Князь, граф и вор

Аркадий наблюдал за любовником уже битый час, отчаянно страдая как от собственного бессилия, так и от тесноты парадного мундира, и думал, что он сам, в сущности, виноват в том, что ситуация сложилась так неудобно и даже отчасти неприлично. Ведь Алекс страшно не хотел идти на этот прием. Он вообще всегда был против любых мероприятий, ради которых нужно было мыться, причесываться и надевать приличную одежду вместо мешковатого свитера и драного пальто с дурацкой шапкой. Так нет же, Трубецкому страшно хотелось вывести его в свет. Он заставил воришку вытерпеть трехчасовой поход по магазинчикам "Пассажа"*, примерку разнообразных сюртуков с фраками, а также блестящих лакированных ботинок, к которым, по заверениям Алекса никак было не прицепить коньки, а ведь это в ботинках самое главное. Потом самолично, не доверяя волнистые русые патлы Тарасова ни горничной, ни парикмахеру, вымыл ему голову с душистым мылом и расчесал сильно отросшие волосы на приемлемый в обществе манер. Алекс стонал и корчил уморительные рожи от прикосновения расчески, а потом окончательно измучил возлюбленного, утягивая себя в тесный сюртук с бальными брюками. Перчатки ему тоже пришлось прикупить - уж очень изящная была у вора рука, в белоснежном шелке ставшая прелестнее некуда. Вымытым, причесанным и приодетым Алексей Тарасов выглядел вполне представительно, и Трубецкой, удовлетворенно оглядев его с ног до головы, вывел-таки их обоих в свет. Во дворце Юсуповых княжна Зинаида Николаевна и граф Феликс Феликсович Сумароков-Эльстон давали роскошный бал - и в честь надвигающихся праздников нового, тысяча девятьсот пятого года, и в честь двух своих ненаглядных сыновей. Именно туда Аркадий Алекса против воли и притащил. А как не притащить - надо же воришку людям показывать, чтобы невест не предлагали все новых и новых, а то уж пять лет, считай, отношения длятся, уж все окружающие, кому дозволено, про них знают, а все норовят женить. Алекс сопротивлялся до последнего. Упирался в проходе, цеплялся за дверной косяк, ломал комедию. Но куда ему, будучи в полтора раза ниже Трубецкого и раза в два легче, переть против такой-то силушки. Устав от капризов Аркадий попросту закинул любовника на плечо и отнес его в карету. А теперь он жалел об этом и в каждом поступке своем раскаивался. Потому что Алекс очаровал всех своим удивительным обаянием, роскошнейшим чувством юмора и массой уморительных историй из своей недалекой юности. Потому что он моментально налакался шампанского и принялся поминутно оглашать зал взрывами неприлично громкого смеха, умудряясь одновременно быть в разных местах, да так споро, что уследить за ним не было никакой возможности. Вот он играет на рояле - и где только научился, мер-рзавец - отогнав музыканта, вот танцует с какой-то глупой на вид барышней, развлекая ее шутками, вот о чем-то без умолку болтает с хозяйкой дома, поднося ее ручку к губам, а вот снова пьет, хотя куда столько, как в тщедушное тело влезает-то уже вторая бутылка в пересчете на бокалы. И еще потому что Алекс - падкий на дурное гаденыш - из всего цветника дам, представленного на мероприятии, со свойственным ему чутьем выбрал единственную с подвохом. - Аркаша, - запыхавшись, Тарасов притормозил возле любовника, ловко взмахнув руками, чтобы придать пьяному телу равновесие, - а что это за милая барышня вон там? Аркадий подавил вздох, полный раздражения и досады. Но промолчать было бы совершенно некультурно и он, изрядно наклонившись, оказался наравне с Алексом и деликатно сообщил ему на ухо: - Это не барышня. Это сын хозяев, младший. Феликс Феликсович Юсупов. Алекс присвистнул так громко, что совсем рядом с ними смущенно отвернулись какие-то почтенные матроны в преклонных летах. - Ничего себе у вас тут нравы в вашем обществе, - шокировано заявил воришка, - а представь-ка меня ей. Тьфу ты, черт, запутался. Представь меня ему! - Зачем? - нахмурился Аркадий, нутром чувствуя, что Алекс опять задумал какую-то пакость. - Ты боишься, что я его обворую, - нарочито медленно проговорил Тарасов, а затем понимающе сощурился, - или... ох, милый, да ты ревнуешь! Аркадий скрипнул зубами, схватил любовника за локоть - для этого пришлось сильно наклониться вправо, и повел его через весь зал, ловко лавируя между танцующими парами. - Да умею я сам ходить! - возмущенно шипел на на его Алекс, тщетно пытаясь вырваться. Однако его довели до цели, поставили прямо, отряхнули, пихнули в спину и представили. - Князь Трубецкой, имею честь, - вежливо заявил о себе Аркадий, - Феликс Феликсович, позвольте рекомендовать вам моего близкого, - он выделил это голосом, - друга, Алексея Юрьевича Тарасова. - Можно просто Алекс, - как всегда поспешил предупредить воришка, на дух и на слух не переносящий своего полного имени, - весьма польщен. Феликс Юсупов милостиво опустил накрашенные ресницы, по-женски присел в легким реверансе и протянул Алексу ручку, тот бережно коснулся ее губами и расплылся в улыбке. - Я очарован, - мило пробормотал юный князь и убрал наконец-таки от лица синий веер, которым он доселе прикрывался. Молодое, свежее лицо, на редкость красивое, симметричное и наполненное определенной прелестью, которую Аркадий охарактеризовал бы как смазливость, уже начиная его медленно ненавидеть, тоже расцвело. Церемониймейстер громко объявил венский вальс. - Разрешите с вами потанцевать? - галантно осведомился Алекс у родовитого мальчишки, протянув ему ладонь. Феликс смущенно хихикнул и вложил руку в его пальцы - белые перчатки поверх голубых выглядели так изящно, что у Аркадия перехватило дух - он-то всегда опасался брать Алекса за руку так, как ему бы хотелось из-за размера своих совершенно неаристократичных лап. Они вальсировали слишком красиво, неестественно легко, будто бы плывя в золотом воздухе на фоне зеркал. Аркадий раньше хотел научиться танцевать с Алексом, они даже пытались несколько раз на балах попроще, где на подобное смотрели сквозь пальцы, но огромная разница в росте делала их нелепыми - князю приходилось сильно наклоняться, что моментально портило положенную осанку, Алекс же слишком тянулся вверх и из-за этого постоянно сбивался с шага. К тому же, будучи ловкими и вполне владеющими своими телами в обычной жизни, например, когда дело касалось коньков, во время танцев они оба превращались в мишек косолапых. Пару раз Трубецкой капитально отдавил возлюбленному ноги, и на этом