I'm in love with a fairytale (even though it hurts)

Чонгук тяжело тянет свою тушу под весёлое фырканье лесных зверей и щебет птиц. Он пересёк границу минутами ранее и сейчас на пути к алому лесу — самому опасному месту королевства. Бредёт в одиночку, без стражи, не зная будущего, но тая надежду на скорую месть. Глупый потерянный принц. Он усмехается от мысли о предательстве дяди, желавшего восхода своего сына на престол, тайно готовящего его к этому с самого рождения Чона — противника. Получив известие о зарезанной в замке семье, Чонгук прекращает поездку в сердцевину королевства эдали, не так давно бывшего под рукой его почившего отца. Чонгук не спешил карать гонца, принёсшего ему плохую весть: выслушивал его сбитое бормотание, пока он попивал из фляги, явно гнавший к ним на встречу две ночи без остановки, а когда тот закончил весть, иронично прибавив, что «и суку вашу любимую зарезали» без привычного почётного обращения — всё же его обезглавил. Кровь фонтаном полилась из его шеи, позволяя крику вырваться из груди уже бывшего принца. Их отношения с родителями не назвать тёплыми и полными хороших мгновений, но те были в первую очередь его опорой. Землёй под ногами семнадцатилетнего мальчишки, которому ещё многое предстояло узнать, понять и выяснить. Его зачали как оружие в беспокойные времена: как доказательство спокойствия в королевской семье в период грабительских набегов соседнего государства и попыток родственников отнять престол у его не закрепившегося на троне отца (у того было шаткое положение, а сын — отличная возможность для политического улаживания конфликтов). «Ты не можешь защищаться от врагов без доверия к тем, кто стоит у тебя за спиной» говорили отцу его верные советники из раза в раз. Отец и заручился поддержкой, и этой самой поддержкой временами был его первенец, которого он любил посылать в качестве подтверждения любого своего действия, любого своего подарка другому королевству. Чонгук вырос на удивление для тех времён здоровым и выносливым юношей. Всю жизнь проведя в разъездах по королевству томимый мыслью о том, что всё это во благо королевства. во благо королевства, ради которого он пахал семнадцать лет, не зная прелести юношества и пубертата. В конечном счёте, сколько бы отец не подкупал чужеземных правителей, удар ему нанесли его же люди. И он, видимо предчувствуя это, до отъезда Чона под предлогом образовательных целей поведал ему давнюю тайну о замке. Ненависть в которой его взращивали, затопила сердце. Жажда мести даже не за родных, а за самого себя, за свой труд, оказавшийся пустой тратой времени сейчас: хотелось мстить. Чонгук точно не знал, что его ждёт. Отец предупреждал: идти туда — верная смерть, это Чона не страшило. С известием всё трепетно взращиваемое умерло в нём. Он мчит к замку не оглядываясь на своих людей, которым приказал ждать его возвращения. Алый лес, поглощающий любые звуки под заклинанием, встречает его неприятной тишиной и хрустом веток под ногами. Холодный воздух щекочет пятки — кожаные сапоги стоптались где-то в начале его пути. Он словно охваченный бежит с бешенной улыбкой на лице. Барьер за барьером. В горле неприятно жжёт от холода, свободно жалящего его кожу через едва ли согревающий его тело меховой жилет. Отец говорил, что алый лес появляется перед потомками их крови, в самый отчаянный и нужный момент для наследников крови эдальцев, тем, кто поклонялся акиру, богу прибрежных морей, тем, кто проходил обряд посвящения своей души земле алого леса, тем, кто был на грани смерти, но выжил, молитвами всемогущему акиру. Чон прошёл через всё вышесказанное, кроме обряда посвящения. Он наконец настигает место: последний барьер за которым остаётся лишь пустошь с замком. Всего один шаг до его орудия массового поражения. Однако от этого одно шага его разделяет обряд — жертвоприношение себя великому алому дереву. Он идёт точно ведомый словами отца, замеряя каждый свой шаг и просчитывая время от одного дерева до другого. Алое дерево также, как и сам алый лес нельзя найти, его можно только попросить прийти к тебе, молитвами. Отчаянными молитвами, полными самых ярких чувств, будь то горе, радость, злость, разочарование. Любое чувство пронизывающее тебя насквозь в секунду — причина, по который ты действительно прибег к помощи алого леса. Чонгук склоняется к земле у самого барьера, который перед ним плывёт белыми бликами, что находится за ними он разглядеть не в силах. Может оно и к лучшему, увидь он замок сейчас — сорвался бы к нему сверкая пятками, позабыв о прохождении обряда и пошёл бы прахом от ярко красного солнца по ту сторону барьера. Отец толком ему ничего не объяснил, закончив свою речь содержательным «молись». Выходит, разбираться ему придётся самому. Он зарывается руками в почву, комкает её, срываясь на отчаянный крик при воспоминании об отце и семье. От бега всё тело его горело, каждый вдох иглами отдавался в глотке и тело его откровенно дрожало будто бы в конвульсиях, мышцы трением пытались как-то вернуть себе хоть часть тепла. Он не мог встать и пойти на поиски места молитвы, да и не знал вовсе, куда ему идти. От усталости и истощения веки его часто прикрывались, дрожащую руку поднимать было больно, но пара хлёстких пощёчин по лицу немного прилили кровь к лицу, стало теплее, но ненадолго. Встать ему так и не удалось. Он прикрыл глаза, растворяясь в холоде. Последнее, что он слышал — стук его собственных челюстей друг о друга. Холодно.

