Список неудач/Inventory of Failure

0. Вот что стоит помнить о Татуине: — За деньги на Татуине можно купить все, что угодно; — Все, что в своих корнях имеет Татуин, целым уже не будет никогда. В Нищем Каньоне, всего в полутора метрах под поверхностью, земля черна от железной руды, испещренной острыми зазубринами, которой хватит, чтобы превратить Мос Эспа во второй Корусант, а в Западном Дюнном Море Крайт-драконы точат острые когти о титан и медь. И все это лежит в глубине, как во сне; прошли века с тех пор, как последняя хоть сколько-нибудь крупная доменная печь исчезла под толщей песков. Из бесполезности, пожалуй: дюрасталь, выплавленная на Татуине, крошится, а дроиды, содержащие в своих схемах местную медь, сходят с ума. Это все призраки, твердят некоторые, призраки тех, кто горел, страдал голодом, иссыхал, когда древние леса превращались в пустыню. Призраки, которые будут отравлять и почву, пока две сверхновые-близнецы окончательно не переплавят песок в стекло. Энакину девять, и он (больше) не верит в призраков. Он проводит часы, глядя в ночное небо, воображая миллионы планет и их звезды и мечтая побывать на каждой из них. Миллион планет кажется ему каким-то невообразимым числом. 1. Энакину двадцать один, и он знает, что вселенная на самом деле имеет куда большие масштабы, хотя с другой стороны все не так. Он посетил столько миров, что уже сбился со счета и едва ли смог бы достоверно описать более пары десятков. Он помнит битву за Кристофсис в самых незначительных деталях, может указать на карте, где в определенный промежуток времени находился каждый командир его батальона, и по пунктам выделить те решения, что привели их к победе. Но однажды он понял, что не может, пытаясь завязать разговор с семьей Падме, сказать Соле Наберри, было ли на Кристофсисе по-настоящему «хорошо». И это, по всей видимости, из-за того, что любой мир, в который бы он ни направился, представлял собой зону боевых действий, а одно поле боя практически не отличается от другого. Все посещенные миры попросту сливаются в одно огромное пыльное мессиво, усеянное обломками и мусором, и теперь, оглядываясь в прошлое, усталость от войны кажется ему самым важным, но простительным оправданием собственного провала (в любом случае, звучит оно куда лучше банальной скуки). И, конечно же, высокомерие: его собственная заносчивость вкупе с таким же характером Асоки, хотя все неудачи Асоки, в конечном счете, превращаются в его личные неудачи, если уж говорить о них начистоту. Они оба считали, что им назначили миссию не по достоинству: взять целый крейсер и сопроводить Бейла и Бреху Органу на дипломатическую миссию на Ярране — пожалуй, самую незначительную планету в скоплении Тиона, которая пережила войну, государственный переворот и снова возвращение к старой власти. Мир, который был на грани перехода к Сепам. Своим присутствием джедаи должны были донести одну мысль; мысль, что мы пришли с миром, но пришли во всеоружии. Энакин не раз посетил зал заседаний, прочел краткую справку о Ярране, прокомментировал уязвимые места в мерах безопасности Органы, но не обратил внимания на одну тонкую брошюру, прочтя которую, Королева Бреха почему-то долго смеялась. У Энакина жизнь и так была полна досадных ошибок, но то, что он так и не взглянул на эту брошюру, занимает теперь почетное место в его списке неудач. Итак, вот как вся история происходит: очередная пострадавшая планета, очередной истощенный народ, один короткий момент в зале заседаний, когда все уже улажено. Он и Асока совершают обход в почти нетронутом отеле, куда поселили Орган. И вот она, эта комната. Голографический план этажа гласит: «Конференц-зал, пусто». Энакин не чувствует никакой угрозы, но ему совсем не нравится, что вентиляция здесь связана напрямую с номером Органы — теоретически, через нее можно запустить взрывное устройство, дроида или… Дверь заперта по старинке, ключом, а не кодовой комбинацией, и Асока без труда Силой сдвигает замковый механизм. Энакин следует за ней, на всякий случай держа руку на световом мече. Внутри комната мягко освещена, а посреди грудой возвышается что-то крупное, покрытое мягкой обивкой — своего рода кровать, наверное, но кто знает? — по крайней мере, это единственное, что бросается в глаза. Вдоль стен вытянулись гигантские белые вазы с цветами, напоминающими орхидеи. Пол покрыт мозаикой, каким-то изящным символом, который тут же заставляет его задуматься. Символ. Он его видел, это точно, но ему требуется пара мгновений, чтобы вспомнить, где именно. Та брошюра, вспоминает он. Символ был прямо на обложке. — Пахнет приятно, — замечает Асока. А затем его разум неожиданно гаснет. (Видите ли, на Ярране принято устраивать браки по расчету. В прошлом сводили людей вместе профессиональные сваты; в наши же дни за дело берется специальный сложный алгоритм. Физическое влечение больше не играет никакой роли, когда есть Ярранская Пустынная Орхидея. Если спросить у Энакина Скайуокера, то он уверенно бы заявил, что пустыня не способна породить ни одну мало-мальски полезную или хорошую вещь, но народ Яррана, вообще-то, Энакина Скайуокера и не спрашивал. Пустынная Орхидея вызывает мгновенное, непреодолимое влечение к любому находящемуся рядом человеку в поле зрения, и является одним из важнейших инструментов свадебных церемоний по всему Яррану. И все это описано в брошюре.) Когда он приходит в себя, его разум помутнен и находится словно в тумане. Ему хорошо, его переполняет счастье, но какое-то фальшивое, слишком слащавое, а за всем этим — приторный аромат сотен цветов. Я вижу запах цветов, думает он. Как странно. Лицо лежит на чем-то мягком и, кажется, красном, но зрение отказывается ему подчиняться. Тогда он начинает ощупывать себя руками и со всей остротой вдруг осознает, что его правая рука — не настоящая, а механическая. Собственное тело отзывается лишь расплывчатыми ощущениями — теплом, нежностью и сладостью — но, похоже, те электрические сенсоры, что заменили ему кончики пальцев, все еще могут воспринимать окружающий мир. Каким-то образом он наконец понимает, что лежит на одеяле, рядом с головой лежит подушка, а чуть правее — чья-то рука. И эта рука вздрагивает, когда он ее касается. — Энакин, — слышит он. Асока. Сквозь плотный туман приходит осознание: что-то не так. Что-то произошло. Невероятным усилием воли он поворачивает голову и, с трудом удерживая глаза открытыми, видит собственного падавана. Зрение еще не восстановилось, но ему достаточно и того, что он видит: как Асока пытается неловко прикрыться подушкой. А затем приходит очередное осознание: на нем нет одежды, если не считать перчатку на протезе. И он внезапно все понимает. Энакин пытается произнести ее имя, но не может. Тогда он тянется к Силе, но и Сила ощущается слишком странно — вялой, даже упрямой, словно та не хочет подчиниться его воле, и это пугает больше всего. Он хватает ртом воздух, пытаясь приподняться, но снова падает под весом собственного тела. — Асока, — он снова пытается что-то произнести, но получается лишь неразборчивый всхлип. А затем он вдруг чувствует ее ладонь на своей руке и ее ауру в Силе. Поначалу прикосновение даже успокаивает; она пытается утешить его, но затем оттенок ее собственного ужаса от осознания просачивается через связь. Энакин пытается донести до нее лишь одну мысль: Я догадываюсь, но ничего не помню. Однако связь резко обрывается, прежде чем она успевает ответить. Он понятия не имеет, сколько тратит времени на то, чтобы собраться с духом, но в конце концов ему удается взять себя в руки. — Прости, — шепчет он, но посмотреть ей в глаза не может. 