эксперименты скоропостижно прекратились. Теперь же он наблюдал за вальсирующей парочкой и давился шампанским, которое приятно ударяло в голову своими искристыми пузырьками. Алекс, которому по статусу полагалось максимум отплясывать фокстроты в кабаках, вел Феликса так бережно, но вместе с тем стремительно, что им хотелось любоваться. Его ладонь, в пику приличиям, располагалась чуть ниже спины Юсупова, аккурат на талии, обтянутой голубым шелком, и Аркадий, наблюдая за этим безобразием, не понимал, как родители допускают для своего сына, пусть и младшего, не наследника, а все же, подобную фривольность в отношении одежды. Под взлетающими от каждого шага и каждого поворота юбками Феликса виднелись брюки, но на этом мужские детали гардероба заканчивались. Юноша удерживал Алекса за плечо, а другой рукой переплел свои пальцы с пальцами, которыми воришка без зазрения совести обычно таскал из чужих карманов часы и кошельки. Музыка все длилась и длилась, пара танцевала и танцевала, и глаза обоих сияли так ярко и ясно, что могли составить конкуренцию электрическим лампам в люстрах под потолком. Объявили перерыв. Алекс откланялся, отвел Феликса к столу с напитками и, стоило Трубецкому обернуться на секунду, чтобы обменяться приветствиями с министром Вяземским, который относился к нему весьма благожелательно даже после побега Алисы, как они уже пили на брудершафт, переплетясь руками. Потом Юсупова поманил к себе старший брат, и Алекс остался у бутылок с вином в гордом одиночестве. Аркадий направился к нему. - Ты знаешь, что его старший брат заядлый бретер**? - как бы невзначай поинтересовался он, отправляя в рот виноградину с нарядного блюда и совершенно не чувствуя ее вкуса. - Это кто? - усмехнулся Алекс, - нет, шучу, я в курсе. Меня много кто пристрелить пытался, но я всех переживу. От событий пятилетней давности на его груди, вкупе с десятком других, и правда белел шрам - памятная метка о событии, с которого начались их сложные и страстные с Трубецким отношения, напоминающие то ли качели, то ли игру в пятнашки на нервах друг друга. - Алекс, - едва сдерживаясь проговорил Аркадий дрожащим голосом, - что ты намерен делать? Что ты творишь? - Мне скучно, - пожал плечами вор, тоже надкусывая виноградину, правда, не зеленую, а лиловую, да так, что сок брызнул во все стороны. - Мне. Скучно. - И потому ты решил со мной поиграть? - Не смей ревновать, - предостерег его Алекс, дожевывая остаток виноградины, - я не твоя собственность. Ревность - это собственничество, а я его не переношу. - Он - твой классовый враг, не забывай, - прибег к подлому приему Аркадий, на что Тарасов заливисто расхохотался, привлекая к ним лишнее внимание. - Ты тоже, mon amour***, ты тоже, - он снисходительно хлопнул Трубецкого по плечу, для чего ему пришлось встать на носочки, - при первом же успехе революции и тебе, и ему на фонарях висеть. - Ах, вот так, - задохнулся от возмущения Трубецкой, но Алекс уже развернулся, и гневная фраза понеслась ему в спину. Всего через пять минут он вновь танцевал с Феликсом вопреки любым приличиям. Через четверть часа, видимо, раскрыл ему секрет своей профессиональной деятельности, своровав и тут же триумфально вернув аплодирующему от восторга Юсупову часы, платок, гребень и сережку прямиком из уха. А через час они оба бесследно исчезли из поля зрения Аркадия. Тот, разумеется, вообразил себе все самое худшее и отправился на поиски в состоянии крайнего раздражения. Пара дверей, открытых наугад, демонстрировала лишь пустые комнаты с дорогой мебелью и весьма роскошным убранством, однако на третий раз Аркадию условно повезло. Он наткнулся на малую гостиную, где в полумраке на стене плясали две гибкие тонкие тени, обладатели которых лежали на тахте и негромко переговаривались. Алекс обнимал Юсупова обеими руками, причем юноша уже избавился от верхней части платья, и ладони воришки шарили по его телу под сорочкой. Аркадий задохнулся от возмущения, наблюдая за тем, как Тарасов наклоняется и награждает молодого князя жаждущим поцелуем прямиком в губы, а тот отвечает с присущей юности горячностью, запуская пальцы в шевелюру Алекса и притягивая его к себе плотнее. - Что здесь происходит? - Трубецкой с подчеркнутой вежливостью прикрыл за собой дверь, вынуждая обратить внимание на свое присутствие, - Алексей, как это следует понимать? - Мille pardon, cher prince****, - слегка коверкая французские слова извинился Алекс, отстраняясь от Феликса и садясь на край тахты, - князь Трубецкой, вас учили стучать? - А вас не учили, что флирт и der Untreue***** это... c'est un embarras sournois******, - от волнения Аркадий тоже начал путать русскую речь со всеми известными ему языками, - как прикажете это понимать? - Надеюсь на новую встречу, душечка, - проигнорировал вопрос Алекс и потянулся к Феликсу за поцелуем. Тот, не без опаски косясь на Аркадия, который всем своим видом умел в нужные моменты вызывать страх, ответил, а затем торопливым вороватым движением вложил что-то в карман Алекса, на что тот благодарно улыбнулся, а затем пружинисто вскочил. - Думаю, не стоит устраивать сцен при будущем хозяине дома, - практично сообщил он остолбеневшему от гнева Трубецкому, подходя к дверям, - думаю также, что нам следует откланяться и удалиться немедленно. - Лешенька, он вам досаждает? - строго спросил Феликс, приглаживая волосы, - одно слово, и я это исправлю. - Нет, что вы, князь, - просиял Алекс, - помните, кто вы и откуда-а-а, - почти пропел он свою любимую присказку, поворачиваясь к Трубецкому на каблуках. Аркадий, созерцая подобную наглость в отношении себя, онемел, буквально не находя цензурных и дозволенных этикетом слов. Пользуясь его молчанием, Алекс отправил в сторону тахты воздушный поцелуй и весело сказал: - Милый Феликс Феликсович, вечер был просто замечательный, жаль, что мне не удалось довести дело, - он многозначительно фыркнул и завершил фразу, - до конца. Услыхав это, Трубецкой перестал себя контролировать окончательно. Он по-военному щелкнул каблуками, награждая прихорашивающегося на тахте юношу коротким почтительным кивком, а затем схватил Алекса за шиворот и вытащил из комнаты, с треском захлопнув за собой дверь. Он проволок изменщика по коридорам, стараясь миновать бальную залу и разминуться с гостями половчее, чтобы поскорее оказаться во дворе. Там Аркадий, все еще удерживая Алекса, но уже за плечо, с силой втолкнул его в карету, да