***

Когда ему в следующий раз удаётся открыть веки он обнаруживает себя у озера. Холода он больше не ощущает, высоко в небе светит солнце, обжигающее своей теплотой кожу, но внутри у Чона сквозит всё тот же мороз, проедающий органы изнутри. Он щурится, встаёт с зелени, не обращая внимания на ужасную ломоту в теле. Он бредёт к озеру, пошатываясь и чуть не падая у самого берега, но вовремя цепляется за дерево, на которое он и не обратил внимание. Вода в озере кристально чистая, Чонгук опускает руки в неё, чистит их, ополаскивает лицо, затылок, локти и промачивает ноги. Ему нужно приступить к молитве, если он ещё не умер прошлой ночью от холода, хотя, быть может, смена времён года в лесу — ещё одна из его причуд. Процедуры возвращают ему немного сил, заставляя организм работать на пределе возможностей. Он оседает на колени у самого озера. В голове рой мыслей, который он угомонить оказывается не в силах. Ему нужно вспомнить молитву… да разве помнит он молитвы о принятии жертвы богом его?! Да и нужно ли молиться его богу акиру, когда жертву будет принимать алый лес… Он опускает голову, потяжелевшую от мыслей, давя в себе очередной крик, но уже не от боли, а от безысходности. Он не знает о чём нужно молить. В горле давно пересохло, он добирался до леса пешком пару дней, а вода в его фляжке закончилась ещё прошлым утром. От боли пронизывавшей его в первый день он наивно подумал, что алый лес возникнет перед ним в самое начало его «поиска», но, очевидно, ради мести стоит пострадать. Чонгук тихо разминает затёкшие мышцы, поднимая взгляд на возвышающееся сбоку от него дерево. Никаких алых деревьев в лесу он не нашёл, да и не надеялся столкнуться, потому что сам, откровенно говоря, верил в существование этого леса с натяжкой, подправляемой кучей злости. Варясь в этом котле четыре дня назад, он почему-то поверил в правдивость легенды рассказанной отцом, но сейчас, по прошествии времени понимает, что поверить на пороге своего конца он тогда мог во что угодно. Простое коричневое дерево, потрёпанное временем, особенно не примечательное на вид, если бы не дупло, отдалённо напоминающее Чону форму человеческого лица. С его ракурса довольно сложно подтвердить догадку, да и вставать не сильно хочется, тело его вновь заходятся судорогой. Еды нет, а организму нужна энергия. Он склоняется к земле и судорожно выдыхает, утыкаясь лбом в холодную почву. Трава под ним неприятно щиплет кожу. Чонгук чувствует каждое дуновение ветерка, вздрагивая всем телом вновь и вновь. вскоре ему удаётся прийти к выводу: о чём молиться он не знает, так что собирается просто молить. С этой идеей, он тут же складывает руки в молитвенном жесте, не поднимая головы от земли. Движение каждого мускула для него словно удар острейшим лезвием ножа. Он начинает. Тихо, скорее бормоча, не в силах как следует напрячь болезненно-сводящие мышцы горла он шепчет: «молю». Шепчет и шепчет, двигает губами до тех пор, пока пересохшие губы не начинают неметь и судороги не отпускают его. Он медленно приподнимает голову, перед ним всё та же картина: уродливое дерево, ярко светящее солнце, возвышающееся теперь уже в зените, и кристально чистое озеро. Чон сутулится в своей позе: перед ним целое озеро воды, в горле пересохло ужасно сильно, он решает всё же отпить, на свой страх и риск. Тело его, однако же, так не считает, он сидит с минуту, так и не в силах пошевелиться, а потом замечает это: движение под самой землёй. Нечто будто бежит из самых глубин почвы дерева прямиком направляясь к нему. Ему не удаётся двинуться, никак, тело его будто стало камнем застыло на месте. С каждой прошедшей секундой нечто под землёй приближалось ближе, его тело всё больше охватывало свинцом, дыхание участилось от страха. Так он и умрёт? Не достигнув своей цели? Из-под земли показывается росток с небольшим листочком и вовсе безобидненький. У Чонгука от сердца отлегает в ту же секунду, но телом пошевелить вновь не выходит. Каково бы не было его первое впечатление — росток быстро увеличивается в размерах и оплетает сложенные в молитвенном жесте руки. По бокам утолщённого стебля вскоре вырастают шипы, но растение так и не перестаёт останавливаться в росте. Чонгука парализует от страха и последующее происходит так быстро, что он даже не успевает опомниться. На адреналине он вскакивает на ноги, рывком оттягивает к себе руки, обвитые шипами, но не рассчитывая силу вгоняет их сильнее в запястья, мгновенно из рук его начинают течь струйки яркой крови. Растение это не останавливает, Чонгук пятится от тянущегося к нему растения спиной