаю, что у вас хватит сил. В отличие от вас, я не отсиживаюсь в тепле — я сражаюсь рядом со своим отрядом. Я застыла. Огорошенная. Разгневанная. Возмущённая. Слова столпились в горле и никак не могли найти выход. — Отсиживалась? — прошипела я, вспоминая, как ползала под взрывами ракет на поле. — Вы правда думаете, что я отсиживаюсь? Я сделала еще один шаг. Между нами почти не осталось расстояния. Руку протяни — и коснешься. — Вы ничего обо мне не знаете. Ни где я была. Ни что видела. Ни что снится мне ночами. Но вам все равно. Я для вас просто имя. Просто род. Удобная мишень. Эйвери. Эрвин хмыкнул, в его голосе зазвенело презрение. — Что вы пережили? Перепой на балу? Отец отругал за ужасное поведение? К несчастью, я имел возможность наблюдать за вашей репутацией — и поверьте, она была далека от благородства. И что вы мне пытаетесь доказать, Вероника? Что я ошибаюсь на ваш счёт? Сердце подпрыгнуло в груди, поперек горла встал тугой ком. Я посмотрела на Эрвина иначе. Он действительно знал ее — ту, которой я не была. Ту, чье тело я носила, как чужую кожу. Но даже если это и так, даже если Вероника действительно была ураганом в юбке, то почему я должна страдать от того, чего не делала? — Командор, — я глотнула воздух и приглушила дрожь, — я понимаю, как это выглядит со стороны. Но прошлое… каким бы оно ни было, должно остаться в прошлом. Может, я была глупой. Маленькой. Одинокой. Я не знала, что творила. Кто знает вообще, что было в моей семье? Родителям плевать на меня было! Да, выросла я такой тварью, ну что теперь с этим сделаешь? Я же начала меняться — вот доказательство, — я махнула в сторону здания в котором оперировала. — Я лишилась памяти, отощала, едва в себя пришла. Ну, кутила на балах, вела себя как типичный подросток — это что такая редкость? — А как быть с теми, кто умер от голода из-за вас? — А, вот оно как, — гнев снова заклотал к груди, — это лично я у них краюху хлеба из рук вырвала? В каких ещё грех меня обвините? Может я Христа распяла? Титанов ваших из своей утробы родила? Что ножниц у вас нормальных нет — тоже я виновата? — Не вы на прямую, но… — Не я! Ключевое слово — не я! — с нажимом вскричала я. Из-за того, что я значительно повысила голос, на улице стали собираться зрители. — Вероника… Эрвин попытался призвать меня к голосу разума, но я не могла сдерживаться. В этом мире или в том — постоянно меня обвиняли во всех грехах. Я не могла уже это терпеть. — Я даже не просилась к вам! Я просто знала как помочь и помогла! И нет же! Вместо простого слова «спасибо», я заслужила только камни в спину и крики, что потаскуха дворянская. Да и что с того? А вы тут все святые что ли собрались? Ошибки не совершали? Ну так киньте в меня камень, кто чист как агнец божий! Давайте, безгрешные, камней много! Я убегать не стану! — Нравится вам драматизировать, Вероника, — покачал командор головой. Его голос был спокоен, но глаза обжигали холодом, — я вижу только одно: вы появились будто из воздуха — с мертвой памятью и живыми навыками, которых у дочери дома Эйвери быть не может, — командор остановился, смотрел в упор, не отводя взгляда, — либо вас готовили заранее, либо вы вообще не та, за кого себя выдаете. — Что? Я… — Пусть вы даже спасли десять