так, что тот рухнул на атласное сидение спиной назад. - Гони! - отрывисто приказал он Селивану, дремавшему на облучке, кучер встрепенулся и с таким рвением хлестнул коней, что Трубецкой едва успел вспрыгнуть на подножку и забраться внутрь. Алекс пьяно смеялся, развалившись среди маленьких подушек и закинув руки за голову. Тонкие щиколотки в пене кружев так и хотелось запятнать синяками, сдавить, даже сломать, возможно - чтобы он больше не смел совать свои грязные лапы куда не следует. В гневе Аркадий не контролировал собственные мысли, покрываясь липким холодным потом от страха, который был вызван кощунственной идеей перестать сдерживать не только мысли, но и действия. - Как ты смеешь поступать подобным образом? - спросил он, пытаясь подавить крупную дрожь, от которой позорно плясали руки, - ты позоришь себя! - Чем же? - масляно сверкнул глазами Алекс, опираясь на локоть, - я вор, куда еще позорнее. Подумаешь, проявил интерес к мальчишке... - Он не мальчишка! Он один из богатейших и знатнейших людей при дворе! Если ты обесчестишь его, - Аркадий передернуло от известных ему перспектив, - околоток покажется курортом! - Ты обо мне заботишься или о себе? - поинтересовался Тарасов, принимая вертикальное положение и закидывая ногу на ногу, - гордость не давит? Трубецкой зарычал и, повернувшись к любовнику, с силой вдавил его в трясущуюся стенку. Алекс вздрогнул, но заулыбался еще шире: - Я же говорил, что ты ревнуешь, милый мой. Черт, да ты просто в бешенстве! Он попытался было поднять руку, чтобы провести пальцами по щеке Аркадия, но тот с силой стиснул его предплечье, да так, что Алекс скривился от боли, чувствуя себя в тисках чужой хватки. - Тебя на молоденьких потянуло? - яростно прошипел Трубецкой. В оконном стекле кареты мельком отразилось его искаженное ненавистью лицо - выглядело оно жутко и напугало бы наверняка кого угодно, кроме насмешника в черном костюме. - Ему всего восемнадцать, а тебе тридцать шесть, - задумчиво протянул этот насмешник, упрямо вскидывая подбородок, - хочется разнообразия, знаешь ли. - Я тебе сейчас покажу разнообразие, - со внезапным спокойствием пообещал Аркадий, и, продолжая удерживать Алекса на месте левой рукой, правой рванул ворот его сюртука, - ты сидеть не сможешь. - Это любопытно, - воришка прикусил губу и слегка склонил голову набок, как бы выражая тем самым наигранный интерес, - но учти, если причинишь мне вред, я отвечу тем же. - Да как ты... - Трубецкой удивлялся самому себе. Его рассудок словно бы затуманился винными парами - раньше он никогда даже не думал, что может позволить себе так обращаться с нежно и трепетно любимым Алексом, - как ты, такой жалкий уголовник, сможешь мне навредить? Кошелек украдешь? Да я и так трачу на тебя больше денег, чем ты за всю жизнь наворуешь! - Ох, Кеша, не пожалеть бы тебе о таких словах, - высокомерно оскалил зубы Алекс, пока жадные и жестокие руки рвали на нем одежду, - и о деяниях. Аркадий не ответил. Он высвободил плечи Тарасова из обрывков сюртука, одним движением сдернул со стройного тела сорочку, отправил воздушный шелк на пол, а затем, усевшись на одну из подушек, рывком усадил неверного любовника к себе на колени. Алекс не помогал ему, но и не мешал, только продолжал покусывать и без того алые губы, предпочитая наблюдать за тем, как его обычно заботливый и выдержанный возлюбленный теряет самообладание, а вместе с ним и человеческий облик. - Не смей со мной играть из-за своей скуки! - рявкнул на него Трубецкой, лихорадочно пытаясь расстегнуть свой собственный ремень. Получалось у него дурно, пару раз он пребольно прищемил пальцы застежкой, и оттого разъярился еще сильнее. - Позволь, я тебе помогу, - мягко предложил Алекс, широко и доверительно улыбаясь не только лицом, но и взглядом, - ты же хочешь меня изнасиловать в качестве наказания, так не трать ярость на пряжку. Аркадий зажмурился, ощущая чрезмерно ласковое прикосновение прохладных пальцев между ног. Оглушительно звякнул ремень, зашуршала, спадая, ткань тесных форменных штанов, а затем Алекс выдохнул ему прямо в губы, нависая сверху, и не нужно было открывать глаза, чтобы увидеть его издевательскую ухмылку. - Ты сделаешь больно не мне, - горячий шепот опалил ушную раковину, спустился на шею, скользнул к подбородку, - а себе. Со мной поступали и хуже, а вот твоя беленькая офицерская совесть такого не перенесет. Аркадию нестерпимо захотелось стереть насмешку с красивого лица, вырвать язвительные слова вместе с языком из чужого рта, а потом втолкнуть их Алексу в глотку, чтобы он ими же и подавился. Ярость кипела внутри него расплавленным золотом, захлестывала и тело, и душу, и сознание, и Трубецкой сделал то, на что никогда не отважился бы на трезвую голову. Голова Алекса мотнулась от тяжелой пощечины с таким размахом, что послышался сочный хруст в шее. Аркадий открыл глаза и с удовольствием узрел дело рук своих - на бледной щеке красовался яркий отпечаток ладони, даже не красный, а близкий к сиреневому, обещающий налиться к утру чернотой и стать памятным синяком как минимум на пару недель. - Я, видимо, заслужил, - пробормотал Алекс, разминая челюсть и проверяя ее на предмет вывиха, - ударь-ка еще раз. Выбей из меня всю дурь. Трубецкой не понимал, что ведется на банальнейшую провокацию, как маленький и глупый ребенок тянется за конфетой. Не осознавал, что с ним продолжают играть - жестоко, расчетливо, но все же играть. Упрашивать, однако, его долго не пришлось. От сильного удара прямиком в переносицу Алекс рухнул спиной назад, но на полу все же не оказался - Трубецкой успел схватить его за руку и дернуть на себя. Воришка прижался к нему сверху, азартно блестя глазами и отплевываясь от крови, которая хлестала из расквашенного носа прямо поверх губ, заливаясь в рот. Эта же кровь попала Аркадию на лицо, и он слизнул пару капель, ощущая отвратительный вкус ржавого металла на языке. А потом Алекс вцепился в лацканы его парадного мундира, прильнул еще теснее и поцеловал Трубецкого так яростно и отчаянно, что тот опешил от серьезности напора. Правда долго этот поцелуй с привкусом крови не продлился - Аркадий собрал в горсть волосы любовника на загривке и резко его отдернул от себя. - Слишком много себе позволяешь. Таких шлюх, как ты, мне целовать противно, - сообщил он прямо в недоуменно приоткрытые губы Алекса, - это наказание, а не награда. - Ох, а я-то и забыл, прости, - отшутился