The Hanging Tree

Не жди, не жди, Путь тебя ведëт К дубу, где в петле Убийца мëртвый ждëт. Странный наш мир, и нам так странно здесь порой. Под дубом в полночь встретимся с тобой? Сопровождающая тянет руку ко второй чаше, до краëв наполненной мужскими именами. Боковым зрением Геральт замечает других трибутов: дрожащую от страха девчушку лет пятнадцати, того же возраста высокого парня и светловолосую девушку с брошью на груди. Он смотрит вдаль, куда-то в горизонт, не желая видеть измождëнные и уставшие лица детей. Всë происходит, как в тумане: Марти Содергрен, девушка в оранжевом парике с маками, достаëт и произносит имя четвертого трибута. Геральт слышит всеобщее удивление и переводит взгляд на толпу. — Я желаю вызваться добровольцем, — вверх устремляется чья-то рука, — я хочу участвовать в Играх.

***

Он открывает глаза, просыпаясь от света ярких солнечных лучей. На часах шесть утра, и отец с матерью ещë мирно спят в другом углу комнаты на старенькой кровати. Юлиан бесшумно одевается и направляется к сараю, в котором прячет ягоды и травы, что выращивает в лесу и продаëт в Котле. Сегодня торговать слишком рискованно, по улицам бродят десятки миротворцев, и ему остаëтся довольствоваться чаем из ромашки, которую юноша собирает на Луговине. Ах, Луговина! Дивная Луговина! Не было бы дорого ему это место, если бы не провëл он здесь детства своего, собирая маленькими пальчиками букетики жëлтых цветов. Луговина — его пристанище, маленький мир среди ужасов шахтëрского города. Лютик поднимает пустой взгляд на деревянную стену крохотного сарая и тяжело вздыхает. На сердце отчего-то тревожно и грустно, а нутро разъедает от дурного предчувствия. Сегодня — Жатва. Он вдыхает манящий аромат ромашки и по привычке гадает на одном из цветков. Юлиан даже сам не знает, зачем он это делает и на кого гадает, однако когда последний лепесток говорит "люблю", сердце пробуждается от ребячьего восторга. Юноша быстро расправляется со скудным завтраком, берëт лукошко и направляется в сторону леса. Свежий ветерок июльского утра приятно обдувает лицо и колышет тëмно-пшеничные волосы. Юлиан кладëт в корзинку пару ягод и садится на траву. Отчего-то даже работать сегодня не хочется, ведь дома достаточно продовольствия на всю оставшуюся неделю. У отца в шахте выдалась хорошая получка. Не сказать, что живут они бедно, иной раз удается купить белого хлеба на воскресный ужин. Рацион семнадцатилетнего юноши состоит из каш и не шибко густых похлëбок, лесных ягод, реже — из наваристых супов и маленьких кусков мяса. В Шлаке, родном районе, это — настоящая роскошь, и Юлиан никогда не жалуется. Знает по лицам и фигурам одноклассников — может быть в разы хуже. — Привет, Лютик! — со стороны забора доносится нежный и звонкий голосок. — Привет, Цилла, — Юлиан улыбается девушке и жестом приглашает сесть рядом. Учитывая дальнее родство их матерей и крепкую дружбу на протяжении четырнадцати лет, ни для кого не было загадкой, что спутницей жизни Лютик выберет именно Присциллу, жизнерадостную блондинку с горящими зелëными глазами, одну из первых красавиц школы, однако сами Юлиан и Цилла решили иначе и закрепили дружеские узы детским ритуалом крови ещë во втором классе. Юлиан протягивает подруге пригорошню земляники и слегка щурится от ярких солнечных лучей. Интересно, она переживает перед Жатвой? Сколько раз еë имя внесли в список и брала ли она тессеры, карточки обеспечивающие человека зерном и маслом на протяжении года? — Волнуешься? — всë, что осмеливается спросить Лютик. К чему нагнетать обстановку своими дурацкими расспросами? Цилла наверняка жутко беспокоится, как и каждый год. Игры — персональное наказание для каждого дистрикта. Напоминание для любого: "За каждого убитого капитолийца вы потеряете двоих". Лютик погружается в философские мысли о причине существования Голодных Игр чуть ли не каждую неделю. Для чего они были созданы? Держать народ в узде, безусловно. Это главная задача Капитолия. Ну, и ещë наслаждаться продуктами производства дистриктов, разумеется. Почему Игры существуют до сих пор? Держать народ в узде...