человек — разведкорпус не может просто так поверить. В отличии от вас, я хорошо знаю цену ошибок. И не собираюсь жертвовать еще большим количеством людей, лишь бы потешить ваше самолюбие, — Эрвин выпрямился. Его фигура будто выросла на фоне темного неба. — Чего вы хотели, затевая этот разговор? Благодарности? За что? За нескольких спасённых? Возможны вы и правда что-то умеете, а может — просто играете. Вас никто не обязан благодарить. Вы этому миру — очень сильно задолжали, Вероника. Я раскрыла рот в ужасе. Мне было так дико и так больно, что вопреки всему я рассмеялась. Надрывно, на грани безумия. — Хорошо! — я всплеснула руками, — хорошо, конечно, как скажете, о великие умы. Плевать мне на вас, на ваше вот это вот все. Не хотите помощи — да и мне тогда не надо. Я вот чтоб просто вам было над чем подумать перед сном, вообще ничерта не помню. Во-о-бще! Господи, да я пришла на эту чертову площадь, чтобы посмотреть в глаза людям, которые видели каких-то там титанов. Я и помогать-то не собиралась. А теперь в итоге вот во что это все вылилось. Помогла, да еще и должна осталась. Господи, помилуй, тысячу лет назад — тысячу вперед, вообще ничего не меняется! — Мы можем завершить этот разговор? — спросил Эрвин тихо, но с ледяным нажимом. — Да, с меня более чем достаточно. — Надеюсь, впредь, я никогда вас не увижу рядом с моим корпусом. Я замерла. — А то что? — Вероника, я не шучу. — Это угроза? — Предостережение. Вы удивительно точно подметили: дворянской потаскухе нечего делать среди тех, кто умирает за свободу. Мир на миг пошатнулся. В голове что-то щёлкнуло. Я резко шагнула в перед и рука сама взметнулась вверх. Звон пощёчины. Мир замер. Только тихие обескураженные вздохи застыли в ночи. Ладонь обожгла невыносимая боль. Я даже успела удивиться, что в моем хрупком теле оказалось столько мощи — вот наглядное действие адреналина. Я отшатнулась покачивая кистью в воздухе. Гнев сдуло, как свечу. — А вот обзываться не надо, — сказала я тихо, — не опускайтесь до моего уровня. Я вернулась в операционную комнату. Там уже прибрались и навели порядок. И слава небу — оставили ведро с водой и тряпками. Преисполненная спокойствием и целомудрием бойца после драки, я совершенно отрешенно, будто ничего не произошло, вышла обратно. Обогнув не шелохнувшегося командора Смита, я подошла к стене. Смочила ткань, немного отжала и в свете звездного неба принялась оттирать кровь от стены. Обещала же? Вот и делаю. Бурые разводы не поддавались, но я терла молча, упрямо, до боли в пальцах. Вокруг — тишина. Ни единого шепота. Если закрыть глаза, то как будто здесь и нет никого. Отойдя на несколько шагов, я оценила плоды своих усилий. Промыла тряпку, снова отжала. Подхватило ведро и проходя мимо собравшихся зевак, даже усмехнулась. Некоторые из них пугливо отшатнулись. Я вернула все по местам. Захлопывая за собой дверь, я заметила, как ко мне, поднимая подол юбки, мчится моя служанка. — Госпожа Вероника, слава Богу все с вами в порядке, — Дороти схватила меня за руку, — вы держитесь? Что на вас нашло вообще? — Пойдёмте, Дороти. Я устала. И мне положено отсиживаться дома, — я бросила гневный взгляд в сторону Смита. Даже в темноте было видно, какая красная теперь у него щека.