тот, вытягивая перед собой сложенные руки, - может, свяжешь меня? И на это Аркадий тоже купился. Из груды валяющейся поблизости одежды он вытянул свой офицерский шарф и им, словно веревкой, стянул кисти Алекса, выведя плотные узлы к локтям, чтобы любовник больше не смог пошевелить руками. - Только рот не затыкай, - умильно и гнусаво попросил воришка , - не думаю, что ты захочешь трахать труп. - Это еще почему? - сосредоточенно поинтересовался Трубецкой, закрепляя бахрому шарфа. - Задохнусь, - охотно пояснил Алекс и на пробу дернул ладони в стороны. Тщетно. Связаны они были крепче некуда. Мысль о том, что доведенный до невменяемого состояния Трубецкой может и в самом деле ненароком в гневе убить его сейчас, молодой человек от себя упорно гнал. Да, холодок пробегал по позвоночнику, особенно, если Алекс вспоминал, что возлюбленный его кочергу руками в состоянии согнуть играючи, но не в его духе было отказываться от выстроенных самостоятельно правил игры, да к тому же такой интересной. Тем более, что все мысли испарились, когда Аркадий, с треском разорвав его брюки, без всяких усилий приподнял Алекса на руках и насадил на себя сверху. Сильный мышечный спазм, который причинял Тарасову видимую боль, не остановил его - ладонями Аркадий надавил ему на плечи, вынуждая его опуститься его еще ниже, насколько это вообще было возможно. Алекс рвано и торопливо дышал, вытаращив глаза и пытаясь сдержать рвущиеся из груди далеко не довольные стоны, и Трубецкой, так и не дождавшись от него инициативы, подхватил легкого любовника над собой под бедра и принялся двигаться сам. Иногда он замедлялся, давая отдых рукам, и тогда Алекс получал небольшую передышку от боли. Но не от возбуждения, которое с каждым движением в глубине его тела становилось все мучительнее в сочетании с другими ощущениями. Через несколько минут он, уже не скрываясь, хрипло и открыто стонал. Это побудило Аркадия ускорить ритм и усилить напор, от чего Алекс сам начал подаваться назад, насаживаясь на его член. Внезапно губы воришки растянулись в жутковатой улыбке, полной превосходства, и Трубецкой, успокоившийся было, вновь впал в ярость. Приподнявшись на коленях, он схватил любовника за волосы и, подтянув его к стенке кареты, с силой приложил об нее головой. Алекс был напрочь оглушен. Перед его глазами все поплыло, цвета смешались на изнанке век, а в голове полопались мыльные пузыри. Из носа новым потоком хлынула кровь, поверх уже свернувшейся, пятная зубы, губы, шею и грудь, заливая подушки, но возбуждение осталось и даже, напротив, усилилось от подобного с собой обращения. Аркадий перехватил любовника за тонкую талию и подтянул к себе, ускоряясь еще ощутимее. Вскоре они оба перестали обращать внимание на кровь, которая, смешиваясь с потом, капала с лица Алекса. От близости желанной разрядки молодой человек едва не впал в истерику. Неистово дергая связанными руками, да так, что опасно выпирали, натянув кожу, плечевые суставы, Алекс снова чуть было не взвыл от боли. Добротный шарф затрещал, но не более того, лишая его возможности прикоснуться к себе. Аркадий снова начал ускорять темп. Ему казалось, что Алекс шепчет: "ещё-е-е" и выстанывает его имя, ощущая приближающийся финал. Внезапно Тарасов рывком выпрямился, прижимаясь к ладоням Аркадия на своей пояснице, но Трубецкой моментально среагировал на это, и накинул свободный конец длинного шарфа Алексу на горло удавкой, а потом с силой потянул за него, выдавливая из легких воздух. И в этот же момент его оглушило надрывным криком любовника, который изгибался, будто бы под действием электрического тока либо же как во время самой извращенной и сильной пытки. Они очень долго приходили в себя, пытались восстановить дыхание, стирали друг с друга кровь кружевными платками, кое-как приводили в порядок одежду и растрепанные волосы, пока карета с понятливым кучером кружила по кварталу. Казалось бы, инцидент был исчерпан полностью столь бурным выражением чувств, однако Аркадию хотелось окончательно закрыть вопрос измен. - Я запрещаю тебе видеться с Феликсом Юсуповым, - категорично сказал он, развязывая руки Алекса и возвращая шарф на его законное место - к себе на шею, - вряд ли тебя куда-то пригласят без меня, но ведь ты отыщешь способ, я знаю, так вот... - Говорят, таким же шарфом задушили императора Павла, - перебил его Алекс, рассеянно щурясь, - практичная вещь. - Ты слышал меня? - Аркадий встряхнул любовника за плечо, и тот перевел взгляд совершенно мутных глаз на него. Помимо расслабленной неги в этом взгляде было что-то еще - весьма болезненного рода, и Трубецкой забеспокоился, что переборщил с усилиями, нечаянно наградив Алекса сотрясением мозга. Вместо ответа Тарасов сунул руку в карман потрепанных штанов и извлек оттуда что-то тускло блестящее, маленькое, но притом очень изящное, легко помещающееся в пальцах. Аркадий почувствовал, как где-то в груди снова начинает сворачиваться тугим кольцом утихомирившийся было гнев. Алекс заулыбался, будто бы видя возлюбленного насквозь, а затем поднес изумрудную сережку князя Феликса к губам и трепетно ее поцеловал. От следующего удара он почти успел увернуться. *** Высший свет бурлил, словно перекипевший суп в котле. Ходили слухи, зрели скандалы, передавали друг другу сплетни шепотом, с опаской вызвать ненароком гнев высших лиц. Поговаривали, что юный Феликс Феликсович совращен неким таинственным мужчиной, который - ах, только представьте - флиртовал с ним на том самом приеме, чем вызвав гнев князя Трубецкого, а еще этот Дон Жуан, ничуть не прикрывая лица, вот бесстыдник эдакий, бродит часами вокруг Юсуповского дворца или даже приходит к юному князю через окно, ох, какой конфуз, говорят, что они вместе гуляют по Васильевскому острову, а вчера их видели на Петроградской стороне, нет-нет, что вы, вчера они катались на коньках по каналам, и незнакомец держал Феликса за талию столь фривольно, что слов нет описать сию картину. Ах, а слыхали ли вы, что князь Николай поклялся пристрелить обидчика и совратителя без всяких церемоний? Князю Трубецкому, который вынужден был выслушивать все это от рассвета до заката - и на службе, и дома, и на всех светских раутах, куда его продолжали приглашать вопреки всему - было несладко. Ревность, подобно яду, подтачивала его изнутри, заставляя каждую минуту, каждую секунду думать и воображать: где-то там Алекс - его Алекс - шатается по улицам и