к озеру, а затем срывается на бег, озеро мелководное и вода ему доходит чуть выше колен. Гул бешено бьющегося сердца отдаёт у него в ушах столь громко, что заглушает его неровное дыхание. Он бежит не оглядываясь, но быстро устаёт и в одно мгновение, всё же спотыкается. Глаза его прикованные к кровавым рукам не уследили за дорогой и он упал в воду, тут же окрасившуюся в красный. Его тянет ко дну, вновь он оседает, складывая руки в молитвенном жесте вовсе не по своей воле, когда натыкается взглядом на блестящий горн. Он тотчас узнаёт в горне символ жертвоприношения авраама. Тело его оседает ударом поддых: отец ведь не мог послать сына на верную смерть, так ведь? Не мог. Отец ведь отослал его от дворца, зная, что грядёт переворот, но никак этому не препятствуя, ещё и послал с ним самых преданных людей, оставляя себя с небольшой защитой. Грёбанный идиот, который думал, что таким образом сделает сыну только лучше, отгородит его от бойни, корни которой идут от самого восшествия его отца на престол. Отец бы никогда не посмел так поступить с ним, выходит, в этом есть часть обряда. Он тянется к горну, но тот подскакивает, увиливая от его пальцев, а через какое-то время и вовсе срывается вверх. Тело Чонгука справляется из последних сил, он оседает под тяжестью, нечто будто тянет его ко дну, но он не отступает, собирает по крупицам себя, одёргивает в сторону желание утопиться тут же и сдаться, его такому не учили, он пришёл сюда не помирать, а вынести эту самую смерть с собой под боком в люди, дабы огнём горело всё: каждая деревня, каждый замок, каждый человек, всё, что не остановило заговорщиков от исполнения прихоти его дяди, каждого сожжёт и будет смотреть на то, как плавятся их глаза. Должно быть, в их глазах будет мольба, тогда как его отец бы так никогда не выглядел перед смертью, наверняка приняв его с высоко вздёрнутым подбородком, но горящим от боли за свой народ сердцем. И сколько же они с отцом бок о бок старались ради мразей, решивших творить, что им вздумается, вздумавших, что переворот лучший выход из их сложной ситуации с голодом. Глупый дядя с его этим комплексом бога. С громким всплеском воды он выталкивается наружу, жадно хватает воздухом, мечась глазами по сторонам в поисках того самого горна, он оказывается висящим в воздухе, прямо над его головой. Чон аккуратно хватает его, на удивление, вещица оказывается довольно лёгкой. Он вертит её в руках с минуту не зная, что с ней делать, а потом боковым зрением цепляет движение. Поворачиваясь замечает красное дерево, льющее кровавые слёзы, окрасившее озеро в считанные секунды. страшно. От вида совершенно чёрного дерева, корягой искривлённые корни которого заползают в озеро, наверняка держа путь к нему, сердце его ухает в желудок. Неведомая чертовщина, думает он, быть может, я уже сошёл с ума, умерев где-то на входе в лес и тело моё давно гниёт под светом солнца, пока я тут прохожу эти круги ада? Он отчаивается, сильнее сжимая в руках горн, напряжённые мышцы на его действия отвечают сильной болью и новой порцией крови, шипы всё так же впиваются в его руки и, честно, он и не понимает, как сумеет самостоятельно избавиться от этих хитросплетений на руках. Страшно, он чувствует новую волну судороги, скорее пробирающую на истерику. Буквально чувствует, как голова его раздувается, пухнет от боли и отчаяния, заполняющего всё тело, чувствует будто всё внутри него вот-вот разорвётся от переполняющих чувств, лидирующее место среди которых занимает именно отчаяние, не желание мести, а именно отчаяние, чувствует, будто стоит ему наклониться чуть ниже и его не станет вовсе. Вот и его конец настал… Одолеваемый печальными мыслями поднимает глаза к нему, голова кругом идёт от его резкого движения, но тут внезапно он начинает слышать едва различимые звуки — трели птиц, становящиеся всё громче и громче, пока с левого его плеча не раздаётся звук громче, перекрывающий все звуки вокруг: журчание воды, пение птиц, ломающиеся ветки под ногами зверей — всё это перекрывает звук горна. В голову тут же приходить понимание: от него ожидают того же. И едва он подносит тяжёлые руки с ракушкой в руках, набирает побольше воздуха в рот, отчего лёгкие жжёт так, будто их в секунду объяло огнём, и дует в горн — падает замертво прямиком в озеро, наблюдая за тем, как глаза его прикрываются против воли, а рот в считанные секунды наполняется озёрной водой. Последнее, что он слышит — громкий всплеск воды. В следующее же мгновение он будто выныривает из толщи воды, оказываясь уже по ту сторону барьера. Губы его растягиваются