2. Они сидят по разные стороны медотсека крейсера. А перед тем, как оказаться здесь, они точно так же сидели по разные стороны шаттла, не произнеся ни слова. Медицинский дроид, парящий между ними, только что закончил длинную лекцию об Ярранской Пустынной Орхидее (и этот монотонный женский голос кого-то напоминает Энакину, но он не может понять кого). Гидравлика дроида дает сбой точно каждые 89 секунд, из-за чего тот падает в воздухе на полметра и снова взмывает в прежнее положение, обрываясь на середине предложения. — Я мог бы починить, — говорит Энакин, но дроид игнорирует его. — Вернулись ли ваши воспоминания? — вместо этого спрашивает дроид. К удивлению, Асока утвердительно кивает. — Только обрывки, — тихо отвечает Асока. — Еще нет, — качает головой Энакин. — А должны? — По моим данным с Яррана, чаще всего, да, — Джокаста Ню, вот кого напоминает дроид. — Тем не менее, мой контакт особо выделил, что ритуал никоим образом не предназначен для обладающих Силой любого рода. Сила, как правило, усиливает подобные эффекты самым непредсказуемым образом. Дроид, приблизившись к Энакину, снова падает, взмывает вверх и неодобрительно пыхтит в его сторону. — В самом деле, Мастер Скайуокер. С таким количеством мидихлориан вам лучше бы избегать психоактивных веществ… — Я и так их избегаю, — возражает он, но усталость не позволяет толком углубиться в эту тему. Он осторожно смотрит на Асоку одним лишь уголком взгляда. — Прости, — снова извиняется. — И ты меня, — отвечает она, и ее голос, на удивление, звучит даже смелее его. — Но ты ничего не сделала. Он чувствует ее взгляд, как множество булавочных уколов, но все никак не может найти в себе смелости и посмотреть в ответ. — А ты посмотри на себя, — говорит Асока. Не совсем понимая, о чем речь, он оглядывает свой торс. Туника и пояс находятся просто в ужасном состоянии, но это только потому, что он уж слишком спешил надеть их обратно, когда к нему вернулась возможность двигаться. — Сними ее. Он удивленно приподнимает бровь. Раздеваться? Да это последнее, что сейчас нужно делать. Асока пожимает плечами. — В любом случае придется. Дроиду же надо как-то тебя лечить. Он стягивает тунику через голову и обнаруживает, что покрыт множеством красных царапин, похожих на следы когтей, и не меньшим количеством кровоподтеков и засохшей крови. А также округлыми, слегка рваными ранками, которые подозрительно напоминают следы зубов. Он проводит рукой по спине и морщится. — Люди такие хрупкие, — снова заводит свою лекцию дроид. — Их кожа составляет всего лишь половину толщины кожи тогрут, о чем вы, похоже, в муках опьянения совершенно позабыли, — на этот раз недовольно фыркает уже Асока. — Я сейчас починю и твои манеры общения с больными, — шипит Энакин. Пока дроид распыляет на его коже бакта-спрей, он незаметно наблюдает за Асокой. Она сидит на смотровой кушетке, поджав ноги, грызет ногти и смотрит в пол. И внезапно ее образ вспыхивает в глубине сознания Энакина, всего на мгновение. Асока, под ним. Нет, не какое-то конкретное воспоминание, скорее неясное ощущение чего-то знакомого, как будто руки знают ее тело, а губы помнят ее вкус. Живот сводит неприятным спазмом, и он усиленно трет глаза пальцами, пытаясь выгнать этот образ из головы. Какая-то его часть надеется, что воспоминания не вернутся, но, хорошо зная себя, он понимает, что не сможет дальше жить, если не вспомнит, что произошло. Ему придется ее обо всем спросить, спросить, как и что именно он с ней делал, придется смотреть ей в глаза и слушать, что она скажет. Тогда вспомнить будет легче. — Согласно моим расчетам, вероятность беременности составляет 3,2 процента, — жужжит дроид, — учитывая вашу генетическую совместимость, возраст, гормональный фон и типичный уровень сексуальной активности после полной церемониальной дозы. Энакин с Асокой хмурятся в унисон. Дроид падает, бьется о край лотка с инструментами и издает растерянный писк. Затем поворачивается к Асоке. — Может, вам нужна экстренная контрацепция? Асока молча кивает. Энакин решает, что бакта-спрей уже достаточно высох, и торопливо натягивает тунику обратно. — Последствия Ярранской Пустынной Орхидеи могут продолжаться до трех стандартных недель, — монотонно продолжает дроид. — На это время я назначу вам обоим противозачаточные. — Ты о чем, какие еще последствия? — огрызается Энакин с неожиданной даже для самого себя агрессией. Однако он не сопротивляется, когда дроид вкалывает ему в шею гипоспрей. — Нарушения зрения, равновесия, моторики и координации, тошнота. Не рекомендуется управлять тяжелой техникой. Кошмары также часто возникают после случайного употребления этого вещества или употребления не по своей воле. И имейте в виду, что вы получили дозу, предназначенную для молодоженов. Влечение должно длиться вечность. Оно со временем исчезнет, если повторений не будет, но процесс не мгновенный. Мой контакт предупреждает, чтобы я был к такому готов. — И как же ты будешь готовиться? — спрашивает Асока с такой резкостью в голосе, что даже он не ожидал. Дроид фыркает. — Мне не сказали. На лице Асоки отражено столько страданий, что он яростно кусает губы, злясь на собственную неудачу. На короткое мгновение их взгляды пересекаются, и Энакина накрывает новой волной воспоминаний. Запах цветов не похож ни на что на свете. Он тяжелый, но сладкий — хотя все равно другой; как перезрелый фрукт с медом, но все равно не похож ни на что: он даже видит этот запах, этот светящийся белый туман, который сгущается в его сознании, скрываясь прямо за висками. Он чувствует его кожей, словно множество искр статического электричества на шерстяном одеяле. Он ощущает его вкус, горький и сладкий, одновременно тошнотворный и соблазнительный, как первый глоток пиратской спотчки, которую как-то ему дал один вульптерин в Мос Эспа. Этот запах оглушает, не издавая ни звука, как гробовая тишина. Он стоит с открытым ртом и широко раскрытыми глазами, пока инопланетный цветок нагло крадет все его чувства. Когда же он находит взглядом Асоку, он уже не знает ни своего, ни ее имени, ни тем более того, кто они друг для друга. Он знает только то, что именно хочет — нет, они оба хотят; он ощущает ее как продолжение самого себя, и когда их губы встречаются, тело пронзает двойной взрыв ощущений. Затем: красная нить обвивается вокруг его пальца в том месте, где платье сорвалось по швам, и он думает, это я что ли? Затем: он опускается перед ней на колени, помогая снять сапоги и леггинсы, и целует ее бедра. Затем: Он крепко зажмуривается, но образ остается. Покидают медотсек они уже в тишине. По виду Асоки более чем понятно: она пытается отгородиться от него, возводя вокруг воображаемые стены. Прямо как он сам, только вот у него есть Падме, которая скажет ему хватит, Эни, просто поговори со мной. — Я все исправлю, — тихо произносит Энакин. — Не знаю как, но исправлю. Обещаю. Асока в ответ бросает на него странный косой взгляд, и кажется, что она ему ни капли не верит. Затем она останавливается на месте и смотрит прямо в глаза. — Стоит ли нам рассказать обо всем Совету? Стоит ли? Он понятия не имеет. Ее голос не выдает эмоций, но глаза — глаза широко раскрыты, моля об одном. — Я не хочу, чтобы они знали. Я не хочу ни с кем все это обсуждать. И не хочу, чтобы они это обсуждали, — продолжает она. Что-то подсказывает, что лучше согласиться; одна лишь мысль о том, что они будут стоять посреди зала Совета, вспоминая и собирая историю воедино под фирменное «хмм хммм» магистра Йоды, уже сама по себе абсурдна. Но он знает, каково жить в тайне. Он живет ей и дышит. Он просто не хочет подобной судьбы для Асоки. — Ты уверена? — спрашивает Энакин. — Вдруг они нам помогут? — Помогут? Чем? И как? — Я… не знаю, — он не хочет выглядеть так, словно оправдывается, но тут же терпит неудачу. Если Асока попросит, то он перевернет всю галактику вверх дном, но Совету не выдаст ни слова. Просто… просто где-то глубоко внутри так тревожно, и что-то подсказывает ему, что они совершают ошибку. — А если они назначат мне другого учителя? — Вполне возможно, — и ты, наверное, именно этого и хочешь? Я пойму, если да. — Но я не хочу. Упрямая решимость в ее голосе вызывает горькую улыбку, и он чувствует внезапное желание крепко обнять ее, поцеловать в лоб и заверить, что все будет хорошо. Но в то же время он понимает — и кровь стучит в ушах — что это не его мысли. И никогда не были. Эти желания — не его чувства. Дюрасталевая стена за ее головой резко сдвинулась в его сторону, словно сама реальность на мгновение пришла в движение. И как теперь доверять собственным решениям и мыслям, если даже к инстинктам доверия нет? Он скрещивает руки на груди, просто на всякий случай — вдруг у них тоже теперь собственная воля. Но он все же умудряется вернуть голосу спокойный тон, скрыв панику: — Меддроид собирается подавать рапорт. Я позабочусь, чтобы там не было ничего лишнего. — Спасибо. По стенам пробегает гул; это работают маневровые двигатели, которые удерживают корабль на заданном курсе — самый обычный звук, но они оба вздрагивают. — Поспи немного, — говорит Энакин, — а со всем остальным разберемся завтра, — он не уверен, стоит ли об этом спросить; может, лучше максимально отдалиться от нее, хотя все же поговорить надо, или… Асока коротко кивает, и он одаривает ее улыбкой, которая, как он надеется, ее утешит, но на деле в ней нет ничего, кроме пустоты. Один-единственный вопрос медленно его убивает, и каким бы неловким тот ни был, он хочет (должен) знать. — Асока, — начинает он, и внутри все снова переворачивается, а речь превращается в беспорядочное «а ты когда-нибудь» и «а ты с кем-нибудь», пока Асока не говорит за него то, что он сам хотел сказать: — Спала ли я с кем-нибудь раньше? Энакин кивает, не в силах оторвать взгляд от пола, но в конце концов все же находит в себе смелость посмотреть ей в глаза. — Нет, — тихо отвечает она и, не говоря больше ни слова, поворачивается и уходит. 