кабакам с молодым и прелестным Феликсом, засыпает и просыпается с ним рядом, называет его разными ласковыми словечками, а тот только смущенно смеется и пунцовеет щеками. Алекс не появлялся на их общей квартире с той самой ночи, как Аркадий избил его. Никаких следов пребывания вора там Трубецкой так и не смог обнаружить, вещи оставались нетронутыми, видимо, у Тарасова где-то еще была лежка, где он хранил и одежду, и деньги на крайний случай. Не хотелось думать, что Алекс предвидел нечто подобное даже тогда, когда между ними все было относительно мирно спокойно. С другой стороны, чутью и интуиции воришки мог бы позавидовать самый умудренный жизнью дикий зверь. Аркадий каждый вечер после службы шел в их убежище на Большой Конюшенной и засыпал на большой кровати, где они некогда разделили не один десяток ночей, обняв подушку и стыдливо залив ее уголок слезами. Он совершенно перестал бывать дома, посыльных от матери игнорировал и думал только об Алексе, который, как мимолетное потерянное счастье был рядом так долго, воспринимаясь как нечно должное, а затем в один миг исчез, оставив после себя зудящую болью пустоту. Трубецкой готов был смириться с сумасбродством Тарасова, с его язвительностью и ветренностью, даже с изменами - лишь бы он вернулся, дал понять, что жив и прощает его за сломанный нос и, что несомненно важнее, растоптанное грубым насилием достоинство. Алекс, как всегда, оказался прав - поступок Аркадия, отвратительный, бесчестный, бессердечный, больнее ударил по нему же самому, поскольку муки совести с каждым днем становились все более и более нестерпимыми. Пассивное ожидание в полном неведении через пару недель опротивело Трубецкому настолько, что он, отпросившись со службы на целый день, отправился бродить по ярмаркам и базарам с целью отыскать Алекса там. Отыскал на свою голову. Он шатался по каналам - пешком и на коньках - почти до сумерек, уже отчаялся было встретить неуловимого воришку, но все же в конце концов - совершенно случайно - услыхал знакомый голос возле рядов с винами, пивом и медовухой. Алекс в черном пальто - явно новом, с непривычным для него кроем и фасоном, и Феликс в очаровательной темной шубке - пили что-то из высоких бокалов и весело болтали. Оба были явно пьяны - князь едва стоял на ногах, коньки постоянно влекли его куда-то в сторону, и он из последних сил хватался за столик, у которого стоял, Алекс просто был чересчур бодр и радостен для самого себя обычного. Трубецкой, как только заметил их, немедленно дернулся за ларек и прижался к его фанерной стенке. Даже пьяный в дрова Алекс с его цепким зрением и доскональным вниманием к деталям, мог заметить столь приметную фигуру и сбежать. Сердце Аркадия бешено колотилось, он чувствовал себя загнанным в ловушку подростком, которого поймали на чем-то крайне непристойном и заставили каяться перед целой толпой строгих учителей. Он не знал, что делать - пойти ли, заговорить ли, броситься умолять или увести Алекса за собой силой. До него доносились обрывки болтовни, которой предавались влюбленные голубки за распитием спиртного. Алекс что-то с горячностью рассказывал, пока Феликс согласно икал и поддакивал. Аркадий прислушался машинально. - Знаешь, мы танцевали с ним, он топтался по моим ногам, но это все равно было замечательно, - говорил Тарасов, наверняка, размахивая руками, - а потом он наклонился, вот так... - послышался звук соприкосновения губ с губами, - и поцеловал меня, тоже вот так. Я думал, что умом тронусь. Пока размышления затягивались, а Трубецкой с болью припоминал описанный Алексом эпизод из их отношений, парочка за столом явно прикончила свои напитки, и Феликс громко сообщил, что у него есть восхитительная идея - взять еще вина с собой в номера, там приготовиться и направиться в кафешатан, как раз поблизости есть восхитительная "L'étoile d'amour"*******, докуда рукой подать. Алекс, удерживая Юсупова под руку, с шумом прокатился мимо, хлестко взметнулся край пальто, Аркадий остался незамеченным. План созрел моментально, и Трубецкой, двигаясь крайне осторожно, с почтительным выдерживанием дистанции, направился за объектами своей слежки. В какой-то момент, выруливая с набережной Фонтанки на Невский проспект, Алекс обернулся с некоторой настороженностью, подозрительно сощурившись, но Аркадий успел скрыться за одной из расставленных по улице елок и себя не выдал. Тарасов действительно, деликатно придержав дверь перед спутником, исчез в весьма приличной, но скандально известной питейным заведением на нижнем этаже гостинице. Аркадий, потерпев пять минут, направился следом и как раз увидел, что молодые люди поднимаются по лестнице с бутылками в руках. За две минуты узнав у портье на рецепции номер комнаты, где остановилась парочка, Аркадий тактично решил не заявляться туда сразу, а дать время и себе, и Алексу с Феликсом - к чему бы они там не готовились. Однако занять себя хоть чем-то было решительно необходимо, иначе Трубецкой вновь начинал погружаться в пучины паники, поэтому он машинально направился к барной стойке и попросил себе коньяку. Налили приличного, и в обнимку с постоянно пустеющим пузатым бокалом Аркадий провел добрых полчаса, успокаивая себя и настраивая на спокойный выдержанный разговор. Но чем больше он пил, тем в большую ярость закономерно впадал. Покой и паника улетучивались под действием коньячных паров излишне стремительно, и когда Трубецкой, пошатываясь, направился к девятнадцатому номеру, глаза у него были красными от гнева, а кулаки так и чесались ударить Алекса еще пару раз. Шатаясь на ступеньках, Аркадий нечаянно схватился за кобуру. Его бросило в жар от ощущения близости чего-то жуткого, непоправимого, но вместе с тем совершенно неизбежного. Путь он продолжил в мрачной решимости. Из комнаты доносился смех на два голоса. Трубецкой на пробу тронул дверную ручку, убедился, что заперто и, молодецки ухнув, навалился на дверь плечом. Та хлипко вздрогнула и отошла от косяка, Аркадий чуть было не рухнул в комнату вслед за ней. Феликс громко и растерянно вскрикнул, чуть было не уронив то, что было у него в руках. Трубецкой отряхнулся, одернул мундир, прикрыл кое-как за собой покосившуюся дверь и, повернувшись к застуканным голубкам, оторопел от открывшейся ему картины. Князь Юсупов, облаченный в парчовое сиреневое платье с боа, перчатками по локоть и очень приличным турнюром, держал в руках тюбик помады с кисточкой, а