Урсула, дочь медведицы

      В глуши дремучего леса, где из-за высоких сосен и полдень казался темнее ночи, стояла маленькая бревенчатая избушка. Жила в ней женщина, с виду простая. Ловила рыбу на ужин, дрова колола для сугрева, растила сад вишнёвый многолетний. Да только была у неё тайна чудовищная. Каждую ночь оборачивалась она бурою медведицей, и до зари скиталась по лесу, грибы да ягоды обрывая, жучков-червячков поедая, а то и задирая случайных перехожих на дороге. С первыми лучами солнца спадала с неё звериная шкура и она, утомлённая, дремала до полудня. Альма — так её звали — любила те превращения. Быть вольною зверицей куда как радостнее, нежели одинокой человечицею на опушке леса!       Всё бы ничего, да только однажды, в человечьем своём обличье, повстречала она путника, заблудившего в лесу. То был юноша прекрасный, белокожий и синеглазый, каких в этих южных краях, поди, и не встретишь. Подивилась Альма его красоте и давай вопрошать: мол, как такое диво дивное забрело в глухую чащу, да не похитили ль его разбойницы, иль, может, сбежал от нелюбимой жены в лес, на съедение волчицам? Никко — так звали чудесного юношу — лишь вздыхал и ронял слёзки, а говорить о себе не желал. Но молодица стояла на своём и прознала-таки, что стряслось. Выведала, что мать Никко померла от неведомой хвори, а вдовый отец, и года не прошло, возьми да и выскочи поджену во второй раз — без разбору, ведь младость мужская почти вся вышла. Пошёл к единой, что позарилась на стареющего вдовца. А жена та оказалась буйная да суровая, не прочь пригубить по вечерам пару-тройку кружек хмельного зелья, а после всякий раз в раж входила и отца колотила почём зря. Немного месяцев прошло, как у родителя от его косы длинной и крепкой остались жалкие клочки — очень уж любила супруга, осерчав, таскать мужа за волосья. И отроку довелось отведать её тяжёлой руки и крепкого словца. Накануне и вовсе разгневалась на непутёвого пасынка, изгнала из дому и приказала не возвращаться.       Чем же ты её разгневал? — допытывалась истосковавшаяся по душевной беседе отшельница. Аль плохо вёл хозяйство? Иль пререкался с мачехой? Нет, покачал главой юнец. Разгневал её тем, что за папеньку вступился, просил пожалеть бессчастного…       Прикрыв лицо ладонями, Никко заплакал навзрыд. Альма глазела на него без отрыва. Писаный красавец, даром что немытый и в лохмотьях. Белизна лица так и проглядывает сквозь пыль дорожную. Недолго думая, она взяла отрока за руки и привлекла к себе. Тот, будучи в страхе, сильно не противился. Лишь слабо ойкал, не привычный к женской плоти. А после приютился в избушке и взялся ладить по хозяйству — печь топить да похлёбку варить. Видать, боялся, что Альма прогонит его на верную погибель, в тьму лесную, к зверям страшным да опасным. Да только не знал, что истинное несчастье его притаилось в тех самых стенах.       Как ни оберегала его молодица, а натуры своей звериной удержать не сумела. В один из тёмных вечеров носилась она по лесной чаще, а Никко вышел из дому, нарвать вишен в саду да сварить сыту ягодную к приходу жены. А она тут как тут. Увидела отрока свежего, прекрасного, возжелала плоти его, бросилась и растерзала в медвежьем порыве.       Горевала Альма за юным другом своим, да недолго. Известно ведь, мужской век короток, не сегодня-завтра и сам бы поник, растерял красоту быстротечную. Иным маялась медведица: знала она, что растит во чреве дитя невинное, плод вожделения бездумного. И день и ночь гадала, как уберечь чадо от проклятия, да не истребить под покровом ночи, собою не владея.       Думала-думала, да и придумала.       