3. Двухъярусная кровать в его каюте осталась нетронутой — одеяло застелено, все на своих местах. Он находится в душе на целую минуту дольше, чем обычно, но по-прежнему чувствует себя слишком грязным, поэтому просто садится на пол, прислонившись к стене. (Видите ли, у Энакина есть особый пунктик насчет воды. Он знает, что в центральных мирах нет недостатка в воде — ее достаточно, чтобы обеспечить топливом весь республиканский флот. Ионные двигатели, удерживающие крейсер на орбите, работают на основе дейтерия, который раньше был реками, океанами и дождями, и Энакин, проводя в душе немного больше положенного времени, чувствует себя виноватым.) (Привычки, как он уже давно подметил, зачастую убить куда труднее, чем человека.) На достойный отдых не стоит надеяться до тех пор, пока не станет ясно, что именно он делал с Асокой, все до мелочей, но когда он пытается сосредоточиться на воспоминаниях, они попросту ускользают, как слово, которое вертится на языке. Тогда Энакин пытается очистить разум от лишних мыслей, однако он никогда не блистал навыками в этом деле; пустой разум — думает он — даже звучит странно, как будто это значит отсутствие цели. Когда ему все же удается утихомирить собственные мысли, он чувствует, как где-то на периферии сознания вновь сгущается туман. Сгущается, манит, а вместе с ним приходят и образы. Этот символ, тот, что на брошюре и в мозаике, прямо как странный глаз внутри орхидеи, и этот же символ — на окнах. Заходящее солнце льется сквозь стекло и отбрасывает тень на кровать; она лежит посреди цветочных лепестков, и ее руки ласкают его волосы. Он проводит дорожку из поцелуев от ложбинки на груди до ключицы, и рука, очертив форму ее лекку, спускается вниз, к груди, где колотится ее сердце. Она касается губами его плеча, мягко покусывая, но зубы слишком остры, и он, целуя ее в губы, вскоре ощущает привкус собственной крови. Она обхватывает его ногами, она готова и ждет, и он без какого-либо предупреждения входит в нее на всю длину. Она стонет, тело выгибается ему навстречу, и он зарывается лицом между ее монтрал. Слишком быстро, слишком резко, и какая-то его часть это понимает — однако эта часть не имеет сейчас права что-то говорить. Он чувствует, как ее руки скользят по его ребрам, ногти впиваются в кожу, как будто ей все недостаточно и она хочет быть еще ближе. А затем Энакин чувствует лишь опустошенность. Он просто смотрит в темноту, ожидая, когда далекое солнце, в тысячах парсеков отсюда, взойдет над столицей, главным галактическим городом. Падме встает на рассвете, когда начинается очередное заседание Сената. Ранний солнечный свет падает на ее волосы — на голограмме это всего лишь слабый отблеск, но настоящая Падме, должно быть, светится. Удивление на ее лице быстро сменяется пониманием, что что-то произошло. Энакин догадывается почему, потому что выглядит не самым лучшим образом — чертовски уставшим, подавленным, да и к тому же, голосвязь за многие световые года между ними только усугубляет его вид. — Эни, что случилось? — она инстинктивно тянется к его руке, как будто расстояние между ними не имеет значения, и он сплетает их пальцы в воздухе, рассеивая фотоны в надежде ощутить прикосновение. — Ты что-нибудь знаешь о свадебных ритуалах на Ярране? — тихо спрашивает он. Ее улыбка прорезается сквозь беспокойство. — Ну, я в курсе про их очень интересное психоактивное растение. Внезапная волна преданности захлестывает его. Падме прочитала бы брошюру, Падме непременно снабдила бы брошюру собственными исследованиями. Она завела бы умную беседу о брошюре с местными сановниками, придумав какую-нибудь безобидную, но забавную шутку. С ней Асока была бы в безопасности. — Мне… нужно кое-что тебе рассказать, — начинает Энакин. 4. Он находит Асоку в кают-компании, почти пустой: сейчас не боевая миссия, и Энакин настоял на том, чтобы 501-му обеспечили передышку. Он садится на скамейку рядом, не слишком близко, но так, чтобы она его слышала. — Мне удалось подкупить дроида новой электроникой и непревзойденными навыками механика. Теперь он как новенький, а мы столкнулись с песчаным скорпионом. Это если по официальному рапорту. Под конец у него перехватывает дыхание, и он начинает говорить быстрее — специально готовился, надо признать, на случай, если собственный голос подведет его при одном лишь виде Асоки. — Тебя все устраивает? — продолжает он. Асока кивает без раздумий. — Спасибо, — говорит в ответ. Энакин осторожно за ней наблюдает. Он чувствует в ней решимость, но ощущение какой-то неправильности так и не уходит. — Если что, мы могли бы отсюда улететь, — предлагает он. — Мы им сейчас не особо нужны, королевская гвардия Альдераана сама справится. А мы здесь просто демонстрируем силу. — Что мы и продолжим делать. Надо закончить миссию. Если судить по ее тону, можно подумать, что решается вопрос жизни и смерти. И Энакин ее в каком-то смысле понимает. Она провела перед собой черту, решив, что пересечь ее — значит принять поражение. Своеобразный способ доказать себе (и возможно, ему), что еще не все потеряно, что она сможет вернуться к нормальной жизни. Отнимать у нее этот шанс неправильно. И он лишь коротко кивает. — Шпилька, — тихо произносит он, тщательно подбирая слова. — Поговори с кем-нибудь. Хоть с Баррисс. С Шаак Ти. С кем угодно, просто поговори. Пожалуйста. Яррану требуется три дня и несколько незначительных концессий, чтобы избавиться от сепаратистских наклонностей (и вовсе непонятно, что возымело больший эффект: успешные переговоры сенаторов Орган или сила убеждения Звездного Разрушителя, темной тучей зависшего в небе). Целых три дня он не находит слов, чтобы хоть что-то ей сказать, и это молчание тяжелым камнем все сильнее давит на грудь. В одном, правда, им повезло — рядом нет других джедаев, и тот водоворот в Силе, что исходит от них обоих, попросту невозможно скрыть. Он чувствует ее тенью в собственном сознании, даже когда она достаточно далеко от него. А когда близко — то затмевает собой весь мир. Момент, когда королева Бреха объявляет, что главный договор будет вот-вот подписан, становится настоящим испытанием. Энакин понимает, что им остается всего одна ночь на этой планете, и чувствует облегчение. Облегчение, но вместе с ним и тревогу, которую невозможно описать. Асока тоже ее чувствует. Когда они покидают королевские покои, она случайно касается его руки, и между ними словно проскакивает разряд молнии. Какое-то мгновение они просто стоят рядом посреди коридора, смотря куда угодно, только не друг на друга, и сейчас самое время что-то сказать, думает Энакин, что-то, что вернет их к нормальной жизни, но он понятия не имеет, что, как или… Но она уходит, и момент упущен. Он снова сидит на полу, скучая по простой койке на крейсере без всех этих излишеств; комнаты же в отеле так похожи одна на другую. Цвета разнятся, белый и серый в одном номере и ярко-красный в другом, но все остальное… Он по-прежнему боится, что однажды откинет одеяло и снова увидит одноглазую орхидею, уставившуюся на него. Не прошло и часа, как он набрался решимости наконец-то лечь спать после трех бессонных ночей, но за усталостью все так же скрывается беспокойство, которое продолжает расти. Которое давит изнутри. Голос которого эхом разносится в голове, повторяя одно и то же: найди ее. Поэтому он продолжает сидеть на полу, приглушив свет, чтобы сгладить надоевший интерьер, и сняв рубашку, чтобы остудить разгоряченную кожу. Когда за дверью звенит интерком, он уже знает, кто там. Нервная энергия, исходящая от нее, более чем заразна; она тяжело и часто дышит, и его дыхание тоже ускоряется. — Я правда старалась держаться подальше, — она наклоняет голову. — Тебе лучше уйти. Дверь позади нее с шипением закрывается, а он — не может. На ней одна лишь одежда, замечает он: ни пояса, ни световых мечей, ни наручей с перчатками, ни ремешков, занимавших свое место на плечах. Она босиком, как и он, пальцы ее ног утопают в ковре, и он на глаз измеряет расстояние между ними, как будто хочет точно провести ту черту, где «пойдет» превращается в «слишком близко». И сейчас кажется слишком неправильным отметать в сторону привычные знаки различия между ними, ранг и положение, словно они не имеют права видеть друг друга как-то иначе. Он предлагает ей единственное кресло, а сам садится в изголовье кровати: важно держать дистанцию, напоминает он себе. Они просто поговорят. Он же сам ее об этом просил. — Ты не замерзла? — спрашивает Энакин. Иногда ему трудно понять, что для других людей значит «холодно». Можно подумать, что за столь долгое время вдали от Татуина его восприятие температуры должно было выровняться до более-менее разумных пределов, но правда в том, что он по-прежнему ощущал себя как в гигантском холодильнике, находясь в очередном здании или внутри