напротив, на низенькой танкетке, задрав голову, гордо восседал Алекс - тоже в платье, только сочно-зеленом, и свободного кроя. На обоих были парики - на Феликсе каштановый с холодными волнами и десятком заколок, на Алексе рыжий и небрежно растрепанный, прикрывающий ту половину лица, где, неловко запудренным, красовался синяк. В потоке ниспадающих на плечо и шею рыжих волос Аркадий разглядел поблескивающую сережку - тоже зеленую, ту самую, видимо, ради нее Тарасов проколол себе правое ухо. И Алекс, и Феликс были густо накрашены, что изменило их лица почти до неузнаваемости. Пальцы воришки, унизанные кольцами, нервно постукивали по обтянутому изумрудным шелком колену, ровно в такт стуку каблуков - Феликс испуганно переминался с ноги на ногу в своих синих бархатных туфлях прямо по паркету. - Ты старался быть незаметным, - снисходительно промурлыкал Алекс, складывая губы в трубочку и деликатно подводя к ним руку любовника с кисточкой, - но я видел тебя еще в винных рядах. Не думал, что тебе хватит наглости заявиться прямиком сюда. - И давно ты... - брезгливо осведомился Аркадий, стягивая перчатки, - занимаешься вот таким? - Переодеваюсь? - уточнил Тарасов, проводя кончиком языка по напомаженным губам, - второй или третий раз. Получается пока далеко не так изящно, как у Фели, однако, - он многозначительно усмехнулся и умолк. Аркадию казалось, что любовники, закрывшие лица расписанными масками, издеваются над ним. Алкоголь, гнев, страх, отвращение - все слилось в нем в какую-то жуткую какофонию, виски сдавило клещами, и все добрые намерения, вплоть до желания умолять у Алекса о прощении на коленях, пропали без следа. Когда щелкнул взводимый курок, Феликс снова вздрогнул от страха и теперь уже выронил свою помаду - медный тюбик укатился под кресло с меховыми накидками. Аркадий сделал пару шагов с порога комнаты, стискивая пистолет с такой силой, что побелели костяшки. - Не надо, п-пожалуйста, - слегка заикаясь попросил его Юсупов, приподнимая тонкие руки. Он выглядел так беззащитно и жалко, что в сердце Трубецкого на мгновение мелькнула жалость, но от нее князь немедленно избавился и с хладнокровной угрозой на лице прицелился ровно туда, где под слоем тяжелой парчи у загнанно дышащего мальчишки должно было находиться сердце. Пальцы скользили по спусковому крючку, готовясь надавить. Алекс встал так бесшумно и быстро, что Аркадий даже не успел отследить его движения. Мелькнула рыже-зеленая тень, прошелестел подол, и тонкий стан в облаке шелка оказался ровно между Феликсом и направленным на него оружием. - Целься выше, иначе попадешь мне в горло, - ласково приказал Трубецкому Алекс, складывая руки на груди. На лице его не дрогнул ни один мускул, - сюда, в лоб, пожалуйста. Он дотронулся светлой перчаткой до белой кожи меж разлета бровей, стряхнул с пальцев налипшую пудру и улыбнулся. - Отойди, - сдавленно потребовал Аркадий, но на его слова воришка лишь покачал головой, даже не изменившись в лице: - Юноша в твоей ревности не виноват. Так что стреляй, не тяни, я не хочу мучиться, - голос Алекса звучал так мелодично, а слова были настолько убедительны, что рука Трубецкого отчаянно затряслась, а взгляд затуманился - слезы стремительно скапливались в уголках глаз. Почувствовав надлом в поведении возлюбленного, Алекс за два шага пересек расстояние, разделявшее их, и обнял Аркадия за плечи. - Ну, ну, милый, довольно, - прошептал он, нежно проводя пальцем по щеке Трубецкого - катящаяся по ней слеза моментально впиталась в ткань перчатки, - не плачь, тише. Ты проявил силу, ты справился с собой, ты победил свой гнев. Слушая его воркование, Аркадий постепенно успокаивался. Он выронил пистолет - Феликс сноровисто поднял его и тут же со знанием дела разрядил от греха подальше - обнял обеими руками любовника за талию и прижался к нему так тесно, что даже сквозь плотную ткань мундира почувствовал острые ребра корсета, сковавшего тело Алекса. - Пожалуйста, - умолял он, слепо шаря руками по спине Тарасова и больше всего мечтая прикоснуться к его коже напрямую, без слоев шелка и шерсти, - пожалуйста, вернись, я без тебя не могу, я с ума схожу один. - Я вернусь, обещаю, - вторил его бестолковому лепету Алекс, оставляя отпечатки помады на щеках Аркадия, - потерпи еще немного, я обещаю, что вернусь. Только не ревнуй, перестань, не вреди самому себе. Со стороны трюмо послышался оглушительный чих, напрочь разрушивший идиллию, но притом окончательно разрядивший обстановку. Примирившиеся возлюбленные синхронно обернулись к источнику шума и невольно расхохотались - Алекс до слез, Аркадий сквозь слезы. Феликс с маленькой пудреницей тер кончик носа с самым потешным видом, а на его платье оседало облачко белой пудры, которую он только что вдохнул. - Если все столь благополучно завершилось для нас всех, - заявил он, как следует продышавшись и утеревшись платочком, - то предлагаю никуда не ходить, а приятственно провести время здесь. - Зришь в корень, - согласился с юношей Алекс, протягивая руку за пудреницей, - Аркадий, марш в кресло. Не мешай. Он тоже вдохнул немного порошка, а затем скривился в настолько смешной гримасе, что теперь уже Феликс принялся потешаться над ним. - Мне же больно! - попытался оправдаться воришка, бережно массируя нос, - этот форменный увалень мне совсем недавно хрящ сломал! Аркадий, наблюдая за смеющимися молодыми людьми, откинулся на спинку кресла и пристально осмотрел разодетые в пух и прах тела. На красивых, хоть и густо накрашенных лицах сразу же, стоило Алексу и Феликсу перехватить его взгляд, застыло одинаковое выражение детского любопытства вкупе с хитрым опасным расчетом. - Снимайте одежду, а то слишком уж много тряпок, - внезапно приказал им обоим Трубецкой, и его звучный голос вызвал новую порцию смешков, однако любовники потянулись друг к другу, и первыми на пол полетели перчатки, а следом Алекс, мягко развернув Юсупова к себе, принялся расшнуровывать его платье. Уголок губ Аркадия приподнялся в подобии улыбки. Он обернулся, поманил к себе Феликса и привлек его внимание, лишь чтобы указать на то, что следует делать дальше. Юноша согласно кивнул. На удивление, он не проявлял никакого подобия почтительности в отношении старшего сотоварища, расшнуровывая ленты его зеленого платья, а попутно то и дело забираясь пальцами под гладкую ткань. Когда ему все же удалось своими усилиями вызвать в теле Алекса крупную