Половинки

      Кафе, выбранное для двойного свидания, поражало обилием красного цвета. Везде раздражающие сердечки-бабочки, ленты и конфетти. В полумраке это место казалось Кацуки сценой жестокого убийства, а не милым романтическим местом.       Утопая в плюшевой мягкости, Кацуки сидел на диване и приобнимал Каминари. Торчащие во все стороны светлые волосы парня задевали лицо, но он молчал, затолкав поглубже собственное раздражение, и уверенно ухмылялся. Даже если ему приходилось сидеть в третьесортной забегаловке, слушать глупые серенады и видеть перед собой Деку с Киришимой, он всё равно оставался хозяином положения. Даже если глупый задрот пришёл не с ним, они всё равно были на свидании вместе, верно?..       Деку, тем временем, вдруг заёрзал, оторвавшись от чтения меню, и кинул на него быстрый взгляд. Если бы Кацуки не следил за ним всё это время, то не заметил бы, как тот смутился и его ресницы затрепетали, когда тот снова уткнулся в текст. Деку нервничал — это было приятно.       — Добрый день. Что закажете?       Киришима зубасто улыбнулся подошедшему официанту.       — Пиццу с ветчиной и кукурузой, пожалуйста.       — Две пиццы, — вставил бесполезный идиот, даже не подняв глаз. На его щеках расцвел румянец.       — Карри, — сказал Кацуки спокойно, а потом, повернувшись к Каминари, хрипло прошептал ему в ухо. — А тебе что, детка?       Деку поперхнулся от неожиданности, а Киришима заржал как конь, увидев, как тот покраснел.       — Пиццу с грибами.       Официант кивнул, записывая их заказы.       — Что будете пить?       Ребята переглянулись.       — Четыре колы, — ответил Кацуки.       Когда тот ушёл, за столом на секунду воцарилась тишина, а потом Киришима снова начал болтать. Постепенно остальные расслабились, к разговору присоединился Каминари, даже Кацуки вставил пару фраз, а Деку так и продолжил молчать, цепляясь за руку своего парня и смотря в пол. Видимо, новый формат свиданий ему не очень-то нравился. Хотя, видит Всемогущий, это была их с Дерьмоголовым идея.       Скрещенные ладони на столе раздражали. Кацуки сначала пытался отвлечься на разговор, потом на еду, но когда всё было сказано и съедено, снова уставился на руку Деку и начал выходить из себя. Он давно уже смирился с тем, что тот был не его, но этот день снова разбередил старую рану. Когда-то он даже подцепил Каминари, чтобы не чувствовать пустоты в груди, когда лучший друг рассказывал об очередном свидании. А ещё он всегда мог показать, что ему всё равно, что он чувствует себя прекрасно без Деку.       Поддавшись минутному порыву, Кацуки схватил Каминари за подбородок, прерывая восторженную речь о новой технике, и развернул к себе. Под удивлёнными взглядами друзей он бесцеремонно впился в него собственническим поцелуем, не давая ни вдохнуть, ни пошевелиться. Тело парня под пальцами мгновенно задрожало, отвечая на близость, и Кацуки всунул свой язык в чужой рот, пресекая любое возможное сопротивление. Каминари как будто не возражал: он просто вцепился в его плечи и отвечал так воодушевлённо, что на какое-то время они забыли обо всём вокруг. Когда, наконец, тот в очередной раз проиграл в битве языков, Кацуки прервал контакт, и каково же было его удивление, когда он услышал такие же звуки, идущие с противоположной стороны стола.       Сердце подскочило куда-то к горлу. Он развернул голову и увидел, что вторая пара переняла эстафету. Конечно же Киришима был в этой паре ведущим, он держал своего парня так, словно тот был хрупкой статуэткой, и касался нежно-нежно его приоткрытых, готовых на всё губ. Их языки потирались друг о друга, а дыхания смешивались, и когда Деку коротко застонал в поцелуй, в брюках Кацуки стало тесно. Внутренности скрутились в горячий узел. Он представил себя на месте лучшего друга, представил, что это его рот жадно скользит по чужим губам и это его руки уверенно оглаживают спину Деку под рубашкой, опускаясь всё ниже, ниже.       — Они даже лучше, чем порно, — тихо проговорил Каминари, завороженно глядя на друзей. — Жалко, что мы не дома.       