республиканского крейсера. Как будто какая-то его часть все еще не верит и ждет, что однажды он проснется и снова окажется под солнцами-близнецами. — Нет, я обычно не мерзну, — отвечает Асока, пожимая плечами, но ему все равно хочется обнять ее, просто чтобы убедиться. Она садится на краешек кресла, кусая губы. — Ты ведь расскажешь… Падме? — перед именем пауза, даже вопросительный знак, как будто она испытывает его, проверяет, не станет ли Энакин все отрицать. Он и так особой осторожностью не отличался, да и Асока не слепая, но сейчас он впервые напрямую признается в собственной тайне. Он молча кивает, не столько отвечая на вопрос, сколько подтверждая ее догадку. — Уже рассказал. Она широко раскрывает глаза. — И что она сказала? — Беспокоится. И о тебе тоже, Шпилька. Именно она попросила, чтобы я убедил тебя с кем-нибудь поговорить. Выражение ее лица всего за несколько секунд меняется — сначала от удивленного к преданному, а затем и к болезненному, и ему становится просто физически больно от этого вида. — Ты ни в чем не виновата, — добавляет Энакин, — она все понимает. И все еще хочет быть твоей подругой. Губы растягиваются в слабой улыбке, и она на мгновение закрывает глаза. А если она начнет плакать? Энакин не знает, что тогда с ней делать. Обнять ее — за гранью дозволенного. Просто не обращать внимания и закрыться от нее — тоже недопустимо. Но Асока просто тяжело глотает, и на этом все. — Умеет она все уладить, — тихо замечает она. Он улыбается. — Еще как. На мгновение он испытывает искушение показать ей обручальное кольцо, спрятанное где-то в сброшенной джедайской мантии, но он не может теперь вдобавок ко всему еще и просить ее хранить какие-то его секреты. Он просто чувствует, что Асока должна знать — что бы ни случилось сейчас, что бы ни случилось в будущем, он всегда выберет Падме, несмотря ни на что. Несмотря ни на джедаев, ни на Республику, даже на эту чертову галактику, если потребуется. Никакой туман в сознании и никакой пустынный кустарник не сможет у него этот выбор отнять. Он изучает лицо Асоки, надеясь, что она все понимает. — Так откуда ты узнала? — спрашивает он. Она закатывает глаза с наигранным раздражением, но улыбку скрыть не в силах. — Ну знаешь, вы оба не очень-то и скрывались. Я уже не помню, когда ты в последний раз ночевал в Храме. Я столько слышала о тебе сплетен даже до того, как встретила тебя. И ты смотришь на нее так, словно она для тебя само вселенское счастье. Может, так оно и есть. Она замолкает, глядя через большое эркерное окно в почти полную темноту. Что же касается цивилизации за этим окном, то ее (теперь уже) не так чтобы много. — И, — добавляет Асока тише, — я как-то слышала, как она назвала тебя «Эни», и ты никак не возразил. Тогда как кому другому ты бы шею за такое свернул. — Вообще-то, не только она меня так называет, — он делает драматическую паузу, возможно, чуть дольше, чем, собственно говоря, необходимо. — Представитель Бинкс. Энакин смотрит, как она недоуменно переводит на него взгляд, и не может не засмеяться. — Я с ними двумя очень давно знаком. И правда в том, что сколько бы я ни пытался, он продолжает меня так называть. — Получается, есть и то, что тебе не по силам? — Ну, не так уж и много, — и он чувствует, что улыбка на его лице испаряется. — Я должен был тебя защищать. Когда тебя назначили моим падаваном, я поклялся, что не позволю никому причинить тебе боль. И я ненавижу себя за то, что не смог защитить тебя только от одного — от самого себя. Асока встает с кресла, и он молча смотрит, как она приближается к нему уставшей походкой, прямо как он сам. — Ты тоже ни в чем не виноват, — тихо произносит Асока. — Надеюсь, ты это понимаешь, — она кладет ладони ему на плечи, мягко их сжимает, но не отпускает. Он так устал. Опустошен. Спустя три бессонные ночи он чувствует себя как никогда уязвленным, беззащитным и слабым (а больше всего на свете он ненавидит собственное бессилие). Ее ладони такие теплые, но помимо тепла в этом прикосновении есть и что-то неуловимое. В тот момент, когда она прикоснулась к нему, на краю сознания что-то зашевелилось, нечто яркое, сверкающее, благоухающее и полное электричества, обволакивая собой ту часть разума, которая хотела сказать «нет». И поэтому он не возражает. Не говорит «нет». Не двигается, когда она перекидывает через него ногу и усаживается к нему на колени, оседлав его. И не пытается убежать, когда ее лицо оказывается так близко к нему, что он чувствует ее дыхание на своих губах. Руки крепко обвиваются вокруг ее талии, и он лишь задается одним вопросом: значит ли это, что он проиграл борьбу? Странно, думает он, как сильно он ее хочет и в то же время не хочет. Она смахивает в сторону прядь волос с его лба, и это прикосновение легче перышка. Затем ее пальцы медленно обводят шрам, пересекающий правый глаз. — На коже тогрут не остается шрамов, — замечает она. — А жаль. Есть в них какой-то шарм. В каждом своя история. — История моих неудач, — смеется он. Видя, как Асока хмурится, он мягко уточняет: — Нет, все так и есть. Я их храню, как напоминание, чтобы в следующий раз не допускать этих ошибок. Энакин приподнимает правую бровь, указывая на шрам: — Вентресс, — затем поднимает левую руку, чтобы показать красную полосу чуть ниже сустава. — А это — крайне неудачная посадка. Ее пальцы мягко скользят по его шее и останавливаются на ключице, где в углублении видна тонкая, едва заметная линия. Когда Асока почти касается пальцами этого следа, он вздрагивает. — Прости! — бормочет она, отдергивая руку. Энакин опускает голову ей на плечо, прильнув щекой к ее лекку. Она такая теплая. Прямо как Сила между ними, уютная и манящая. А он слишком устал, чтобы бороться. — Передатчик, — отвечает он на немой вопрос. — Чтобы хозяева могли тебя убить, если сбежишь. Ну или когда просто захочется, — дроидам на Корусанте потребовалась прорва времени, чтобы обнаружить этот чип. — Микроскопический заряд с биомимикрическим покрытием. Довольно умно, стоит признать. Она тихо смеется, игриво перебирая пальцами волосы у него на затылке. — Дай догадаюсь, тебе, конечно же, очень захотелось разобрать этот чип? — Ну конечно. И я разобрал. Правда взорвал стол в библиотеке, за что меня наказали месяцем санитарных работ. Наказали как наказали, но кто ж знал, что я прекрасно умею убираться, — да, такого опыта у него набралось достаточно, особенно за то время, что… Какое-то время они просто сидят в тишине: он, опустив голову ей на плечо, и она, запустив пальцы в его волосы. Другой рукой она вырисовывает круги у него на спине (прямо как орбиты планет вокруг своих звезд) невероятно легкими прикосновениями, вызывая рой мурашек. Он с радостью сейчас рассказал бы ей пару историй из детства, чтобы хоть как-то отвлечься от этих ощущений (а вообще, история хороша сама по себе: два джедая, королева и гунган, что упали с неба…) Это твой шанс, Шпилька. Спроси, что хочешь, и я отвечу. Спроси, как я прямиком из рабских кварталов очутился в Храме. — И в чем же тут неудача? — спрашивает она. Энакин не понимает. — Ты сказал, что хранишь свои шрамы как напоминание о неудачах, — она оставляет в покое его волосы и снова проводит пальцами по тонкой линии на ключице. — Так в чем же тут твоя неудача? А он и не знает, что ответить — Просто мне так кажется, — отвечает Энакин. — Иногда. Он лишь отстраненно наблюдает за собственной рукой, которая спускается по ее спине, небрежно задевая край платья и норовя соскользнуть под него. Интересно, как долго он этим уже занимается? — Но это ведь неправда, — она настаивает с такой убежденностью, что он почти ей верит. — Асока, — произносит он срывающимся голосом. Звучит как извинение, признание собственного поражения. — Я знаю, — шепчет Асока, зарываясь в его волосы. Он целует ее плечо, лекку, висок, а потом и губы. Тот странный туман возвращается и размывает его зрение по краям, стоит только вновь ощутить ее вкус. Туман все так же сгущается, но на этот раз — по-другому. На этот раз он оставляет ему какую-то часть сознания, и Энакин уже не знает, к лучшему это или к худшему. Их связь в Силе тоже меняется. Он и так всегда ощущал ее, мог оценить ее настроение и чувства, но теперь она — пылающий образ в его сознании. Он чувствует ее солнечным светом на собственной коже. Больше нет нужды догадываться об ее ощущениях; Сила управляет его прикосновениями, и ее удовольствие эхом отдается в нем. Закрыв глаза, он пальцами обводит контуры ее лица, словно слепой, что пытается увидеть. Ладонь очерчивает форму ее лекку, ощущая нежную кожу на самых кончиках, и с ее губ срывается тихий стон. Тыльной стороной механических пальцев он вдруг чувствует металлический холод падаванской косы и вздрагивает. Стыд волной захлестывает его, врываясь в сознание, но клубящийся