в дьявольском оскале: он сумел, оказался достоин и теперь осталось всего ничего. Оскал его пропадает, как только он ступает на яркую почву. На нём белое одеяние. Оковы на руках распутываются, превращаясь в розы, которые быстро вянут и, в конце концов, опадают наземь. Грязная дырявая одежда осталась позади, а тело — кристально чистое, без единого шрама и рубца, не обнаружив ни одного на руках, Чон принялся оттягивать полуплатье, любопытствуя, исчез ли шрам на его груди, как с его головы внезапно падает венок: цветы разных оттенков, в наименованиях которых он вовсе не разбирается, оплетают золотую проволоку, какое-то жалкое подобие нимба — проносится у него в голове. Стоит ему поднять глаза и всё вокруг него краснеет, в буквальном смысле слова, и яркое солнце заменяет сестра — кровавым отсветом мажет своими лучами, но белое одеяние Чона это никак не трогает. «Земля ангелов, — думает он, — а в башне, охраняемой ими, сидит дьявол собственной персоны, которого бережёт архангел». Босые ноги приятно щекочет мокрая роса. Чонгук пробирается сквозь кучу зелени прямиком к возвышающейся вдалеке башне. Погибель всего мира так близко к его рукам теперь. Когда из ниоткуда перед ним вырастает фигура: огромное белое существо. Месть это борьба за прошлое, так ведь? Это прошлое ему нужно отпустить. Пройти обряд очищения и предстать перед самим дьяволом в своём наиболее уязвимом свете, тут уж посмотрят, достоин ли он на самом деле. «твоё имя. твоё сердце. твою душу. три испытания выпавшие на твою судьбу. красной нитью обвивают всё твоё существо, идя не по нарастающей, а убывающей. прибегай к этому шагу только в крайнем случае, когда выхода из ситуации больше не будет, потому что то, что находится в той башне, сынок…». Первое его испытание: вспомнить всё. Его тяжёлое детство, в которое отцу, взращённому как командиру, а не королю, приходилось отстаивать каждый свой шаг. Детство, полное неразберихи: его могли то учить науке и музыке, как подобает принцу, то бросать на поле боя, крича о том, что их подстерегает очередная война, не выстояв в которой, его отец грозится потерять и своё место. Постоянный страх за свою жизнь — вот чем было полно его детство. Главу Чонов считали безумцем, но Чонгук понимал откуда это в нём: на его плечи сложили непомерный груз, под которым он сломался не быстро, а день ото дня, иссыхая он ломал и своих близких, но не спешил сдаваться — слишком многое было пройдено и оставлено позади. Сдаться сейчас — показать трусость перед теми, кто пытался его сломить. Гордость, видите ли, не позволяла. Чон помнил всё смутно. Пение ангела перед ним поднимает всё скрытое и то, что тот навсегда хотел забыть: помнит то, как его мать похитили и вернули после выкупа абсолютно другим человеком, только и желавшим, что зарезать каждого встречного, помнит то, как несколько подкупленных врагами стражей одной ночью избили отца до полусмерти, помнит как учителя одаривали его поркой, видя в этом единственный верный путь обучить принца стойкости, помнит, как молчал обо всём этом, проглатывая и закапывая глубоко в себе. Короткая жизнь его была полна событий. Ангел останавливается и передаёт ему белую чашу. Заглядывая внутрь Чон обнаруживает тёмную блещущую жидкость. Он осушает её до дна даже не моргнув. Стекающие с подбородка крупные капли он стирает тыльной стороной ладони, отчего та размазывается по лицу ещё сильнее. Полуплатье-полурубаха на нём чернеет, красный отлив так и не трогает ткань. Горький на первое впечатление напиток позже во рту оседает привкусом мёда. Чонгуку позволяют пройти дальше. Шаги даются ему с трудом. Ноги будто налитые свинцом еле волочат тело и ему приходится присесть у самого входа в башню. Через какое-то время перед ним вырастает ещё один ангел. Точнее существо с нимбом и чёрными крыльями, говорящий, что на сей раз ему необходимо забыть: Забыть о всём небольшом хорошем, что было в его жизни — забыть о младшей сестре, маленьком шустром клубочке, делавшим каждое его пребывание дома ярче. Забыть об отце — с его странными проявлениями заботы. Забыть о виктории — мачехе из горного королевства — одарившей его теплом и показавшей, что даже в его жестоком мире такое чувство как любовь имеет место быть. Помнит ли он что-то хорошее? Пожалуй, он может забыть момент, когда его продрогшего до нитки вытащил из ледяного озера егерь — спас его от смерти и ютил у себя, пока до него не добрались стражники отца. Возможно, его собака, да, это определённо был лучик света в его жизни. Он отчётливо помнит перегонки с ним в детстве, неясное лицо животного, рыжую