Едва дитя народилось, как Альма, недолго отлежавшись, взяла его в охапку и пробралась в деревушку малолюдную, что за десяток верст от леса раскинулась. Выбрала дом позажиточнее да и оставила на пороге свёрток живой, плачущий. А сама стремглав кинулась в чащу, дабы не попасть на глаза селянам и не открыть своей тайны страшной.       Сердечными оказались обитатели дома, приняли дитё брошенное в свою семью, кормили и растили будто родную. Девочка, радуясь ласке родительской, росла не по дням, а по часам, да к семи годам обернулась истинной богатыршей. Одной десницею могла годовалую кобылу поднять над головой, а второй — телегу нагруженную вместе с оглоблями. Дивились родители мощи нечеловечьей, и гадали, какое чудо-юдо их дитяти жизнь подарило, и нет ли в том неведомой напасти. За силу недюжинную нарекли приёмную дочь Урсулой, сиречь медведицей.       Дети сельские меж собой любили силой меряться, да только в драку с Урсулой никто не вступала. Страху она нагоняла и на ровесниц-семилеток, и на дев постарше. Водиться с ней не желали и к забавам не зазывали её, отчего было бы горько ни в чём не повинной девчушке, коли б не её верная приятельница Нина. Та выросла, не в пример Урсуле, малосильная и тщедушная, будто стебель однолетний, однако резвая и прыткая. Нередко подруги, играясь, забредали в дремучий лес неподалёк села, куда дорога для детворы была заказана. Ходили слухи, будто обитают в том лесу силы тёмные, что сулят погибель путницам, посмевшим ступить в их владения. Правда то или нет, никто не знала, ведь и рассказать было некому — никто не вернулась назад после стычки с неведомым. Только Урсулу не страшили те байки. Пускай выходит чудище таинственное против меня, посмеивалась она. Ещё поглядим, кто кого. А Нина, коли и боязно ей было, виду не подавала, дабы не прослыть трусихою.       Всякий раз пробирались они глубже в лесную чащу, и однажды угодили на полянку обжитую с деревянной избой и садом вишнёвым вкруг неё. Устрашились девы, да любопытство их вышло сильнее. Засели в кустах и давай следить, шёпотом переругиваясь. Урсула стояла на своём: якобы обительница затерянного в лесу домишки не может быть иначе как злой старухой, что воруют юношей невинных из селений окрестных и портит их, лишая чести мужской. А затем варит из них похлёбку, а кровь выпивает заместо вина. Нина лишь фыркала на такую дурь и заверяла подругу, что обитает здесь наверняка чародейка добросердечная, путницам покровительствующая, ибо где это видано, чтоб у злобливой души возрос такой крепкий и цветущий сад? Деревья — они мудры, хоть и бессловесны. Всё чуют, что у тебя на сердце, и не любую жалуют обильными плодами.       Долго ли, коротко ли они так пререкались, а вскоре вышла на крылечко деревянное женщина и разом положила конец их догадкам. Была она ладная, широкоплечая, в одеяние, скроенное изо льна, облачённая, да с луком, топором и рогожей за плечами. Притихли подруги и тихо, как мышата, последовали за ней, дабы взглянуть, куда сия богатырша путь держит. Неужто и взаправду охотится она на странниц лесных? Иль добыча её — птицы и звери местные?       Ни тем, ни другим не промышляла богатырша статная, а лишь собрала в охапку дров, да, вернувшись на полянку, принялась их колоть. Затем вошла обратно в избу, а девочки тут как тут — подбежали в окошку и знай внутрь заглядывают. А убранство там вовсе неприметное: печь, тюфяком для спанья прикрытая, скамья дубовая да стены беленые, связками кореньев увешанные. Ни тебе ножей окровавленных, ни снадобий ведовских. Да так увлеклись подруги, что не приметили, как сама хозяйка во двор вышла. А как приметили, так уж поздно было.       Поймала она лазутчиц, да только зла им не причинила. Угостила грибами, ягодами, и выпроводила домой. Велела не наведываться более в глушь лесную, а пуще всего под покровом ночи, ибо слухи те правдивы, да изрядно людей здесь полегло, дорогу в ночи отыскать пытаясь.       