туман уносит его прочь, и он опускает руку ей на бедро, чувствуя тепло обнаженной кожи сквозь замысловатый узор леггинсов. А вместо стыда нахлынули воспоминания о том, как вздрагивала Асока, когда он касался ее обнаженных ног руками, губами или щекой. Платье сползает вверх, к бедрам, хотя Энакин едва задевает пальцами самый край, и он готов поклясться, что ткань сама по себе сдвигается в сторону, совсем немного, но он не может понять: то ли это Асока, то ли он сам, то ли его Сила обрела собственную волю. Энакин отстраняется, всего на мгновение, чтобы увидеть, как механическая рука сжимает ее платье. Он помнит тот звук, что издала ткань платья, когда он тогда, сам того не заметив, его разорвал. Он усилием воли заставляет себя взглянуть в эти большие голубые глаза, пытаясь увидеть там ее, настоящую Асоку, за чужеродным туманом. — Тебе было больно? — шепчет он. — В прошлый раз? Какое-то время она просто растерянно молчит. — Не помню, — наконец шепчет она в ответ. — Теперь я уже ничего не помню, — прижимается к нему лбом, и когда она снова целует его, он чувствует соленый вкус. Слезы, думает он, но едва ли может понять, чьи. Затем она откидывается назад и стягивает платье через голову. Он наблюдает за ней, скользя рукой по ее груди и чувствуя кончиками пальцев, как бьется сердце. Рука бесцельно блуждает по ее животу, когда она приподнимается на коленях, чтобы стянуть вниз леггинсы и снять их, и эта картина кажется ему слишком сюрреалистичной, чтобы поверить в нее. Как будто он просто наблюдает, а сам движется на автопилоте. Асока внушает благоговейный трепет: она выглядит дикой, огненной и живой от необузданной силы. Она смело проводит большим пальцем по его губам, спускается ладонью к шее и к его груди, и их взгляды встречаются всего на мгновение, а через секунду она снова прижимается к его губам, рукой толкая в грудь к стене позади. Все, Асока исчезла, думает он. Потерялась в тумане, и он теперь никак не сможет до нее достучаться. Сила буйствует в ней, неуправляемая, искрящаяся на кончиках ее пальцев. Созданы из света мы, как любил говорить Йода, и Энакин никогда так хорошо не понимал смысла этих слов, как понимает сейчас. Он мог бы целиком раствориться в ней, раствориться всем своим существом, думает он, если бы только отказался от той крупицы контроля, которая у него еще осталась. Она проводит рукой по его талии, оставляя ногтями следы на коже, и оттягивает край его брюк. Энакин не сопротивляется. Он поддается и помогает ей, когда она стаскивает ткань брюк вниз по ногам, и все тело горит, требуя вернуть тепло и прикосновение ее рук в тот краткий миг, когда она отрывается. Когда Асока возвращается к нему на колени, он издает лишь странный звук, похожий на всхлип. — Прости, — шепчет он ей в монтрал. Хотя какая к черту разница, тем более когда его напряженный член уже находится между ее ног. Она обхватывает его лицо ладонью, оставляя на губах невесомый поцелуй; ее дыхание учащенное и прерывистое, когда она опускается и принимает его внутрь себя. Он обнимает ее, притягивает к себе ближе, и в этот момент последняя крупица контроля его покидает. Он уже не знает, где заканчивается его тело и начинается ее. Не знает, какое из двух бьющихся сердец принадлежит ему. Он слышит, как звук наполняет комнату, ощущает его чужими органами чувств. И понятия не имеет, чье именно удовольствие вспыхивает подобно звездам в глазах: его, ее или их обоих. 5. Он засыпает вслед за Асокой, чувствуя ее спокойствие, размеренное дыхание и ровное сердцебиение, и его тело подчиняется этому ритму, как будто забыв, что они — не одно целое. А во сне второе солнце полыхает алым огнем, скрываясь за завесой пыли, и на мгновение что-то внутри даже восхищается силой и величием пустыни в борьбе с теми, кто хотел подчинить ее своей воле. Потенциальные колонизаторы, рудокопы, опустошители миров, строители мегаструктур, что разрывают на части целые солнечные системы, чтобы переделать их по своим проектам, — все они проиграли. Под его ногами богатые залежи металлов, и все же, самое прибыльное дело на Татуине — это продажа людей. Энакин знает себе цену в шестнадцати валютах (в том числе и в республиканских кредитах, ведь не все в Республике свято верят в закон и порядок, а некоторые при этом хотят обладать тем, что невозможно купить в центральных мирах, но без проблем продается на Татуине даже за кредиты, главное чтобы хватило). Бизнес есть бизнес, да? Уотто так часто говорит; длинные волосы Энакина выгорели на солнце, а под ногтями песок и масло, и Уотто в очередной раз говорит: Сначала приберись тут, а потом… — Энакин. Он резко просыпается, сердце колотится, и Асока кладет руку ему на грудь, пытаясь его успокоить. — Кошмар? — спрашивает она. — Скорее старые воспоминания. — Было похоже на Татуин. — Ты что, все видела? — Я не хотела. Я думала, что мне просто снится, но потом поняла, что это не мой сон. Он был слишком странным. Он изучает ее лицо и видит, как беспокойство постепенно уходит, когда его сердцебиение успокаивается. Он обнимает ее за талию, а она зарывается пальцами в его волосы, и такая непринужденная близость пугает его. Прикасаться к ней — почти привычка (а убить привычку гораздо труднее, чем какого-нибудь человека). Они должны были переждать все на разных концах галактики, правда. Но они поступили слишком самоуверенно, думая, что какой-то хрупкий цветок не сможет их одолеть, и оказались неправы (нет, поправляет он себя, это именно он поступил самоуверенно, это он должен был научить Асоку всему). — Люди такие забавные, — она смеется, — смотри, что я могу сделать, — ее пальцы легко скользят по внутренней стороне руки, и она улыбается, когда появляются мурашки. Затем проводит рукой по его груди, прослеживая три параллельные друг другу царапины, которые сама там оставила. — Обработай их бактой, — говорит она, — пожалуйста. Не хочу быть у тебя в личном списке неудач. Эта меланхолия в ее голосе давит и отзывается болью где-то глубоко внутри, там, под ее пальцами, и сейчас самое неудачное решение — это притянуть ее к себе еще ближе, что он и делает. Во всяком случае, одно из самых неудачных решений, потому что следующее по списку — это ответить на поцелуй, когда ее губы касаются его. Одним быстрым движением он оказывается сверху. Его поцелуи такие отчаянные, а ее — такие осторожные; она боится, что ее зубы и ногти могут оказаться для него слишком острыми, но ему все равно на царапины. Он пробует сделать то же самое своими зубами, нежно касаясь ее нижней губы и затем спускаясь вниз по шее; следов не остается, но Асока дрожит в ответ. Импульс нарастает, и он уже касается своим напряженным членом ее промежности, чувствуя, как Асока сдвигается, пытаясь направить его внутрь. Туман, застилающий его сознание, все клубится и сгущается, и Энакин жаждет ему подчиниться, хотя глубоко внутри по-прежнему пытается что-то доказать самому себе (как и всегда, да?). Одна его часть жаждет продолжения, чтобы испытать максимальное удовольствие, какое только возможно, тогда как другая (та, что вроде как помнит Татуин) хочет вернуть контроль над собой, и даже если он не может держаться от Асоки подальше, он, по крайней мере, мог бы взять на себя всю ответственность. — Терпение, — шепчет он возле виска. Асока недовольно хмурится, на что он смеется. Он хочет ощутить ее всем, чем только можно: хочет наблюдать за игрой света на ее теле, хочет видеть, краснеет ли оранжевая кожа, меняется ли цвет синих полос вместе с белым узором, когда прикосновение достигает цели. Он хочет ощутить острые углы ее фигуры, упругость груди и мягкость кожи между ними. Скользнув рукой вдоль тела, он прислушивается к ней — тяжелое дыхание из приоткрытых губ, когда кончики его пальцев касаются бедра, учащенное, когда он проводит по внутренней стороне бедра, и на мгновение застывает в груди, когда он прижимает ладонь к ее лобку. Он исследует ее медленно, едва касаясь; тело несколько отличается от того, с чем он знаком, но ее удовольствие вспыхивает в сознании ярким фейерверком каждый раз, когда он делает все правильно. Он жаждет испробовать этот вкус; целует ее в живот, потом ложбинку на бедре, двигаясь вниз по телу и наконец добавляя к пальцам губы. Этот медленный почти-что-поцелуй полон горячего дыхания и нежности. Ее пальцы хватаются за воздух, ногти впиваются в кожу, и она смотрит на него широко раскрытыми глазами. — Все хорошо? — спрашивает он. Какое-то время Асока просто смотрит в ответ, и он уже думает, что снова где-то поторопился. Но Асока поспешно кивает, и он не отрывает от нее взгляда, опускаясь головой к ее бедрам. Он осторожно проводит языком по, кажется, клитору: он ничего толком не знает об анатомии тогрут и как что должно называться, но понимает, что не ошибся, когда через все ее тело