шёрстку, Чон помнит как прозвал её звёздочкой, потому что та сияла для него ярче всех и вся. Можно ли назвать хорошими минуты уединения с самим собой? случалось это редко и было в основном в дни, когда Чон возвращался с походов в постоянно пирствующий замок, но вместо присоединения к праздненству предпочитал уходить в конюшни и сидеть с солдатами, с которыми проводил времени больше, чем с отцом и придворными членами. В конце концов, там было теплее и уютнее, чем во всём остальном замке. Он отдал своё имя первому ангелу, но, что бы там не говорил отец, распрощаться с сердцем оказалось тяжелее. Полуангел забирает его аккуратно: вытягивая всё до самых крупиц на его глазах. Крик встаёт поперёк горла, Чон не даёт ему шанса вырваться наружу. Вскоре он перестаёт чувствовать боль. Плавящийся рассудок способен думать только о том, что он уже преодолел больше половины пути к своей цели. А какова была его цель? Чон уже не помнит. Ах точно: месть. Под ногами неприятно скрипят половицы. Капли воды со свистом пролетают мимо него, Чонгук не слышит как они капают, но спустя какое-то время оступается и чуть не летит в чёрную бездну, утроившуюся прямо посередине замка. Из этой же бездны вскоре вылетает дракон абсолютно чёрный, превращающийся в процессе полёта в человека с чёрными крыльями, с которых попеременно слетают капли, словно он тлеет на его глазах, как самая настоящая свеча. Смуглое тело и горящие рога не отпугивают вовсе, Чонгуку отчего-то отчего очень захотелось улыбнуться. Последнее испытание? Наверняка. Существо перед ним пристально рассматривает его замершее тело. Рука, бездумно скользившая по холодному камню, опускается, он расправляет плечи, бесстрашным взглядом осматривая существо впереди: дракон спереди ним тянет лыбу, и Чонгука прошибает мурашками. в следующее мгновение: перед его лицом оказывается горящее пламя. Он не чувствует боли, только отголоски позабытого чувства, раньше бы он назвал его теплом, сейчас такое слово ему не знакомо, его отобрали с сердцем. Осматривая себя он обнаруживает отсутствие почерневшей одежды. Его нагое тело оказывается не тронутым огнём. Оставшись без наставлений, он продолжает свой путь к вершине. Когда существо внезапно отворачивается, отрывает перо из своего крыла и вкладывает в его руки. Чонгук сжимает его в своих руках. Предмет превращается в кинжал, яркий и покрытый чёрной смолой, которая оплетает его руку, всасываясь в кожу, чёрными пятнами оседая на коже. Выходит, это было не испытание? Лестница заканчивается не скоро. Чону кажется, что он проходит не меньше тридцати этажей. В бесчувственном теле появляется тяжесть. Кинжал неприятно пульсирует в руке. Перед ним появляется дверь. И тут уши его настигает чарующая музыка скрипки, от которой воздух встаёт поперёк груди, а голова идёт кругом до тошноты. Будто по щелчку все чувства и эмоции возвращаются к нему, острые ощущения жжения на коже быстро пропадают в пучине безумия. Чонгук чувствует, как на глазах его выступают слёзы от того, как струны скрипки то стонут раненой душой, то возвышают на облака к надеждам, столь сильный звуков перелив бьёт поддых, а как живо каждый полутон в душе Чона отражается… От малейшего колебания воздуха сердце его пропускает удар. Лёгкие наполняются будто новым чистым воздухом, волшебная мелодия наполняет тело энергией, что теперь блещет через край. Ласковый звон струн вызывает трепет, проникает в душу и поджигает всё, огонь не жжёт вовсе, а наоборот заставляет встрепенуться. Столь сильное воодушевление от игры на скрипке он ещё ни разу за свою жизнь не испытывал. Песнь эта зовёт его, будто подталкивает к чему-то и Чонгук волком бросается к ручке двери, но та поддаётся далеко не сразу. Первое, на что он натыкается входя в комнату — розы, множество роз, засохших и живых оплетают все четыре стены, не касаясь бетонного пола. цветы, будто живые организмы, движутся, отчего стена выглядит страшно: плетистые стебли в движении больно напоминают змей, которые держат конкретное направление, прослеживая за ними взглядом Чонгук натыкается на… человека? У небольшого окна, выходящего прямиком на лес стоит фигура, облачённая в красную ткань, как на полотнах изображают богов, однако обязательного синего элемента в руках он не обнаруживает. Вместо синей ткани на плече у него надёжно закреплена скрипка. Человек не перестаёт играть, даже когда разворачивается к Чону лицом. Чонгук застывает, внутренности его каменеют так, будто увидел головы горгоны. Только вот на тело его падает вовсе не яркий солнечный свет, кровавое солнце и луна отдают