дрожь, неестественно красные губы Юсупова растянулись в торжествующей усмешке, а воришка порицательно прищелкнул на него языком. Феликс осторожно стянул рукава платья с плеч Алекса, оставив мужчину в белой сорочке и вшитом в нее корсете, который тоже вскоре отправился на ковер. Аркадий, слегка прищурившись, оглядывал открывшееся взгляду невысокое, но худощавое тело, белую кожу, отдающую болезненно желтоватым блеском в свете электрических ламп. Тарасов, с досадой вздохнув, сдернул с головы парик и растрепал собственные волосы, как следует взлохматив их пальцами. Встав за спиной Феликса он сосредоточился на том, чтобы снять с него тяжкий груз парчи, которая, после пары минут напряженной возни с крючками, шнурами и пуговицами, соскользнула с плеч юноши и с шелестом свалилась к его тонким лодыжкам. У Юсупова были длинные, в меру мускулистые руки и ноги, крепкие, но острые плечи. Этим он заметно отличался от жилистого Алекса, мышцы которого были видны намного слабее. Но даже здоровое атлетическое телосложение, не оставлявшее сомнений в силе и крепости тела молодого, не отнимало у него изящества и грациозности. Алекс лукаво взглянул на Трубецкого краем глаза, будто бы ожидая дальнейших указаний. В ответ Аркадий милостиво махнул рукой, велев любовникам продолжать. Тарасов чуть приподнял бровь, затем снова повернулся к юному князю, убрал в сторону его шелковистые волосы, спадающие на лоб, взял за шею своими длинными пальцами и немного наклонился, запечатлевая на его губах невесомый поцелуй. Но вместо того, чтобы продолжить незамедлительно, он замер, будто бы наслаждаясь едва ощутимым целомудренным прикосновением. Феликс придвинулся ближе к нему, сам приоткрыл рот, цепко хватаясь пальцами за бедро Алекса, и прижался к нему всем телом. Тот переместил руку на щеку юноши и, крепко удерживая его на месте, проник ему в рот языком. Они продолжили поцелуй, приоткрыв рты ровно настолько, чтобы Аркадию было отчетливо видно, как соприкасаются их губы, покрытые помадой, и движутся проворные языки, такие же торопливые, как и рука Феликса, которую он запустил в русые пряди Алекса, слегка пощипывая и поглаживая кожу пониже его уха, отчего тот низко вздыхал, иногда срываясь на полустоны. После мелодичного вскрика, слетевшего с губ Феликса, когда Алекс с нажимом провел указательным пальцем вдоль крошечной ямочки над его выпирающей тазовой костью, Аркадию стало до смерти любопытно, насколько хорошо воришка знает реакции тела своего родовитого и, по слухам, невинного любовника. От одной этой мысли его насквозь пронзила горячая дрожь, дыхание заметно участилось, превратившись в отдышку, а по телу начал расползаться жар - но уже не гневный, а, скорее, возбуждающий. Он быстро встал из своего кресла, оттолкнувшись ладонями от подоконника, но, как его не тянуло, не стал приближаться к замершим в одной позе Алексу и Феликсу, хоть те и проводили его одинаковыми совершенно взглядами. Быстро оглядев батарею баночек и тюбиков на столике трюмо Аркадий выбрал небольшую склянку с розовым массажным маслом, а затем метко бросил ее в сторону постели - Феликс безо всяких усилий поймал прозрачный пузырек и сдавил в пальцах, вопросительно приподнимая брови. - Хочу, чтобы ты, - для убедительности Аркадий сопроводил слова жестикуляцией, - подготовил его. Как следует. - На большую словесную выразительность ему не хватило стойкости, голос и без того предательски подламывался и хрипел. Феликс слегка склонил голову и снова поцеловал Алекса в губы, легонько подталкивая его к кровати. Тот подчинился, бросив на Трубецкого выразительный взгляд, в котором можно было прочесть и заинтересованность, и привычный для воришки азарт, и предвкушение. Алекс лег на кровать, широко разведя ноги, чтобы юноша мог улечься между них. Аркадий приблизился к постели, попутно, путаясь в пуговицах, расстегивая мундир и вытягивая из брючных шлеек ремень. От вида Феликса, который стоял на коленях перед Алексом, раздвинувшим в стороны ноги, словно распутная девка, все слои надетой на нем одежды превратились в кандалы. Юсупов, казалось, шептал что-то в губы любовнику, пока скользил своими тонкими пальцами вдоль его шеи, вниз по груди, бокам и бедрам, проводя по их внутренней стороне и пробираясь ему между ног. Ловкие движения его рук вырвали у Алекса грудной вздох. Трубецкому было сложно разглядеть, что именно делает юный князь, но от вида, который перед ним открывался: распластанное по кровати тело Алекса, его игольчато узкие зрачки и сочная зеленая радужка, слегка приоткрытый рот, грудь, которая теперь поднималась все чаще и чаще, напряженный подрагивающий член, прижатый к низу живота, одежда стала еще более тесной и тяжелой. Феликс провел блестящими от скользкого масла пальцами по перевозбужденной плоти, а затем Алекс жалобно заскулил, когда рука мальчишки бесстыдно спустилась чуть ниже – теперь легко было догадаться, что он там делает. С губ его опять сорвался стон — по всей видимости, в него проник первый палец. Трубецкой оказался настолько поглощен завораживающим зрелищем, что чуть было не забыл о своем намерении раздеться и попросту замер с воротом нательной рубашки в руках. - Не засыпайте, ваша светлость, больше рвения! - вновь требовательно приказал он, приближаясь к кровати вплотную, так, чтобы оказаться за спиной у Феликса. Из одежды на нем оставались только штаны и ботинки. Аркадий заметил, что Алекс пристально наблюдает за ним в перерывах между сладострастным закатыванием глаз и соблазнительными стонами, но затем Феликс слегка повернул руку, и воришка под ним запрокинул голову назад и вскрикнул уже безо всякого подобия наигранности. Трубецкой прокашлялся, возвращая себе способность говорить: - Слезай с Алекса и ложись перед ним, понял? А ты, - секунду он колебался в ожидании реакции Алекса, но продолжил, как только увидел на его лице довольную усмешку, - становись на колени. Можешь заняться Феликсом, а я пока проверю, хорошо ли он выполнил поручение. От этих слов Алекс ухмыльнулся во весь рот, показав зубы. Он сел, позволив юноше перебраться через свои ноги, и ответил медовым голосом: - Как пожелаешь, - и повернулся, так медленно и картинно, словно позаимствовав манеры у грациозной кошки, подавая свое тело наподобие десерта за праздничным столом посреди прочего изобилия. Феликс вальяжно растянулся перед ним, и Аркадий пару секунд смотрел на то, как Алекс неторопливо и с явным удовольствием