Но не устрашились они её слов, уж больно любопытно им было, что за отшельница лесная им повстречалась, да пошто возжелалось ей, неприкаянной, жить в отдалении от сестёр своих. Даже имени и то не поведала! Решено было возвратиться назавтра и сызнова счастья попытать.       Так и повадились подруги изо дня в день наведываться к той, с виду грозной, но не гневливой женщине. Прознали имя её — Альма. Обучала она их грибы-травы собирать, премудростям научала — под каким деревом пропитание искать, да какой травой лучше кровь останавливать, да как из лука стрелять. Многое им поведала, после чего и лес для девочек стал вовсе не страшен. Да и Альма прикипела к ним душою, словно были они ей дети родные. Ждала их появления радостно, одно лишь строго-настрого запретила - после вечерней зари бродить по лесу, да так и не объяснила, почему.       А детям что запретно, то вдвойне сладко. Самую малость времени прошло, как надоумила Урсула подругу свою на ночную вылазку отважиться, да выведать, что за неведомая сила держит в страхе все окрестные селения. Возжелала она избавить лес от той напасти и прослыть героиней средь людей. Благодарны ей будут сельские дети, и, глядишь, не станут более сторониться и косо глядеть.       С такими измышленьями собралась юная богатырша в лесную чащу. Двигалась вдоль дорог, держалась в тени, неприметно, как учила Альма. Подруга хвостиком семенила за ней, трясясь от страха, но не выдавая себя, дабы избежать насмешки. Долго ли, коротко ли они бродили, только раздалось впереди рычание зловещее, прежде неслыханное. Застыла Урсула, звука не издавая, а Нина пискнула от страха и тем самым чудище лесное привлекла. Вышла из чащи на них огромная бурая медведица, да и набросилась, как на добычу свою. А Урсула и сама не промах, не зря и её прозвали медведицей. Подругу защищая, кинулась она на хищницу, да повалила её на землю голыми руками. Долго боролись они, и исход был бы неведом, да только Нина, глядя на битву, не растерялась — подняла лук, на траву упавший, да и сразила зверицу хищную стрелой в самое сердце.       Заревела медведица, противницу свою из лап когтистых выпуская. А тут и первые лучи зари завиднелись из-над верхушек сосновых. Упала наземь медвежья шкура, и обернулась зверица Альмой, отшельницей лесною. Возопили от ужаса девы, и давай стрелу у неё из сердца тянуть, да травы целебные прикладывать, только поздно уж было. Жизни оставалось в ней всего чуть-чуть. На последнем издыхании поведала Альма, что Урсула ей дочь родная, да рассказала, как папеньку её задрала в ночи когтистыми лапами, да как оставила на пороге чужого дома во младенчестве, дабы от участи страшной уберечь. И как радостно ей было видеть своё чадо по прошествии лет, живое, здоровое, и от проклятия материнского избавленное. Вопрошала Урсула о проклятии страшном, но мать поведала лишь, что виной тому ведьмак по имени Юки, у истока реки Марны проживающий, да и умолкла.       Горько сожалели девы о глупости своей, а делать нечего. Решено было ведьмака того найти и покарать со всей строгостью за подлость такую, ибо где это видано, чтобы мужьё женскую долю правило? Пропащий, видать, муж.       Вернулись они в селенье и давай спрашивать: где та река Марна, да как до истока её добраться. Посмеялись над ними селяне — мол, куда вам, пигалицам малолетним, за тридевять земель топать, да без кобылы, без припасов, через лес дремучий и поле бескрайнее. Но не испугались трудностей подруги, и, разведав путь, принялись они в дорогу собираться. Втайне от матерей-отцов, под покровом ночи, сошлись в условленном месте. Была у них с собой котомка с сухарями, травами целебными да сушёными ягодами; лук и стрелы, коими Альма их одарила; топор, чтоб дрова колоть.       