электрическим разрядом проносится эйфория. Он наслаждается ее вкусом, совсем не похожим ни на какой человеческий, и это возбуждает его еще сильнее. Он снова касается языком, и ее тело выгибается дугой, как от шокового разряда, голова откидывается на матрас, а тот звук, что она издает, чем-то даже напоминает всхлип — хотя это далеко не так. Он повторяет эти движения снова и снова, облизывает и целует, пока она совсем не начинает задыхаться и извиваться. Он подводит ее практически к самому краю, до которого остается совсем ничего, и останавливается: останавливается и смотрит, как она тяжело дышит, как сильно напряжен каждый мускул под оранжевой кожей. Затем скользит пальцами по ее животу, лобку и половым губам, но нарочно избегает самых чувствительных мест. Он оставляет след из поцелуев и нежных укусов на бедрах, и когда понимает, что напряжение в ее теле спало, снова возвращается. И снова он ведет ее по самому краю, но ни на шаг дальше. В третий раз она уже издает дикий звук, похожий на рычание; ее ноги дрожат и инстинктивно сжимаются, пытаясь усилить трение, но Энакин прижимает ее колени к постели, чтобы она перестала извиваться. Этот голод, исходящий от Асоки, захлестывает его, и он кладет голову ей на бедро, пытаясь вновь сосредоточиться. И пока они оба лежат, тяжело дыша, она тянет руку себе между ног. — О нет, — улыбается Энакин. Он хватает ее затрепыхавшуюся руку и прижимает к животу, а другую Силой фиксирует где-то у нее над головой. Ее пальцы впиваются в кожу перчатки, посылая вдоль руки ему в голову импульсы — нет, это не боль как таковая, рука-то ненастоящая. Скорее бесстрастное, абстрактное предупреждение, что будь на этом месте живая рука, то живого места на ней бы уже не осталось. Он уже не считает, сколько раз довел ее до пика, теряясь в ее ощущениях; он переплетает ее пальцы со своими, а она дрожит под ним, сжимает его руку, когда волна удовольствия обрушивается на нее. Энакин может только оставлять и на без того разгоряченной коже теплое дыхание, ощущать ее запах и мягко целовать самые чувствительные места, чтобы эти волны не останавливались. Когда он понимает, что Асока уже «готова», то отпускает ее руки и оставляет череду поцелуев вверх по ее телу. Жемчужные капельки пота блестят под ее грудью, и он слизывает их, а затем дразнит зубами сосок. Он пытается поймать ее взгляд, но глаза полузакрыты, взгляд дрожит. Он обвивает правой рукой ее шею, нежно, без нажима, проводя большим пальцем по линии подбородка; темная кожа перчатки на ее обнаженном теле выглядит так пошло, думает он. Губы парят над ее губами, предлагая испробовать свой же вкус, и она соглашается, отвечая на поцелуй с голодом, от которого у него перехватывает дыхание. Он поглаживает ее висок, проводит кончиками пальцев по линии акульих зубов, ласкает лекку и изгиб шеи, купаясь в тепле ее тела. А затем — может, минутой, а может, и часом позже, он понятия не имеет — она неожиданно сдвигается и обхватывает его тело ногами, так чтобы член заскользил по ее половым губам. Это ощущение отзывается электрическим разрядом внутри, и он даже слышит сам себя, как почти рычит. Он тихо клянется себе и ей (и Силе, и вообще всем, кто его услышит), что на этот раз будет действовать аккуратнее и медленнее. Энакин целует ее в лоб, проводит большим пальцем по скуле и наконец погружается в нее; он входит в нее мягко, но глубоко, прислушиваясь к ритму ее дыхания, чтобы управлять темпом движений. В той самой реальности, где они добровольно решили переспать друг с другом, именно так он бы, наверное, и начал, думает он. Но хочется думать, что такой мир не мог бы существовать — однако теперь он уже так не уверен. Ее пальцы скользят по его затылку, но острые ногти почти не касаются кожи, и он с какой-то стороны даже скучает по тем вспышкам боли, что они ему раньше приносили. Ему кажется, что было бы правильным заплатить пусть и небольшую цену за то, что он сейчас творит. Ее сверхчувствительность еще никуда не пропала; Энакин чувствует, как волны удовольствия пробегают по ней с каждым его движением внутри, чувствует, как эти волны накрывают и его, как будто их тела едины. Когда он понимает, что Асока достигла пика наслаждения, то гонится уже за собственным удовольствием, зная, что она ощутит каждую частицу и его оргазма; когда он наконец изливается в нее, то слышит, как часто она дышит. Теперь можно и поспать, думает он. Прямо на ней, однако спать он не хочет, когда знает, что Асока может видеть его сны. Поэтому он просто целует кончик ее носа, слезает с нее и практически скатывается с кровати. В ее взгляде читается легкое недоумение, и он улыбается. — Скоро вернусь, — кивает он. Это ее вроде успокаивает; она закрывает глаза и через мгновение вновь их открывает, но только наполовину, когда Энакин подносит к ее губам стакан воды, когда нежно вытирает полотенцем бедра с внутренней стороны и когда заворачивает ее в одеяло. Он бросает полотенце в освежитель и ставит стакан с водой в кухонный лифт, который уносит его с собой (на кухню, 14 метров вниз и 3 направо, он это точно знает, он знает каждую пылинку в этом месте, знает, из какого композита сделаны эти стены, и имена всех, кто здесь работает, он знает их точную широту и долготу на этой планете, знает и гиперпространственные координаты, потому что только со второй попытки у него все выходит лучше, иногда без шрамов, а иногда и с ними для напоминания о неудачах). Ни с того ни с сего на него вдруг накатывает волна чего-то необъяснимого, и он сам не понимает, в чем дело: желудок крутит, сердце бешено колотится, а в груди все сжимается. Он прижимается к стене; механической рукой касается каменной поверхности, и электрические сенсоры на кончиках пальцев сообщают мозгу, что камень холодный. Внезапно мир теряет краски и все кажется нереальным. Он не знает, чьи чувства сейчас испытывает — свои, ее или же это просто лихорадочный сон; не понимает, это Сила или загадочный туман формирует между ними связь; не помнит, сколько из того, что он с ней сегодня делал, было продиктовано его собственной волей. Он думал, будет проще сказать, что выбор сделали за него, и не соврал бы. Это ведь не он воплощает в жизнь, придает форму, вес, и не он вкладывает смысл в подобные желания вне воздействия того цветка. Когда он рассказал обо всем Падме, тем утром, когда лучи солнца ласкали ее волосы, слова вдруг стали такими горькими на вкус, невыразимыми, превратились в злые, мерзкие слезы — он не понимал. Тогда в ее взгляде промелькнула такая теплота, что световые годы, разделявшие их, отозвались почти физической болью. Он умывается холодной водой и возвращается в постель. 6. Все прямо как в хорошей истории: два джедая, королева и гунган, что упали с неба. Он мог бы свести все в анекдот или забавную короткую историю, чтобы рассказать ее сановникам с других планет, когда они увидят его с Падме и спросят «и как же вы познакомились?» Мог бы, но когда пытается, то путается в словах, и что-то вкрадывается в его голос, что-то тревожное и беспокойное. Он был в стольких мирах, что уже сбился со счета и мог бы подробно описать лишь часть из них, однако Татуин въелся в подкорку его мозга. Гардуллу он вспоминает лишь урывками: воспоминания о его зловонии, проблески переполненных и кишаших песчаными блохами бараков. Уотто, по большей части (по большей части), был добр для работорговца (по большей части, опять же), но с ним пришла своя порция кошмаров. Можно довольствоваться этой, по большей части, добротой, ценить прохладный и хорошо побеленный дом, который почти что как собственный, можно ложиться спать с благодарностью за доброту хозяев, тогда как хорошо относиться к вам они не обязаны — и так они овладевают вашим разумом, как владеют и телом. Можно лечь спать благодарным, а проснувшись потерять вообще все за те секунды, что требуются на бросок кубика. Вас могут продать, обменять на благосклонность, поставить в качестве приза и выиграть, одолжить или сдать в аренду кому угодно, когда угодно, по любой причине или без нее — и вы ничего не сделаете. На все есть цена, и всегда найдется тот, кто ее заплатит. (В конце концов, по иронии судьбы или удачи, а может и просто каким-нибудь джедайским трюком, — Квай-Гон выиграл его, и Энакину потребовались годы, чтобы избавиться от, в некотором роде, образа мысли, который предполагал, что теперь Орден Джедаев — его хозяева). Когда он снова засыпает, ему снится тропический лес. Ночью пасмурно, и гигантские пилообразные листья вокруг кажутся почти черными в темноте. Энакин не узнает пейзаж, но он по какой-то непонятной причине его цепляет. Не постоянным жужжанием, гудением, писком и воем, который в основном и составляет этот пейзаж, и совсем не резким запахом гнилых листьев, не влажным и жарким воздухом, наполненным