Кажется, возле этого и крутится вся суть, весь этот чëртов смысл, ведь повстанцы, Тëмные времена и осада Капитолия слишком сильно ударили по самолюбию и кошелькам столичных чиновников. Лютик не знает обо всëм точно, но даже сейчас ходят слухи, что нынешнему президенту, Кориолану Сноу, приходилось есть картофельные очистки. — Да, волнуюсь. Этот год — вторая Квартальная бойня, особые игры, проводимые каждые двадцать пять лет. Ума не приложу, что будет на этот раз... — На двадцать пятые народ выбирал трибутов сам, ведь... — Юлиан не успевает договорить. — Ведь повстанцы сами выбрали свой путь. Знаю. Цилла не любит говорить об этом — еë родители слишком яро поддерживают повстанческую деятельность даже сейчас, спустя пятьдесят лет после окончания войны... За это мятежников обычно прилюдно казнят на городской площади, а крики их затихают лишь в песнях соек-пересмешниц. — Кстати, старина Бонс передал, что ждëт нас завтра вечером. Говорит, у какого-то дядьки-офицера день рождения, придëт много миротворцев, — девушка кладет в рот пару ягод и с наслаждением пережевывает их. Они любят петь, сколько себя помнят. Поют, всë, что знают: от колыбельной Луговины до печально-смешной песенки о погибшей дочери шахтëра Клементине. В музыке раскрываются их характеры, их настоящие души: весëлая и жизнерадостная Уточка-Циранка и взбалмошный, задорный Лютик. Поют дуэтом Юлиан и Присцилла ещë с двенадцати, в Котле, местном чëрном рынке. Оба считают, что музыка для души, однако люди платят за развлечения очень даже щедро. — О, отлично! Глядишь, сможем выпросить самогону, — Лютик задорно улыбается и поправляет растрепавшиеся волосы. Они ещë долго говорят о жизни, житейских проблемах и о том, кому бы выгодней "толкнуть" зверобой оставшийся у Лютика в запасе, завтра в Котле. Говорить о Жатве совсем не хочется. К чему? Пусть как и каждый год, это мероприятие останется лишь парой часов на жаре. Пусть это останется лишь пятью минутами унижения перед Капитолием. Теми самыми минутами, когда все до единого знают — население Дистрикта 12 сократилось ещë на двоих людей. Юлиан неспеша возвращается домой и идëт принимать ванну. Он заканчивает с гигиеной, надевает свои парадные брюки и рубашку времëн отцовской молодости. Из прихожей доносится стук в дверь. Судя по голосу, открывает отец. — Джеймс! Здравствуй. Юлиан ещë в ванной. Джеймс Эвердин. Закадычный друг ещë со школьной скамьи и товарищ по делу. Браконьерство в любом Дистрикте смертельно наказуемо, однако даже несмотря на вечный смрад и угольные пары, им двоим несказанно везëт, что живут они именно в Двенадцатом, самом отдалëнном от столицы городе. Миротворцы смотрят на проблему сквозь пальцы — им и самим хочется свежего мяса и ягодок на десерт, да и травы, которые собирает Лютик, не раз помогают медпункту базы, когда драгоценные лекарства из Капитолия заканчиваются. — Здравствуй, Джеймс, — Лютик, вышедший в коридор, кивает и пожимает товарищу руку. Для жителя Шлака Эвердин с его типичной внешностью очень даже красив. Чëрные, как смоль, волосы, совсем не кажутся грязными, а в серых глазах есть свой, живой шарм. Юлиан сам не помнит, когда понял это. То, что девчонки, строящие ему глазки, совсем не пробуждают в сердце азарт. То, что какой-нибудь высокий парень с пышной светлой шевелюрой, определëнно бы свëл его с ума. Наверно, он и не хочет этого понимать. В Дистрикте никто не поймëт. Кроме Присциллы, разумеется, которой можно доверить все самые сокровенные секреты. — Прости, что зашëл так рано. Хотел повидаться с одной девушкой в квартале торговцев. Я занëс долг, — Джеймс протянул юноше купюру. — Откуда? — Я охотник. Забыл? — Это долг за полгода, Эвердин, на дичи столько не выручишь, — Юлиан сжал челюсть, чувствуя неладное. — Даже не смей лезть в повстанческую деятельность, и тем более делать им луки! — Всë в порядке, Юлиан. Я не самоубийца. Вчера попался целый олень, у офицера миротворцев послезавтра день рождения, вот и выкупили тушу целиком. Джеймс говорит убедительно. Но на душе от этого ещë неспокойней. Юлиан молча берëт деньги, прячет их в свой тайник в подполе, и бросает взгляд на изящный кинжал с резной ручкой. Охотится в лесу не один Эвердин.