День подруги шли, два шли, в светлое время в чистом поле отдыхая, а в тёмное не останавливаясь, дабы не стать добычей зверей лютых и разбойниц алчных. Уж почти добрались до реки Марны, издалека синие воды примечая. То-то широка река и быстра! Деревушка их родная на малой речушке стояла, и не видали они отродясь такой водяной мощи. Урсула тотчас полюбила её всей душой. Торопясь скорее добраться до чуда природного, утратила она бдительность, да не приметила, как по дороге едет телега, запряжённая двумя кобылицами, а на ней — лиходейки, лица белые тряпьём прикрыли и погасили фонари, дабы скрыться в непроглядной ночи. Увидев путниц, свистнула одна из них и хлестнула плетью кобылиц, догоняя. Те свернули с дороги, устремляясь в спасительную лесную чащу, где их уж было не найти. Урсула, хоть и сильна была, да неповоротлива и нетороплива, как и положено медведице. Нелегко ей было за прыткой подругой угнаться. Нина уж скрылась за деревьями, а Урсула видит — не сбежать ей от разбойниц проклятых. И ладно, полно бегать. Не зря слыла она юною богатыршей. Пора и за честь свою постоять, принять бой. Повернулась лицом к преследовательницам, топорик потянула из-за пояса, а они, не подходя близко, сетку нитяную накинули на неё, затем ещё одну и ещё. Заревев страшным голосом, Урсула их рвала своими пудовыми ручищами, рубила топором, и видно было — не удержат её путы. Но и злодейки тоже не промах, подобрались ближе да и осыпали её горстью неведомой пыли, отчего беднягу тут же склонило в сон. Не устояла она на ногах и грохнулась оземь. А разбойницам только того и надобно. Связали её крепко и затащили в телегу, едва сей тяжкий груз поднимая. И покатили пленницу вдоль реки Марны, да не к истоку, а в обратный путь, туда, где река ширится и впадает в Карбоново море. Там рынок невольничий, где торгуют людьми, словно домашней скотиной. Сильных и рослых дев продают богатым хозяйкам для работы тяжкой, а юношей прекрасных южным тиранкам в гаремы, для забав непристойных. Очнулась Урсула в портовом городишке и, как бы ни была она бесстрашна, а всё ж оробела от скопления людей вокруг, разноцветных, разноязыких. Никогда она такого не видывала. Сидящая рядом лиходейка обернулась на неё и что-то крикнула гортанно своим подельницам. Те отвечали на чужом языке. Пленница ни слова не взяла в толк, да скоро и так прояснилось, какую долю они ей уготовили.       Остановилась у телеги статная, высокая морячка, лицо опалённое солнцем, рубаха на груди распахнутая, косынка чёрная, золотые кольца, кортик стальной на поясе, взгляд лихой да усмешка удалая, залихватская. По всему видать, пиратка. Урсула о них лишь в сельских сказаниях слыхала, и сомневалась, есть ли те взаправду, иль просто детишек ими пугают, дабы не сбегали из дому. Коль верить тем небылицам, были то самые злобные создания на земле. Грабили торговые корабли, детей малых и молодняк продавали в рабство, а дряхлых, кто работать не может, убивали. Более всего на свете пиратки любили сокровища, прятали их в сундуках на жарких островах, куда не ступала нога людская. Охота была Урсуле спросить, правдивы ли те байки, да только рот ей заткнули разбойницы тряпьём и обвязали поверх бечевкой. Могла она лишь мычать как корова на пастбище.       Потолковав с разбойницами, незнакомка сверкнула золотыми зубами и бросила на пол свёрток. Тот отчего-то громко зазвенел. Лиходейки кинулись его поднимать, а после толкнули Урсулу вперёд. Та упёрлась, не желая идти. Но пиратка, взяв путы руками, так рванула её на себя, что пленница едва устояла на ногах. Непривычна она была к такой силе, ведь ранее всех играючи одолевала. Зародилось в её душе почтение к эдакой могучей воительнице, отчего и направилась безропотно за ней. Очень уж было Урсуле любопытно, откуда сия мощь у обыкновенной с виду женщины. Неужто и её матушка была волчицей иль медведицей? Или заклятие какое ведьмовское?       