темнотой в помещении, отчего тело чудища кажется ещё более устрашающим и дьявольским. Чонгук напоминает себе: не человек это вовсе, не человек. Существо оказывается рядом с ним в считанные секунды и парень даже не успевает сообразить, когда нож, что был в его руках, перехватывают и заводят назад вместе с его руками. Оно прижимается ближе, и тело Чона охватывает неконтролируемая дрожь, обездвиженный он с всё так же приросшими к полу ногами стоит не шевелясь. Горячее дыхание обдаёт его ухо, у которого и примостилось чудище. Оно яростно вдыхает его запах, будто пытаясь насытиться им. Его ведь не собираются сжирать здесь, так ведь? Он затаил дыхание, замер, всем телом, боясь сделать что-то не так, а чудище рядом чувствуя это злобно усмехается, а ведь есть причина: воин, с семью победами в ожесточённых бойнях с соседними княжествами сейчас дрожит рядом с ним как осиновый лист. не забавно ли? Игра на скрипке соответственно прекращается, но Чон слышит, тихое, поднимающуюся где-то из глубин души музыку. Изначально он счёл, что звук идёт из окна, в которое выглядывал парень, но нет, это, очевидно, слышал только он один. Музыка созданная только для него, сводящая с ума только его одного. Когда чудище перед ним продолжает неудобно удерживать руки за его спиной, не двигаясь с места и никак не действуя, Чонгук распахивает глаза, натыкаясь взглядом на скрипку, свободно висящую в воздухе у того самого места, где минутами раннее стояло чудище. Дрожь в его теле сходит на нет и, Чон пытается выровнять дыхание, посчитав, что существо ему никакого вреда наносить не собирается. На удивление тёплые пальцы осторожно держат его руки за спиной, не сжимают с силой, скорее придерживают вместе легонько. Длинные пальцы скользят по белесной шершавой коже, поглаживают аккурат, но нигде надолго не задерживаются, в попытке урвать больше прикосновений, запятнать побольше. Когда хватка на запястьях усиливается, а прикосновения сходят на нет, Чонгук настораживается, вытягиваясь по струнке. Он сжимает холодное оружие в руках, но вместо тщетно ожидаемой битвы, он получает горячее дыхание на его губах. Глаза буквально выкатываются от происходящего, потому что в замок он приходил явно не за таким жертвоприношением. Чудище впивается в приоткрытые губы до крови закусывая и оттягивая нижнюю пухлую губу. Чонгук стоит откровенным столбом, никак не двигаясь, вновь будто бы не в силах пойти против желания монстра. В голове дурманящий звон игры скрипки, от которого мысли слегка затуманенной дымкой пошли. Однако через какое-то время его всё же настигает: засохшие дорожки слёз обновляет новая порция — чудовище бессовестно крадёт его первый поцелуй. Потерянный в ощущениях собственной беспомощности, он забывает об окружающем мире. В ушах бешеный стук собственного сердца и фоновое звучание играющей музыки, усиливающейся с каждой пройденной секундой. Чудище отпускает его губу из плена также быстро, улавливая отсутствие какой бы то ни было реакции от него. Чонгук в его руках куклой растекается, а он этим пользуется, вертит и крутит как хочет, укладывает его на бетонный пол, устраиваясь сверху. Из-за спины его раздаётся звон и показывается тот самый кинжал, исчезновение которого он даже не сумел заметить. Последовавшее для Чона — безумие: существо приставляет к его горлу нож и осторожно ведёт лезвием по коже, совсем слегка касаясь хрупкой поверхности, будто бы боится её разорвать, а потом произносит хриплое: — Хочу, чтобы ты знал имя своей погибели, — наклонившись к самому его уху шепчет он, кудрявые волосы его щекочут нос Чонгука. — Ким Тэхён. С этим он выпрямляется и наносит первый свой удар: аккурат ведёт по линии ключиц остриём кинжала, кровь вытекает из него небольшими струйками, так как Тэхён старается наносить небольшие ранки тут и там в самых неожиданных местах, от которых Чона выгибает дугой до скрипа позвонков. Вскоре вся грудь его оказывается исполосанной, но боли он не чувствует. Чонгук видит как его белая кожа на его руке разрешается. Кровь свободно вытекает наружу, а монстр зализывает каждый укус, шершавым языком проходясь по нежной коже. Укусы зарастают мгновенно, покрываясь чёрной коркой. Кровавые следы он также покрывает слюной, яростно причмокивая в процессе. Измазанное в крови лицо его страшно напоминает форму вырезанную в том самом дереве, от которого он так яростно убегал… давно ли? Он и не представляет, сколько времени прошло с тех пор. Тэхён буквально вгрызается его плоть, пьёт кровь, словно изголодавшийся вампир, который без этого жить не может. Чонгук ощущает себя