***

Ткань рубашки неприятно липнет к телу, и жаркое июльское солнце забирает силы с каждой секундой. На площади стоит кромешная тишина — так звучит страх. По всему периметру стоят миротворцы с их идеальной выправкой. Аж тошно. Не их детей сегодня увезëт Капитолий. Не их дети зайдут на Арену, не вернувшись со смертельной битвы. Прямо возле Дома Правосудия на сцене, сооруженной за пару дней до Жатвы, стоят две огромные стеклянные чаши с именами. Юлиан не брал тессеры, и его имя вписано лишь пять раз. Пять из тысячи. Шанс на удачу всë же есть, верно? Гробовую тишину прерывает чопорный звук каблуков, поднимающихся по сцене. Это лишь обувь, но в атмосфере нищеты и голода лакированные каблучки звучат слишком оскорбительно. Девушка-сопровождающая одета по последней капитолийской моде — пышное коктейльное платье с градом оборок и цветастый парик с горящими алыми маками на оранжевых волосах. На фоне серой и тусклой одежды горожан Марти Содергрен выглядит настоящей клоунессой. — Приветствую вас, жители Дистрикта 12! — еë жизнерадостный и совершенно беззаботный голос прямо-таки выводит из себя. Дети убивают друг друга на Арене уже пятьдесят лет, а для этих идиотов это до сих пор остаëтся невинным развлечением! — Добро пожаловать на Жатву, открывающую пятидесятые Голодные Игры! Мэр говорит свою заунывную речь о важности Игр и о превосходстве Капитолия. Полуденное солнце греет голову всë сильнее и сильнее, и Юлиан молится, чтобы это зрелище поскорее закончилось. Включают обращение президента Сноу, статного беловолосого мужчины с кристалльными серо-голубыми глазами. На экране главный распорядитель открывает металлическую шкатулку, в которой хранятся условия проведения второй Квартальной Бойни и передаëт лист бумаги президенту. — В пятидесятую годовщину, — подаëт голос Сноу. — В качестве напоминания, что за каждого павшего капитолийца было убито двое восставших, дистрикты должны предоставить вдвое больше трибутов. Внутри Лютика всë замирает. Шансы на его выбор заметно возрастают, да и на Арене будет теперь в два раза сложнее. Любит же Капитолий издеваться над людьми... — Дамы вперëд! Секунды тянутся бесконечно. Лютик часто испытывает такое: когда решает задачку в школе у доски или когда над запретным лесом пролетает планолëт. Так ощущается страх. Марти Содергрен достаëт карточку с именем. — Что ж, наш первый трибут... Эсси Давен! — на сцену медленно поднимается девочка лет пятнадцати. Дрожит от страха. Лютик помнит еë — она иногда приходит на их с Циллой выступления, подпевает. Голос у Эсси чудесный. Чудесный голос, застывший сейчас в мëртвом молчании. — Мэйсили Доннер! В толпе слышится женский плач, и Лютик замечает сочувствующий взгляд Джеймса. Мэйсили вырывают из крепких объятий подруг и ведут на сцену. Что, такова цена вашей защиты, Капитолий?! Так вы защищаете своих граждан?! Вырывая невинных детей из семей своими хищными лапами! Юлиан совершенно не понимает, что происходит. Хочется прийти домой и смыть с себя весь этот ужас. Скрести губкой до крови. Отмыться от страха, вселенного Капитолием. Каблучки цокают в сторону чаши с мужскими именами. — Хеймитч Эбернети! Этого парня Юлиан не знает. Может, даже к лучшему. Спокойней будет наблюдать за ним на Играх на экране городской площади. Остается один трибут. Одно имя и всë это закончится. Он пойдëт домой и забудет о Жатве как о страшном сне ещë на год. — Янг Пресли! Кажется, Лютик слышит даже звук биения собственного сердца. Осознание приходит настолько быстро, что он задаëтся вопросом, а не облили ли его ледяной водой? Перед глазами возникает картина — маленькие горящие жизнью зелëные глаза, ныне дрожащие от ужаса. Точно такие, как и у сестры двенадцатилетнего Янга, Присциллы. Он сам не понимает, что делает. Неужели палящее июльское солнце окончательно сносит ему крышу? Или это был образ Циллы, скорбящей по брату? Юлиан расталкивает толпу и изо всех сил тянет руку вверх. На сцене загорается пара янтарных глаз. — Я желаю вызваться добровольцем. Я хочу участвовать в Играх.