Недолгий путь проделали они, и увидела Урсула перед собой диво дивное — огромадный дом деревянный, что на волнах качается, а сверху три длинные палки уходят в самое небо. Неужто сие и есть достославный корабль? На палках чёрные тряпки развеваются, на них диковинный знак — треугольная чаша, навроде тех, из коих богачки вино пьют. Обратилась к ней новая хозяйка, молвила: будешь со мной на корабле плавать, поручения выполнять какие скажу; послушной будешь — обучу тебя делу морскому, возьму в команду, плавать под моим началом; а заартачишься — пойдёшь на корм рыбам морским. Хотела Урсула заупрямиться, да вспомнила о могучей силе пиратки, что довелось ей на себе испытать. Ладно, можно и уступить, всё лучше чем погибель. Да и на море поплавать куда как интересно. Сельской детворе, вестимо, и не снилось такое.       Так началась новая жизнь Урсулы. На пользу ей шёл дух морской — ещё пуще подросла она, раздалась в плечах. Полюбила её хозяйка за смекалку и расторопность. Обучила морским премудростям — как парус поднимать, как за ветром идти, как узлы хитроумные вязать. А между тем вела с ней беседы душевные, и о себе поведала малость. Звали её Вельвела, сиречь волчица. Пиратствовала она давно, с младых лет — похитил её, как и Урсулу, пиратский корабль, и делать нечего, пришлось лихим делом промышлять. Но не раскаивалась в том Вельвела, ибо жизнь пиратки не в пример легче и веселее, нежели обычной селянки иль купчихи. А что рисковая она, так то лишь куражу прибавляет. Любить такую жизнь нетрудно, она будто ветренный юнец, что приласкает, а после обожжёт холодом, и тем разжигает жар в твоём сердце. Про жар сердечный Урсула по малолетству не взяла в толк, но весело жить ей страх до чего хотелось. Одно лишь жуть наводило — пиратки ведь, знамо дело, губят людей. И винных, и невинных, и детей малых. Неужто можно безучастно глядеть на злодеяния эти? А уж самой прикладывать руку?       Оказалось, можно. Долго ли поплавав по морям, в сражениях закалившись, ожесточилась Урсула сердцем. Уж не трогали её страдания людские, лишь бесперестанно одолевал зов морских приключений. А как в возраст вошла и стала на юнцов заглядываться, то новых приятностей прибавилось — принялась она вместе со взрослыми в порт ходить, в дома для утех. Иных забав в пиратской жизни не было — хмельное пить да отроков обжимать, драться да убивать, да по морям плавать в поисках сокровищ. Уж объездили они, казалось, целый свет. Видали хижины из трав, что горят от малой искры. Видали города огромные, каменные, что ядрами железными, раскалёнными корабль едва не потопили. Видали людей чёрных, как грязь, коих на потеху отмыть старались, да не вышло. Видали желтолицых, что всегда жмурятся ехидно, и за то обозлились и резать их хотели. Только Вельвела не позволила — поведала, что те люди узкоглазые мудры не в пример их соплеменницам, да как они её малую с тяжкой раной выходили и премудростям тамошним обучили, и после того не было во всём мире человечицы сильнее и искуснее в боях, нежели она, Морская Волчица. Титул тот означал истинное женство и отвагу, а вовсе не звериное проклятие, как сперва возомнила Урсула. Проникшись почтением к наставницам, Вельвела поклялась вовек не причинить зла их племени, и на том стояла твёрдо.       И племена иные, и шторм, и бури, и зверей диковинных, полосатых, и птиц цветных, пёстрых — чего только не повидала Урсула на пиратском корабле. За таким многообразием уж и не вспоминала она, с чего вдруг оказалась на невольничьем рынке, да как разбойницы её схватили и разлучили с подругой верною. И про ведьмака коварного думать забыла. Так бы и сгинула бесславно в сражениях иль в темнице державной, как злодейка, кабы не кой-какой случай.       