ароматом стольких цветов, что их вкус практически ощущается на языке. Ему вдруг кажется, что по его телу взбирается какое-то существо с то ли шестью, то ли шестью тысячами ног, но и это не то. Его сознание цепляет то, что не может принадлежать здешней природе. Пара бластерных винтовок, разбросанных под деревьями. Шум спидеров, патрулирующих пространство вдали. И одинокая фигурка человека, склонившегося над мерцающим коммуникатором. Он поднимает с земли бластер и осматривает его. Форма рукояти предохранителя и спускового крючка предназначены явно для лап рептилий, а маркировка на прикладе выглядит подозрительно знакомой. И он, кажется, понимает, где находится: высоко в небе на востоке поднимается Трандоша, а над горизонтом слабо светится Кашиик. Он печально переводит взгляд на ту фигурку с коммуникатором. Асока. Но почему? На деле все ведь произошло иначе. Ее нашли такие же товарищи по несчастью после выгрузки (а отчет он прочитал как минимум три раза). Всегда был кто-то еще, кто следил и за кем следили, кто планировал. Да и на тот момент она была куда моложе, чем выглядит сейчас, с расстояния в пару метров. Энакин пытается подойти ближе, но только нарушает тишину каждым своим движением, что заставляет Асоку еще больше занервничать. Он оглядывается: лес по краям зрения расплывается — это сон, наконец осознает он, но никак не может понять, почему ему это снится. А потом понимает, что это вовсе не его сон. Это ее страх. Она снова там, одна. Звуки приближаются. Они ждут. Они все ближе. Деревья расступаются, и впереди оказываются три фигуры с довольными ухмылками и оскаленными клыками (Крикс, Реми, Смуг: Энакин знает их; это та троица, что сумела ускользнуть). Мы вернулись за тобой, шипят они почему-то в унисон. В конце концов, это всего лишь сон, и он пытается сказать об этом Асоке где-то в глубине их общего сознания, удивляясь тому, как громко его голос звучит в темноте. Лес растворяется, тает в земле, как воск. Но затем следует снова темнота, и Энакин не может понять, сон это или реальность. Когда же он наконец открывает глаза, то понимает, что один в постели: Асока неподвижно стоит у окна, хотя призрачное тепло ее тела все еще витает где-то рядом. Начался дождь. Вдали слабо вспыхивает молния, но грома не слышно с такого расстояния. А за горизонтом земля пронизана корнями Пустынных Орхидей, которые глубоко зарываются в почву, впитывая дождевые капли. Он слезает с кровати, прихватив с собой одеяло, подходит к ней сзади и обнимает, укрывая их обоих одеялом. Она прижимается к его груди. — Моя очередь видеть кошмары, получается. — Дроид о них предупреждал. Ты как, нормально? Она неопределенно мурлычет, и этот звук отдается эхом в его теле. — Понятия не имею, почему мне вообще такое снится, — говорит Асока. — Я ведь целую вечность об этом уже не вспоминала. Он кивает. — И не говори. Тот странный цветок, наверное, так действует. — Знаешь, тогда было совсем по-другому. Не как у пиратов или сепаратистов в плену. Тебя словно превращают в животное. Как… вещь. — Я знаю, — шепчет он. — Не самое приятное чувство, — он мягко сжимает под одеялом ее плечо, и ему даже кажется, что он поступил бы так и по своей воле, без какого-то инопланетного цветка, захватившего его сознание. Но все равно остается какое-то странное чувство, словно неправильное воспоминание в неправильное время. — Как думаешь, джедаи правы, запрещая привязанности? — внезапно спрашивает она, чем застает его врасплох. — Во всяком случае, мне это правило дается тяжелее всего, — вздыхает он, а затем, спустя пару минут, признается: — Знаешь, у меня тоже немало сомнений на этот счет. А почему ты спрашиваешь? Далеко в облаках сверкает слабой вспышкой молния, и на мгновение Энакин видит их отражения в стекле. Асока выглядит потерянной и грустной, широко раскрыв глаза. (– Я все время забываю, что она так молода, — сказал он Падме тем утром, когда слезы готовы были прожечь глаза, и когда лучи солнца ласкали ее волосы.) — Я знаю, что все это — одна огромная ошибка, — шепчет Асока. — Я знаю, что все произошло не по моей воле. Знаю, что и не по твоей тоже. Но я не могу перестать думать о том, как много потеряю, если проведу остаток жизни, следуя этим правилам. Он явно не тот человек, к которому стоит обращаться с такими вопросами. Он может научить ее тонкостям Формы IV, показать, как задействовать шото для более эффективной атаки или как сбивать корабли дроидов и собирать из их обломков запчасти. Однако когда-нибудь война все же закончится, и он не знает, сможет ли наставить ее на путь джедая в мирное время. Все эти постоянные, бесконечные литании в стиле «умей отпускать», «оставь страх», «оставь печаль» кажутся ему пустыми, лишенными основания и недостижимыми, и он не может учить ее тому, во что не верит сам. (– А ты все время забываешь, как молод сам, — сказала Падме.) Асока поворачивается в его объятиях и кладет голову ему на грудь. Какое-то время они просто так стоят: его руки обнимают ее, а одеяло скрывает под собой их обоих. Рядом с ним она кажется такой маленькой, почти хрупкой, но внутри нее он чувствует силу, в ее мускулах — дюрасталь; она дикая, необузданная и смертельная, сверкающий маяк в Силе. Ее рука скользит по изгибу его талии, очерчивает контур бедра, а затем медленно спускается ниже. Он рвано втягивает воздух. Пальцы обхватывают его член, и ему становится даже некомфортно от слегка неуверенных движений и ощущения ее острых ногтей; он понимает, что у Асоки, по всей видимости, никогда раньше подобной практики не было — и вообще, по-хорошему, надо бы ее остановить — но тело берет свое, и член все равно встает. Энакин чувствует, как она тянется к Силе (как и он раньше), чтобы прочесть его эмоции и позволить им вести ее; он не совсем, оказывается, понимал, насколько беззащитным себя чувствует, теряя контроль. Но он все равно ее не останавливает, несмотря ни на что — а может, он просто хочет, чтобы она видела его таким, беззащитным. Ее движения становятся все увереннее и увереннее с каждым его резким вздохом, когда он в очередной раз прикусывает губу, и с каждым стоном в ее монтралы, с которым он впивается пальцами в ее плечо. Он чувствует, что все это неправильно, но ему хорошо. А потом, внезапно, он уже не в силах сдерживаться. Он сбрасывает одеяло, хватает ее за талию и усаживает на подоконник. Он берет ее лицо в ладони, кусает и одновременно целует ее губы, прижимается всем телом и только сейчас вспоминает о своей клятве быть нежным. Ему хочется знать, всегда ли он любил грубость, но не помнит. Он просто не помнит того времени, когда не хотел ее. Сознание ничем не замутнено, но воспоминания — их нет; как будто их просто отключили и он теперь не может до них дотянуться. Энакин закрывает глаза и прислушивается к шуму дождя. Капли падают как в слоу-мо; он слышит, чувствует, как каждая из них лопается, разбивается о стекло. Эта пустыня так непохожа на Татуин — вся в коричневых тонах, ровная, и почва слишком вязкая, чтобы образовать дюны, и ему почему-то представляется море орхидей, колышущихся на ветру. Он не знает, сколько эта пустыня отняла у него, какую часть себя он здесь потерял (и не вспомнит), сможет ли он когда-нибудь эту часть вернуть и как поймет, что на самом деле вернул. — Энакин, — тихо шепчет она его имя обеспокоенным голосом; горячее дыхание касается его лица. — Все хорошо? Он улыбается прямо возле ее губ. — Конечно, у меня всегда все хорошо. И это жалкая ложь, очевидная даже для того, кто не мог ощутить весь хаотичный поток его эмоций. Он проводит рукой вдоль ее спины, останавливаясь на пояснице, а затем притягивает к себе, упиваясь ее теплом; она — маяк в Силе, сияющий сквозь холод вселенной. Она опускает голову ему на плечо. Энакин чувствует ее усталость — а может, это он устал. Какая разница. Спустя какое-то время она слегка поворачивается и целует кончик его локонов. — Давай вместе дадим отпор кошмарам, — улыбается она. 7: Ему снова снится яркое солнце: Мягкое ярранское солнце струится через окно, отбрасывая тени на их тела, и когда Асока ногтями очерчивает границу света и тьмы, она оставляет отпечаток Пустынной Орхидеи; он останется там навеки, прямо под кожей, за только-только зажившими царапинами. Шрамы, которых нет — что может быть хуже, думает Энакин. Ведь их не ощутить, не увидеть, не доказать; ничего, что послужит напоминанием и поводом сказать, что то было раньше, и теперь уже все позади. Два солнца-близнеца пылают, всегда пылают; без рубашки белые участки на загорелой коже вокруг шеи и запястий становятся еще заметнее, и выглядят они как кандалы, а Энакин думает лишь о том, как это странно, что собственное тело не может принадлежать ему самому. (Вот что стоит помнить об Энакине Скайуокере: — За деньги на Татуине можно купить все, что