***

— А потом р-раз! И она ему вмазала! — слушала я сплетни служанок с утра пораньше. Уснуть мне так и не удалось. — Мне еще Моблит рассказал, как капитан Зоэ хохотала: мол, наша госпожа так ему вдарила, как будто он не командор разведки, а клерк в приемной! Хильда засмеялась. А вот мне было не смешно. Что вообще на меня напало? Я же занималась практически разбоем! И все правы — я действительно не хило так ему вдарила. С душой. Прям с такой искренностью, аж плохо становится. Штаб. Кабинет командора. В комнате тихо. Эрвин, как всегда собран, но взгляд чуть прищурен. Левая щека даже по прошествии ночи чуть красная. Дверь открылась и сбодрым видом в кабинет вошла Ханжи Зоэ. — Доброе утро, командор! Как поживает ваше лицо после вчерашней блиц-атаки? — В полном пордке, — не поднимая головы ответил Смит. Ханжи уселась в кресло, заложив ногу на ногу. — Да? А то цвет такой красивый… алый, почти как на парадной ленте. Кто бы мог подумать, что Вероника Эйвери способна оставить столь… ощутимый след в истории разведкорпуса. — Не стоит преувеличивать, — его голос остался ровным, но чуть суше, чем обычно. — Это был эмоциональный всплеск. — О. эмоциональный всплеск, — првснула Зоэ, — от которого аж Леви два раза моргнул! Ты бы видел свое лицо в тот момент. Такая смесь удивления, негодования и… я бы сказала — щепотка уважения? — Ханжи. — Да-да, конечно, — широко улыбнулась она, — официальная версия — «все под контролем», «все по уставу», «эмоциональный всплеск». А неофицально — ауч, — женщина приняла нарочито серьезный вид, — скажи честно… у тебя щека не отекла? Могу принести лед. Или… компресс из доверия? — Если ты закончила… — Эрвин поднял голову и устало посмотрел на нее. — Нет, ну ты подумай, какая слава для корпуса: наш командор — не уязвим для титанов, но уязвим для одной «неожиданной леди в платье». Знаешь, — Ханжи чуть наклонилась к нему, как будто собиралась рассказать о заговоре, — мне кажется, тебе даже понравилось. Не пощёчина — а то, что она осталась. Не сбежала. И сделала то, что пообещала. — Возможно, — кивнул Эрвин, — но это ничего не меняет. — Конечно, — взмахнула она руками, — Ничего не меняет. Кроме цвета твоей щеки. В этот момент в кабинет вошёл Леви. Он, как обычно, был молчалив и собран, шаги — быстрые, но почти неслышные. Кивнул Эрвину и бросил короткий взгляд на Ханжи. — Опять ты здесь? — буркнул он, усаживаясь у стены. — Ты хоть раз приходила в кабинет по делу? — Конечно, — просияла Зоэ, — сегодня моё дело — убедиться, что командор пережил вчерашний удар судьбы… и одной ладони. Леви едва заметно приподнял бровь и посмотрел на Эрвина. — А. Ты про пощёчину, — сказал он ровно, но в голосе мелькнула тень удовольствия. — Звук был хороший. Резкий. Как будто кто-то за окном хлопнул ставнями. — Я сначала подумала, что титан упал, — мечтательно добавила Ханжи. — Только это был не титан, а маленькая, гневная женщина в платье с пятнами крови и огромными злыми глазищами! Страшнее любого титана, если честно. Леви, ты видел, как она после этого пошла стену тереть? Мужчина кивнул. — Сама ведро взяла. Без указаний. Зоэ театрально прижала ладонь к груди. — О, вот где я расплакалась. Такая драма. Такая чистка. Такое чувство долга! — Обычно, когда ты кого-то вербуешь, — обратился Леви к Эрвину, — ты действуешь не так. — Я ее не вербовал, — сдержанно произнес командор. — Конечно, не вербовал, — хмыкнул капитан. — Просто она теперь везде. И ещё и вмазала тебе при встрече. Сильно. Эрвин поднял глаза от стола и бросил на него взгляд. — Не помню, чтобы просил твой комментарий. — А я не помню, чтобы ты говорил «спасибо», — парировал ответ он. — Да, кстати! — подхватила Ханжи, не скрывая веселья. — Ни разу! Даже за пощечину. А ведь она, между прочим, вложилась душой! Эмоцией! Целым трагическим монологом. — С выражением, — кивнул Леви, — я бы поставил восемь из десяти. Минус два за истерику. — А я — десятку, — радостно подпрыгнула Зоэ, — за технику. За замах. За искренность. И за то, как ты потом сидел с выражением «я не рассчитал уровень дипломатии». Эрвин бросил перо на стол и посмотрел попеременно на них обоих. — Вы двое закончите? Или мне выйти и дать вам насладиться этим моментом вдвоем? — Думаешь, он снова приложит компресс? — шепнула Зоэ в сторону Леви. — Или просто замотает лицо шарфом. Будет сидеть как шпион в кустах, — ответил тот. — Ладно, ладно, командор, мы уходим, — Зоэ подняла руки в притворной капитуляции. — Но в следующий раз… принимай пощёчины с достоинством. Это ведь не титан. Ну, пока! Когда они вышли, Эрвин окончательно отодвинул бумаги и поморщившись, зашипел, коснувшись щеки. До сих пор горячая!