В один из дней попалась пиратской шайке лакомая добыча — корабль купеческий, новёхонький, трюмы забиты пряностями да благовониями, а за них, говорила Вельвела, злата-серебра в порту можно выручить немеряно. Урсулу, за её телесную мощь, поставили пленниц сторожить, дабы не утекли, пока их судьба решалась капитаншей да её советницами. Прохаживалась она мимо решётки, важничая, и глумилась над бессчастными, как вдруг заслышала из уст одной пленницы тихо сказанное своё имя. Выйди на свет, велела ей Урсула, и принялась вглядываться в некогда знакомые черты. Каково изумление и отрада поразили её, когда признала она в молодой писчей корабельной свою односельчанку, подругу детства Нину! Меж тем, не шибко та переменилась — всё такая же сухощавая, тщедушная, а взгляд острый, блестящий, ко всему любопытный.       Разбередили душу Урсулы былые воспоминания, и возжелала она вызволить подругу от участи тяжкой. Недолго думая, ухватила стальными ручищами решётку кованую да и содрала с петель. Пленницы кинулись врассыпную, а богатырша потянула писчую наверх из трюма. Да в последний миг приметила юношу, в камере притаившегося, который незнамо как на купеческий корабль попал, а ныне сидел и трясся как осиновый листочек, не смея искать спасения. Шевельнулось сострадание в зачерствевшей душе Урсулы, и, закинув пленника на плечо, она поволокла его с собой. А что, вес невеликий, а путь скрасит изрядно.       Неслышно выбралась Урсула из трюма и устремилась к шлюпкам, юнца крепко прижимая к себе, дабы не пискнул сдуру. Нина следовала за ней по пятам, не отставая, и вскоре они достигли кормы. Погрузились на борт прежде, чем иные пленницы добрались до шлюпочной палубы, и скорым ходом двинулись к берегу. Урсула налегала на вёсла во всю свою богатырскую силу, тем временем как Нина ворчала на перепуганного юнца. Дескать, из-за него корабль постигло несчастье, ведь известно, что кобель на корабле — к беде, и стоило его оставить в пользование пиратской шайке, в назидание матушке владелице, что запроторила сына в плаванье да чуть команду не сгубила. Но чем далее от вражеского корабля отходила шлюпка, тем ей было веселее и спокойнее. Вскоре она смекнула, что за спасённого отрока его мать, хозяйка корабля, посулит большую награду, и тем утешилась. Воспряв духом, она обратилась к богине с молением, дабы её сёстры удачно спаслись из неволи. Как проведали после, скрыться удалось не всем, и храбрейшие из них погибли в бою, дабы уберечь остальных от преследования. Однако, для подлинной женщины сия участь во стократ слаще, нежели постыдное рабство.       Долго ли, коротко ли плыли они по морю, да и разговорились, как давние подруги. Поведала Нина о своих мытарствах — как она чрез тёмный лес продиралась в одиночку, да как добралась до городишка, где пристроила её к себе церковная чтица и выучила грамоте, да как работала она с утра до ночи за хлеб и воду, и жила в убогой каморке с крысами. А городишко-то портовый, посему и наловчилась она вести дела корабельные, кому доходы-расходы считать, кому утварь описывать. Так и набралась сноровки да и угодила на купеческий корабль. Всё лелеяла надежду выручить серебра поболее да вернуться в родное село, к родительнице строгой, дабы та утешилась и возгордилась дочерью своей. Думала, уж не судьба ей с родными повидаться, да Урсула подсобила.       