до странного непонятно. Больше руки Тэхёна на его спине, поддерживают и безмолвно наблюдают за его сведёнными к переносице бровями и трепещущим от ощущений веком. Навострённые уши улавливают шуршание ткани, Чонгук делает вывод: Тэхён приподнимается для очередного удара и жмурится до белых пятен перед глазами, однако за этим следует тишина, которую прерывает их синхронное тяжёлое дыхание. Проходит пару мгновений, прежде чем Тэхён наконец действует: мягко проводит большим пальцем по щеке, размазывая по ней его же собственную кровь, и наклоняется, оставляя лёгкий поцелуй на лбу. С причмокиванием отстранившись, монстр вновь возвращается к своему делу, с новой силой упиваясь свежим телом. Всю жизнь живший в жестокости он не ожидал такого, оттого и так легко поддался в ловушку чертя. Он ожидал быструю погибель в муках, но вместо этого получает погибель хуже того, его мучают долго, тягуче-медленно, оттягивает неизбежное, заставляют мучиться его пуще прежнего. Умереть в голоде было не так страшно, как умирать познав чувство тепла, столь приятного, что Чонгука не волновали последствия. Умереть, испытав себя особенным в руках другого человека, столь нужным, ему не хотелось вовсе и теперь мысль о жертвоприношении приносила ему двойственные ощущения, однако выхода у него вовсе нет. Нагое тело его нависает над ним. Бетонная поверхность неприятно холодит спину. Он слеп перед стремлением чудища, но знает точно, что он — его последнее испытание. Чонгук отчётливо слышит, как ехидно скалится рядом с ним существо, когда он закидывает голову в удовольствии, словно змей-искуситель, он мажет языком по растерзанной коже. Умывается каплями крови, находя в этом своё удовольствие, оттого сильнее налегает на его тело, вгрызаясь в шею клыками. Чонгук заходится в истошном крике: в отличие от предыдущих укусов никакого удовольствия он не испытывал. Тэхён шикает на него, размашисто зализывает укус, быстро переключаясь на его губы, покрывает своими кровавыми губами его собственные, тянет его голову чуть в сторону, утыкаясь носом в его щёку и продолжает целовать уже под более удачным углом. В таком положении они проводят ещё долго, но потом всё же Тэхён выпрямляется, принимаясь скользить руками по его обнажённому телу и зажившим укусам, и внезапно давит на место недавнего укуса. Чёрная кровь сгустками льётся из него, Чон взвывает, отбрасывая тёплые руки от себя, он подхватывает нож и заносит его в ударе, но промахивается. Парень рядом с ним припечатывает его к стене со злобной усмешкой на лице, выдыхая прямо в губы: — провалил, — хриплым голосом, тон которого пустил толпу мурашек по рукам Чона. В его губы нагло впиваются, Чонгук чувствует как чудище высасывает из него энергию, но пытается взять инициативу в свои руки. Тонкие паутинки слюны скользят по подбородку, их бойня языками продолжается достаточно много времени, пока Чонгук не чувствует, что начинает терять сознание. Руки его слабеют и он безвольной куклой висит в руках чудища. Видит, как тот сосредоточённо высасывает из него остатки души, силы, энергии, но в какой-то момент в его взгляде что-то меняется. Щеку обжигает хлёсткая пощёчина, от которой левую часть лица оглушает, кровь приливает к его лицу и он чувствует себя немного живым. Тэхён будто не хочет его смерти вовсе. «сражайся» «борись» «не сдавайся» Их борьба вновь продолжается: Чонгук отпихивает от себя прибавившего в весе старшего, который будто бы больше в размерах стал. Тот усмехается и налегает на него ещё сильнее, на этот раз придавливая к полу. Затихшая в голове игра скрипки возобновляется свою игру сильнее, резче. Чонгук цепляется за неё, отваживая лицо Тэхёна от себя, они перекатываются по полу, Чонгук пачкается в луже своей крови. Тэхён стискивает его руки, усаживаясь на него сверху, меж своих бёдер. А он, видимо, неосознанно прикрывал глаза всё это время, будто перед ним действительно горгона какая-то, от взгляда на которую он может превратиться в камень. Впервые заглядывая ему в глаза, Чонгук теряется. Глаза эти отчего-то кажется ему отдалённо знакомыми, но давно затерянными в воспоминаниях. После этого он сдаётся, прогибаясь под тяжестью возвышающегося над ним парня, будто раньше из-за прилива адреналина он этого не чувствовал, а сейчас словно фарфор под тяжестью кувалды он рассыпается. Чувствуя обмякающее под ним тело, Тэхён сползает. Влёгкие Чона тут же врывается свежий поток воздуха, который он жадно глотает. Перед глазами его всё мутнеет, голова становится тяжёлой, головная боль охватывает её так, будто кто-то ударил его о бетонную стену