на лице провел губами и кончиком языка по нежной плоти между его ног, а затем глубоко пропустил ее в горло, постепенно вбирая до самого конца. Юсупов низко застонал и прошептал что-то невразумительно, а потом накрепко взял Алекса за волосы, контролируя каждое его движение, и бросил на Трубецкого выжидательный взгляд, прерывисто дыша сквозь приоткрытый рот. Губы Аркадия искривились в усмешке, когда он наконец схватил Алекса за бедра и слегка притянул к себе и легко проскользнул внутрь его тела, отчего из сомкнутых губ воришки вырвался удовлетворенный вздох. - Думал, обмануть и опозорить меня, - раскатисто прорычал Аркадий над головой Алекса, веско прижимаясь к нему сверху, - помни, кто ты и откуда. Знай свое место. Сперва он не торопился, осторожно толкаясь и двигаясь без особого напора. Он попробовал входить под разными углами, пока наконец не задел небольшой комок нервов, даривший - по обоюдному их постельному опыту - самые сильные ощущения. После этого Алекс начал вздрагивать от каждого толчка и стонать все громче и громче, а на фоне этого слышалось учащенное и торопливое дыхание Феликса, которое слетало с его губ вскриками и скулежем, и эти сладкие вздохи приятно контрастировали с низкими горловыми стонами Алекса. Аркадий ускорил движения, боясь, с одной стороны, прекратить эту музыку слишком рано, с другой стороны излишне затянуть и измучить Алекса до крайности. Любовник в его руках мелко вздрагивал, его тело напрягалось каждый раз, когда он стонал чуть громче, чем в предыдущую же секунду. По венам Трубецкого в это время тек и плавился жидкий огонь, перед глазами все плыло, с каждой секундой сильнее. Ноги отказывались его держать, и он почти потерял равновесие, падая на спину Алекса. Тот болезненно взвыл от такого груза, чувствуя, как накатывают слабеющие волны удовольствия, и вдруг они оба услышали, как тихо стонет Феликс, достигший разрядки первым - звук доходил до Аркадия словно сквозь ватную пелену или же толщу воды. Жар в глубинах его обессилевшего тела раскалился до предела, посылая по телу волну горячей лавы, которая затмила все вокруг. Он рывком отстранился, вынуждая Алекса вновь закричать, теперь уже возмущенно, перевернул его на спину и навалился сверху всей свей тяжестью, вышибая из возлюбленного дух. Алекс в его руках по-змеиному извивался, сбивчиво умолял, кусая губы, волосы влажно липли к его лицу, а Аркадий, наклонившись, поцеловал его так крепко, что почувствовал во рту привычный вкус крови. Все ощущения схлынули мутной волной, оставляя лишь ощущение палящего блаженства, пока он вбивался внутрь Алекса, заходясь собственным страстным бешенством, и наконец тот под ним протяжно вскрикнул, окончательно срывая голос, а дальше мир вокруг перестал существовать. Они так и уснули вповалку друг на друге втроем, укрывшись подтянутым покрывалом. Голова Аркадия покоилась где-то у Алекса на груди, а руки - на бедрах и ногах развалившегося рядом Феликса. Усталые, опьяненные, измученные не только страстью, но и переживаниями вкупе со страхом, любовники нашли покой в долгом изнурительном сне. Трубецкой, видимо, спал крепче всех, потому что проснулся поздно, уже при свете, в опустевшем номере - не было ни платьев, ни обычной одежды, ни вчерашнего беспорядка, только на трюмо покоилась квитанция оплаченного счета за недельное пребывание в номере и сломанную дверь - с подписью Феликса. Аркадия страстно тянуло домой, но не в пустое имение, где кроме слуг, матери и эха не было ничего, а в их с Алексом маленькую квартиру на Конюшенной. Он едва высидел день в управлении и сразу же направился туда, по пути четко понимая, что если там его вновь ожидают пустота и тоска, он попросту не переживет грядущего вечера. Никогда, даже в тот год на рубеже двух веков, когда они всаживали друг в друга пули и были врагами, ему не было так плохо, как сейчас. Поднимаясь по лестнице на пятый этаж и стискивая в кулаке ключ, Трубецкой напрягся внутренне настолько сильно, что заболела голова. В квартире пахло глинтвейном, морозным холодом и свежей сдобой, Алекс задумчиво курил сигарету через длинный мундштук, сидя на подоконнике в полумраке - горело только пламя на плите, где в кастрюльке булькало красное вино с кружочками апельсина и специями. Услышав осторожные шаги, он повернулся и спрыгнул на пол, торопливо выдыхая дым - Аркадий терпеть не мог запах табака, как и сам факт курения, в комнатах. - Ты меня простишь? - спросил он так непосредственно и спокойно, что Трубецкого передернуло от странного ощущения режущей внутренней тоски пополам с нежностью. Аркадий бросился к нему так быстро, что врезался бедром в угол стола. Он неуклюже обхватил Алекса за плечи, нависая над ним со своим ненавистным ростом, потом, чтобы не рухнуть, опустился на колени, утыкаясь лбом возлюбленному куда-то в живот, сдавленно всхлипнул. - Только если ты меня, - почти прорыдал он, кусая губы и скрипя зубами, чтобы не завыть от злости на самого себя, свою глупость и несдержанность, которыми он причинил им двоим столько боли. Алекс пошатнулся, заворчал от сильной хватки, но стерпел, опуская ладонь на макушку Трубецкого. Подумал немного и задумчиво сказал, глядя куда-то в пустоту перед собой: - Я ему сердце разбил. Сказал, что ухожу, и пусть даже не пробует искать. Бедный, так рыдал, так руки заламывал, - они помолчали, Аркадий - пытаясь взять себя в руки, Алекс - подыскивая верные слова. - Он слово дал мне вслед. Заорал, что больше никогда и никого не полюбит. - Прости... - только и смог, что ответить на это Трубецкой. Спазмы и ком в горле все еще мешали ему говорить, и он терся щекой о живот и руку Алекса, словно вымаливая прощение и хоть немного ласки. - Да было бы что прощать, - отшутился тот, - ты же сам все это своей ревностью начал. Кто ж знал, куда это зайдет. - Клянусь, никогда больше не буду. Я тебя люблю, люблю, веришь? - простонал невнятно в его намокший от слез свитер Аркадий. - Не переживай, любовь моя, - ласково промурлыкал Тарасов, поглаживая его волосы и перебирая светлые мягкие пряди одной рукой, другой же касаясь еще не зажившего и не исчезнувшего до конца синяка на своей щеке, - я помню свое место. Я его помню. Того, как тонкие пальцы Алекса мазнули по все еще спрятанной в волосах сережке, слегка сжимая крупный изумруд в серебряной оправе, Аркадий так и не увидел, равно, как и не увидел он болезненной улыбки на искаженном внутренней мукой лице.