Слушала Урсула, бывшая пиратка, с любопытством, равно как и сама расписывала свои приключения, кое-где привирая маленько. С какой усладою они беседовали, словно и не было того десятка лет в разлуке! Юнец, коему имя было Надин, не встрявал, лишь внимал почтительно, да и на на тягости дорожные не сетовал, пусть и с виду белоручка. Пришёлся он тем Урсуле по сердцу, а уж когда они сошли на берег и наведались в прибрежный трактир с ночлежкой, Надин прихорошился и стал писаный красавец. Возжелала богатырша войти к нему в горницу, да пожалела и не стала портить юнца. У него, глядишь, вся жизнь впереди, негоже купеческому сыну с пиратским отродьем якшаться.       Добрались они вскоре до городишка, где Нина путь свой начинала, да и вернули отрока его матери. Та их щедро одарила золотом, да предложила ещё богаче подарок на приданое, ежели одна из них сына её пожелает взять в мужья. Видать, переросток он был, иль может, приглянулись ей спасательницы — богатырша бывалая да искусница учёная. Думала-думала Урсула, как быть, да и ответила, что, дескать, дело ей предстоит опасное и трудное, в каких мужьям не место. Клятву ей нужно сдержать твёрдую, отомстить за честь материнскую. Но ежели всё обойдётся, ежели вернётся она цела-невредима, то честное богатырское — наведается сызнова к купчихе и сосватает её красавца сына. На том и порешили.       Нина, даром что заполучила свою долю золотых монет, подругу не оставила в беде. Как и десять лет назад, они собрались в дорогу, взяли припасы, оружие, лошадей. На сей раз девы твёрдо знали путь и не боялись лесных разбойниц, ибо сила Урсулы возросла многократно, а Нина ловко управлялась с пистолями, сиречь смертоносным оружием, изрыгающим пламя.       Так и добирались по реке Марне вверх, лесами, полями, ночевали в окрестных селениях, да всё допытывались, не знает ли кто ведьмака по имени Юки. И лишь на самом севере, где нескончаемая река Марна превращалась в узкий ручеёк, один старик-вдовец поведал им, что в здешнем сосновом бору, в лесной глуши, обитает престарелый чародей. Ходят к нему северяне по всякой надобности — кому кровь заговорить, кому хворь унять, а кому и порчу навести иль приворожить возлюбленную. Живёт он наособицу, ни деток, ни семьи не завёл, кормится с подаяний и лесных грибов-ягод. Эх, то-то жаль его, бессчастного, вздохнул старик, который, даром что вдовец, а выходил троих дочерей и без женской руки в доме не остался.       Выслушали его подруги и преисполнились гневом. Даром что на Альму, мать Урсулы, подлый ведьмак наложил звериное проклятье, так и иным людям невинным зло творит, порчу наводит! Ускорили они свой шаг и к вечеру уж были у избушки колдовской. Нетрудно оказалось им войти внутрь, ибо дверь была не заперта. То ли ждал их ведьмак, то ль не боится никого в этом густом лесу. Изнутри избушка была совсем не такой, как дом Альмы, где бывали они десяток лет назад. Здесь были и перья птиц, и звериные когти, и волосы будто человеческие, развешанные связками по стенам. Сам ведьмак сгорбился над зельем зловещим, что булькало в котелке. Был он совсем старик, с длинной седой бородой и косами, в кои вплетены алые бусины и прочие прикрасы. Увидел их ведьмак и на ноги вскочил. И давай с головы своей волосы дёргать да заклинания шептать! Хочет к нему Урсула подойти, а не может — ноги отказали. Рухнула она на колени, пытается встать, а не удаётся - будто в полу деревянном увязла. Нина из пистоля стреляет в коварного беса, а тот вместо пламени лишь дым изрыгает. А Юки знай посмеивается и бусины свои меж пальцами крутит. И к Урсуле подходит не спеша. Знаю я, дескать, кто ты такая и зачем пришла. Мать твою, молвит, я знал давно, когда не был ещё ведьмаком, а был мальчиком невинным, и мечтал о простом мужском счастье — поджену выйти, жить припеваючи да детишек растить. Вот только не любила меня Альма, попортила и бросила. Другого возжелала, с другим хотела семью создать и дом держать. От боли душевной проснулись во мне злые силы, и сумел я обратить их себе на пользу. Разлучника