С усилием отведя глаза от сладкой парочки, Кацуки хмыкнул. Ему потребовалось недюжинное усилие, чтобы хоть немного успокоиться. Порозовевшие щёки, приоткрытый влажный рот и чёртовы зелёные кудряшки действовали на него не хуже афрозодиака. Через какое-то время звуки поцелуя прекратились, и он рискнул поднять глаза, но тут же пожалел об этом.       — Мне нужно в туалет, — пробормотал Деку и поднялся, избегая смотреть на присутствующих и пытаясь скрыть натяжение джинс краем футболки. Киришима понимающе ухмыльнулся и легонько хлопнул Деку по заднице.       — Конечно.       Как только тот скрылся из виду, Кацуки тоже встал, сообщив всем, что ему нужно умыться. Друзья закивали ему, снова поглощённые беседой о новых техниках. Кажется, поцелуи не настолько выбили их из колеи.       Туалетная комната обнаружилась около входной двери. Здесь было несколько раковин и кабин, одна из которых сейчас была занята. Стараясь не думать, что там делает Деку, Кацуки подошёл к зеркалу. Холодная вода остудила его горящие щёки; щедро плеснув и на шею, он уставился на собственное покрасневшее отражение. Ему срочно следовало успокоиться и прийти в себя. Глубоко вдохнув и выдохнув, Кацуки решил, что прямо сейчас уйдёт, наплевав на мнение друзей и запланированный поход в кино. Он даже не будет дожидаться, пока им принесут счёт, просто кинет на стол деньги и сбежит, прежде чем Каминари начнёт уговаривать его остаться. Он уже планировал, что скажет тому в ответ, когда из кабинки слева раздался полузадушенный стон.       А потом ещё один.       И ещё, едва слышный, но вполне различимый, какая-то возня, шумное дыхание, пробирающее до костей «ах», быстрые, рваные хлопки, которые сложно спутать с чем-то другим. Вцепившись в эмалированный край раковины, Кацуки слушал, как Деку мастурбирует. Чёрт, он бы всё отдал, чтобы видеть это, чтобы иметь возможность вобрать ртом его член и грубо трахать, сжимая округлые ягодицы. Он бы отсосал ему прямо здесь, в убогом грязном туалете.       Закрыв глаза, Кацуки погладил себя сквозь брюки. Возбуждение было настолько сильным, что, казалось, он сейчас взорвётся, но ему нельзя было поддаваться слабости: в любую минуту в туалет могли зайти посторонние. Он только и делал, что сверлил взглядом дверцу кабинки, хрипло дышал и молился, чтобы никто не зашёл в комнату. Ему нужно было уйти прямо сейчас, но ноги словно приросли к полу. Закусив костяшки пальцев, Кацуки боролся с желанием обхватить собственный член и начать дрочить в такт.       — Каччан, — вдруг донеслось тихое, как шелест ветра, а потом жалкий всхлип-стон, впрочем, почти сразу подавленный. Неосознанно поглаживающий себя Кацуки дёрнулся от неожиданности, нажал на головку чуть сильнее, запрокинул голову, чувствуя, как темнеет в глазах от удовольствия. Одного голоса Деку хватило, чтобы подойти к краю и кончить.       На какое-то время в кабинке всё стихло, а потом медленно вжикнула ширинка.       Словно для проформы Деку спустил воду, а потом толкнул дверь. Стоило ему выйти, как Кацуки впился в него жадным взглядом, их глаза встретились, и тот застыл, разглядывая его, замершего около раковины с очевидным стояком и влажным пятном на брюках.       Два идиота.       Два кретина, которые дрочили, думая друг о друге. Кацуки, даже будучи тугодумом по части любовных отношений, смог сложить два и два.       — Каччан, — прошептал Деку потрясённо. — Ты…       Не давая тому начать анализировать, Кацуки шагнул вперёд. Когда между их телами не осталось никакого расстояния, он прижал Деку к себе. И пусть Киришима будет зол, пусть Каминари возненавидит его за потраченные впустую два года.       — Изуку, — отчаянное.       Зелёные глаза расширились.       — Ты… тоже? — только и смог сказать тот, прежде чем Кацуки набросился на него с поцелуем. Он кусал поддатливые, раскрывающиеся навстречу губы, облизывал дёсны, играл с горячим, юрким языком и бесконечно прижимал к себе, словно стремясь слиться, растворить его в себе, пока тот не передумал, пока реальность не оказалась сном. И Деку прижимался в ответ так, что останутся синяки, стискивал в объятиях, дрожа всем телом.       — Да, — выдохнул Кацуки в его губы, боясь оторваться даже на мгновение. Посмотрел, вкладывая в свой взгляд все невысказанные чувства. — Да, кретин.