меньше чем сотню раз, разломав череп к чертям. Чонгук жалобно выдыхает, на языке крутятся слова Тэхёна и он больше не может сдержать слёзы. Слёзы боли, но какой причиной вызваны? Тем ли, что он предчувствует свою скорую смерть, тем ли, что он понял, что его отчаянный бой проигран? Ему неизвестно. Позже Тэхён его раздирает на куски, снимает с него кожу, оставляя плоть гореть под светом кровавого солнца, на её месте вырастает чёрная, неровными бугорками и с адской болью она зарастает на кровящих мышцах. Ким держит его в своих руках, столько уязвимого сейчас и абсолютно безвольного, куклой валяющегося в его властный руках. Истерический смех рвётся из груди, прорываясь с охрипшим кашлем, по венам его растекается нечто новое, яркое, энергией льющееся из него. Патока всё не прекращается, пока парень перед ним не закатывает глаза и заходится в судороге. Тэхён рядом опускает его на мягкую перину. Слабость расползается по его телу, монстр сцеловывает её, скользя по телу россыпью поцелуев, и Чонгук действительно чувствует: зацелованные им раны и даже проскреблённые, после которых наверняка должны были остаться шрамы, заживают на глазах. Чудище с ним обращается как со скрипкой: крутит как вздумается, а позже ластится, гладит, бережёт, затем вновь грубо проводит смычком, точно ножом по «телу». Пальцами своими нежно обнимает. Временами касается изящной талии, такой, которой даже прима балерина бы позавидовала, но быстро одёргивает руку, переключаясь на другие струны его тела, дёргает за них, как ему заблагорассудится. Чон как скрипка — вещь в его руках. У скрипки ведь тоже есть голос, и пение её медовой патокой для ушей Тэхёна, как и стоны Чона: отчаянные, высокие, задушенные всхлипы. Только вот холодный инструмент, ни в какое сравнение с лихорадочно-горящим телом под ним не идёт. Между ними тишина, не проронено ни одного слова. И музыка в ушах всё затихает… музыкой мы чувствуем любовь, да? между ними никакой любви нет. Душа его как скрипка, Тэхён умелый музыкант, смычком ожививший его скрипку, но душу вывернутую наизнанку, что сам Чон в руки его вложил, растопчет и глазом не моргнув. Последующее он помнит урывками: «Горячее дыхание на его затылке и пальцы с кольцами впившиеся в бёдра. Чонгук давится воздухом понимая, что собираются сделать дальше. Он истошно кричит, когда в его неподготовленное тело вставляют член и с льющимися из глаз слезами вновь впадает в забытие.» «Тело над ним размеренно вбивается в него. Чонгук поднимает руку, видя почерневшие кончики пальцев. От спёртого воздуха в комнате ему не хватает дыхания. Тэхён над ним принимается душить его. Глаза закатываются и он вновь теряет сознание, в котором монстр ему не позволяет долго находиться» «Он распростёрт на постели. Разгорячённое тело вновь над ним, вновь целует его, прижимая к себе и как будто бы отказываясь отпускать. Ладонь на его лице заставляет его поднять голову. Юноша над ним плачет безмолвно. Чонгук заглядывает в его глаза и теряется в теплоте, изучаемой ими. Голова болит сильнее, чем в прошлый раз.» «Всё до рёбер у него онемело. Он видит черноту на своём теле в тот короткий миг, когда Тэхён разрешает ему опустить глаза. Они находятся в какой-то огромном чане, но вместо воды его тело обволакивает чёрная липкая жидкость. Чонгук всеми силами цепляется за Тэхёна, только его прикосновения к всё ещё красным щекам заставляют его чувствовать себя хоть капельку живым. Никогда ещё в своей жизни он так не желал жить, как на пороге смерти.» «Боль прекращается, когда он видит над собой Тэхёна в последний раз. Его тело не перестаёт источать жар, но Чонгук чувствует холод, исходящий из глубин его тела. Тэхён обнимает его, прижимая к себе ближе, будто это действо должно как-то спасти его от неизбежного.» Принц выбирается из замка на заре. Кровавая луна освещает ему путь прочь из священной земли. Дракон, всё также висящий в воздухе, провожает его тяжёлым взглядом на лестнице. Скрипка больше не играет в его ушах. Чёрная патока заволакивает его тело в свою пучину. Чонгук чувствует фантомное — объятия, самые крепкие в его жизни. мёртв ли он? В этом весь вопрос. Тэхён безмолвно наблюдает за удаляющейся спиной очередного чудовища. И не Чонгук это вовсе. Нет, не так. Потому что в этом замке Чонгук оставил себя настоящего.

Милый мальчик, ты так весел, так светла твоя улыбка, Не проси об этом счастье, отравляющем миры. Ты не знаешь, ты не знаешь, что такое эта скрипка. Что такое темный ужас начинателя игры. Н. Гумилев

И нет приятнее и слаще мук, чем внемлить скрипача игре волшебных рук! Э. Росс