того чарами в могилу свёл, а мать твою в наказание, дабы не нашла она счастья с другим, обратил в медведицу — не навсегда, а лишь в тёмное время, ибо силы дня не подвластны мне. И сам после того изменился необратимо, счастья мужского мне уже было не видать, а вот силы стало хоть отбавляй. Принялся я прочим юнцам помогать, их заботы решать. Силой нас мужчин богиня обделила, долю нам выделила незавидную — любить да терпеть да все обиды сносить. Потому мы и обратились к дьяволице, — он расхохотался, войдя в раж — давно, видать, ни с кем не говорил по душам. Увлекшись, не заметил, как сзади обошла его Нина. Силы у неё в руках не было, и пистоль стал непригоден, только вот оставался ещё топорик, тот самый, чтобы дрова колоть. Взмахнула она топором и отрубила Юки его длинные косы, да вместе с бусинами и перьями, что на пол посыпались. Вскричал колдун и власа свои схватил, крутит их, вертит, а сделать уже ничего не может — вся сила ушла. Тут и Урсула ощутила силу в ногах и встала во весь рост. Перепугался ведьмак и кинулся из избушки наружу. Только далеко не сбежал — достала Урсула лук да стрелы и, выстрелив вдогонку, поразила подлеца в самое сердце.       Возвращались они домой в молчании. Урсула вспоминала свою мать, печалилась о том, как жизнь её сложиться могла, кабы не завистливый ведьмак Юки. Нина думала над тем, как бы наведаться в родное село к своим родителям, да отладить старый домишко, купить корову и бычка, и может быть, десяток кур. Торговать яйцами да молоком. Иль может, замахнуться на более крупное дело?       По приезде оказалось, что старый папенька Нины уж помер, и мать взяла нового мужа, совсем юного, что, пожалуй, и самой Нине в мужья бы сгодился. Порадовалась она за мать и принесла ей в дар ей половину своей добычи. Но та отказалась: я, мол, сама осилю прокормить семью. А тебе время пришло жизнь налаживать, на ноги становиться. Благословила она дочь свою и отпустила с миром. Урсула же подалась к названым родителям, и те встретили её с теплом и радушием. Папенька возрадовался и молвил: я завсегда верил, что возвратится дочь моя, и вот, это случилось. Милостива богиня! Собрал ей на дорогу всякой снеди, а мать велела навещать их как только возможно. Подруги сызнова собрались в путь — на сей раз в приморский город, к богатой купчихе.       Та безмерно утешилась их приездом, поведала, что сын её Надин места себе не находит, не ест, не спит, всё ждёт у окна свою суженую, богатыршу Урсулу, и молится богине, чтоб вернулась она цела и невредима. Устроили они пир богатый, три дня пили-ели, а Нина была дружкой у них на свадьбе. На золото, что купчиха дала в приданое, богатырша купила дом добротный, наладила хозяйство, а сама пошла, как прежде, по морям плавать, на купеческих кораблях теперь, не на пиратских. Не моглось ей более злодеяниями промышлять — очень уж прелестный Надин смягчал её сердце. Он был истинный мужчина — не роптал на долгие поездки жены и смиренно ждал её, растя двух маленьких деток, юную богатыршу Берму и красавца Ореста. Благодаря заботе мужниной и содействию подруги Урсула вскоре исхлопотала чин капитанский, и более никому на морях не повиновалась.       Нина же награду от купчихи преумножить затеяла. Наладила она дело торговое, принялась возить товары местные в далёкие земли, а оттуда различные диковинки, что ценились весьма дорого в сих краях. Впоследствии Нина сделалась одной из богатейших женщин не только города, а и целой державы. В поездки опасные неизменно звала она подругу свою верную и благонадёжную Урсулу, доверяла ей ценнейший груз, ибо ведала по опыту, что может на неё всецело положиться. Урсула никогда не отказывала, зная, что где-то в морях по-прежнему бродит на пиратской шхуне Морская Волчица Вельвела.