угодно; — Все, что в своих корнях имеет Татуин, целым уже не будет никогда.) Второе солнце сгорает в алом закате, а он все думает о призраках, однако на этот раз все идет иначе. Сцена вязнет, останавливается на немногим ранее. Асока там, рядом с ним, сидит на кровати в прохладном побеленном доме, и все, что он видит — неправда. Ведь пройдет не меньше десятка лет, прежде чем они познакомятся. Она озадаченно оглядывается, как будто тоже понятия не имеет, как здесь оказалась, но, по крайней мере, она знает, кто он такой — ну, а кто бы еще это мог быть? — Привет, — произносит она. Ее большие глаза излучают добро и немного — грусть, а в голосе слышится теплота. Странно, думает он. Он привык видеть в ней пылающий огонь и сталь, безграничную, неподкупную решимость, но не всегда замечает ее мягкость. Она улыбается. — Сколько тебе? Он не совсем уверен. Слишком много времени прошло с тех пор. — Девять, — отвечает он. — Вроде. Возникает неловкая пауза. — А что потом? — наконец спрашивает она. И снова теплота в голосе, но с оттенком боли, что дает ему понять: у нее есть свои догадки, но на деле она ничего не знает. Он с удивлением ловит себя на едва заметном желании рассказать ей всю правду– Нет, ты никогда и ни с кем не станешь заводить эту тему. Ты знаешь и всегда знал, что человеческие тела продаются не только в обмен на труд. Ты же знаешь, что с прибытием транспортников забитые даже на вид девушки не станут таскать воду или заниматься ремонтом кораблей. Ты знаешь, что когда на Татуин прилетает очередной странник, то обычно он ищет то, чего не достать в сверкающих городах Республики. Иногда спайс, иногда пилот, который не задаст лишних вопросов, а иногда… Некоторые говорят что-то вроде: «Мне нужно что-то получше этих полудохликов из кантин Мос Эйсли». И ты все понимаешь, когда подобное происходит с твоим другом. Понимаешь, когда Уотто говорит, что тебе нельзя домой до поздней ночи, хотя в магазине совсем нет никакой работы, а когда возвращаешься, то замечаешь этот измученный и затравленный взгляд матери, один день, второй, как бы она ни пыталась его скрыть. Ты обо всем знаешь, и каждый раз тебе везет, пока очередь не доходит до тебя. Бизнес есть бизнес, часто говорит Уотто, и ты делаешь то, что он прикажет. Ты никогда не поднимаешь эту тему. Ты знаешь себе цену в шести валютах, мечтаешь о миллионах миров в миллионах световых лет отсюда, ложишься спать, радуясь, что все закончилось, но о произошедшем — ни слова. Никогда. Как будто слова вновь претворят в жизнь, придадут форму, вес и вложат смысл в произошедшее. Когда он просыпается, ее рука снова у него на груди, но на этот раз бешено колотится ее сердце. Он притягивает ее к себе и целует в лоб — отчасти потому, что боится смотреть ей в глаза. Он понимает. Понимает ту закономерность, что прорезает себе путь сквозь тропические леса и жаркие пустыни во всех их снах. Он понимает, что туман рассеивается, стоит им заснуть, и его разум, ничем не замутненный, кричит о помощи, как и разум Асоки. Он вдруг понимает, с болезненной ясностью и ее обнаженным телом в тесных объятиях: когда все закончится, они станут друг для друга кошмаром. Когда утром будильник прерывает его сон, Асоки уже нет. Кода: Они почти не видятся во время официального подписания договора. Они стоят на страже на противоположных концах банкетного зала, и когда церемония заканчивается, Асоки уже нет на месте. Ее присутствие в сознании постепенно начинает угасать, но он все еще чувствует, где и куда она идет. Он отдает приказ подготовить крейсер к отлету и следует за ней. Комната, та самая комната, без цветов кажется странной — странно обыкновенной. Без запаха орхидей, подавляющих все чувства и сознание целиком, из необычного здесь только излишне яркие цвета и фрески. Асока сидит на кровати, скрестив под собой ноги, и смотрит в окно сквозь выгравированный на нем глаз орхидеи, на залитые солнцем луга вдалеке. Он садится рядом с ней на расстоянии вытянутой руки. — Все хорошо? — спрашивает Энакин, но на нее не смотрит. Краем взгляда он замечает ее кивок. — И что теперь? — произносит она. — Возвращаемся на Корусант и никому ни слова. Если наш уговор, конечно, еще в силе. — В силе, — однако на этот раз это прозвучало уже не так уверенно, как тогда, в медотсеке. Если бы можно было только посоветоваться с Оби-Ваном. — Энакин, — ее голос почти ломается, но он каким-то образом понимает, о чем Асока хочет спросить. Даже смешно, думает он; за попытками сохранить другие свои секреты он совсем забыл про этот. — Те трое трандошан из моего сна, которые сбежали. Ты их точно узнал, я это почувствовала. Ты знал их по лицам и именам. Но как? Тебя же не было тогда со мной. Ты не мог их узнать. Она поворачивается к нему, и солнечный свет так ярко очерчивает ее лицо, что размывает границы. — Я нашел их на Нал-Хатта, — отвечает он, хотя этот факт практически ничего не объясняет. После паузы он добавляет: — Ты же меня знаешь. Я не мог просто так позволить им улизнуть. Ее голос звучит хрипло, с намеком на тревогу, когда она выдыхает: — Что ты с ними сделал? — Ты правда хочешь узнать? На мгновение Асока колеблется. Он чувствует в ней нечто похожее на страх, но страх перед ним, за него или и то, и другое, — он не знает. Он пытается представить себе выражение ее лица, но не может, и это хоть как-то радует. Затем она кивает. Он протягивает ей руку; их мысли по-прежнему переплетены между собой, и ему не нужны слова, когда она может увидеть все своими глазами. Он чувствует тепло ее нагретых ярким солнцем ладоней, когда они берутся за руки. Массивное лицо рептилии окутано тьмой. У Асоки перехватывает дыхание: она хорошо помнит это лицо. Крикс, вот как его зовут. Бредя по болотам Нал-Хатты, он все время оглядывается через плечо, настороженно, на взводе. Он знает, что там, во тьме, он не один, как хищник на инстинктах безошибочно определяет другого хищника. И в следующее мгновение, когда он в очередной раз оборачивается, лезвие светового меча вспыхивает синим пламенем в глазах — и это последнее, что он видит. Рэми не видит свою смерть. Его глаза безжизненно выпучены в ночных сумерках, а когти цепляются за горло, царапая его до крови. Самодовольный Смуг оправдывает свое имя. — А, джедай, — смеется он. — А я ведь раньше убивал таких, как ты. Вместо ответа Энакин нацеливает рукоять светового меча в бедро Смуга, зажигает и наблюдает, как острие клинка выходит из противоположного плеча рептилии, искусно обойдя сердце. Кровь хлещет из раны, дыхание превращается в какую-то смесь булькающих и хрипящих звуков — в легких осталось ровно столько, чтобы эта смерть обернулась медленным кровавым спектаклем. Он падает, дергаясь, не в силах сдвинуться, безмолвный, изуродованный переломанными костями и прожженной плотью. Энакин молча наблюдает за каждой секундой агонии с затаенным наслаждением. Асока отдергивает руку. Он не хочет вторгаться в ее чувства (и вообще, он не уверен, что горит желанием знать, что теперь она о нем думает), но он не в силах остановить поток ее мыслей, что волной врывается в его сознание. В них облегчение — больше никому не придется проходить то испытание, через которое прошла она. В них и крохотный намек на удовлетворение жажды возмездия — ее охотники мертвы, а она, жертва, нет, но это чувство быстро исчезает. И наконец, разочарование, отвращение, а потом пустая, бездонная печаль. Она медленно качает головой, и солнечный свет струится по ее коже. — Ты поступил неправильно, — произносит она. — Я знаю. — Ты думал, что я захочу мести? — Нет, Шпилька, я знаю, что ты выше всего этого. — Тогда зачем? Он не знает. И никогда не знал. Он не понимает, как другие люди могут усмирить собственный гнев и жить с ним дальше — ведь его гнев ни за что не отступит, преследуя подобно песчаной буре. У него нет иного ответа за исключением одного: все, что в своих корнях имеет Татуин, целым уже не станет никогда. Какое-то время они просто молча сидят. Затем она снова берет его за руку, обхватывает обеими ладонями, и он чувствует, как ее тепло распространяется по телу, согревая его душу подобно лучам яркого солнца, заглушая мрачную тоску, разочарование и отвращение к самому себе. — Ты прямо светишься, — говорит она. — Видел бы ты себя. И не только сейчас, а вообще. Правда из-за своей привычки хвастаться и всюду выпендриваться ты вряд ли это замечаешь. Я не знаю, может ты и Избранный, но тогда не меня надо спрашивать, как стоит поступить дальше. Я знаю только одно: в тебе есть свет. И его так много. Он и не знает, что сказать, поэтому просто сжимает ее руку. Он так не хочет ее отпускать, но в конце концов с неохотой пересиливает себя. Она шутливо толкает его в плечо кулаком, прежде чем встать и уйти. — Все потом, Скайгай, — бросает она с улыбкой через плечо.