вот такие лучшие друзья.

— Ну чё, кто сегодня сверху? — без задней мысли спрашивает Серёжа Арсения. Когда двусмысленность вопроса доходит до них обоих, первый заливается горланистым смехом, а второй лишь презрительно фыркает, но уголки губ всё равно против воли ползут вверх. — Чур, я снизу. Исключительно ради разнообразия, — всё так же без задней мысли, шутя, подыгрывает Арсений. Вопрос о том, кому какой достанется ярус кровати, ещё никогда не стоял так остро. — Ну, чего тормозишь? Подсадить тебя, что ли? — Я сам, — вздыхает Серёжа в ответ, отмахиваясь ладонью от выпада в сторону своего низкого роста, и молча лезет на верхнюю койку. Серёжа и Арсений не помнят, как познакомились. Они всегда шли «в комплекте»: вдвоём за одним обеденным столом в детском саду, вдвоём за одной партой в школе и по счастливому стечению обстоятельств — там же, но только в театральном институте. Сейчас — вожатят в летнем лагере. И снова вдвоём. За столько лет дружбы абсолютно все люди в их окружении привыкли постоянно видеть их вместе. Попова нет на генеральном прогоне? Спросите у Матвиенко, где он. Почему Матвиенко опять опаздывает на пару? Спросите у Попова, он знает. Если вам посчастливится где-то выловить их по раздельности, конечно, потому что если в поле зрения нет одного, то не будет и другого, и все ваши вопросы так и останутся вопросами. Они настолько сильно друг к другу притёрлись, что Серёжа даже навскидку не сможет сказать, в какой именно момент для него это перестало быть дружбой в привычном понимании. Может, когда в первом классе Арсений поделился с ним своим обедом в школьной столовой, ведь этот Журавлёв из параллельного опять отобрал у него бутерброды и в придачу вытряс всю мелочь из карманов. Может, когда Арсений силком вытащил Серёжу ночью из дома гулять по ночному Питеру, чтобы отвлечь, потому что Маша поступила — честно — как последняя сука, бросив Серёжу по смске. Или прямо сейчас, когда Арсений, снимая футболку, наверняка нечаянно задевает своей рукой его. Только вот Серёже хочется думать, что не нечаянно. Арсений щёлкает выключателем, свет в вожатской гаснет, и Серёжа с облегчением выпускает воздух из лёгких; щёки-то покраснели. Он определённо не из тех, кто воспринимает подобные прикосновения, жесты, взгляды близко к сердцу. Скорее, Арс — просто дурацкое исключение из правил. Их дружба (или чем бы то ни было) кажется Серёже чем-то настолько хрупким, что он просто-напросто боится оступиться: сказать что-то лишнее, слишком крепко обнять, слишком долго смотреть в глаза напротив. Он так дорожит этими отношениями, что давит в себе эти совсем не дружеские чувства уже, кажется, на протяжении целой вечности. Он думает, что так будет лучше для всех. Во-первых, потому что Серёжа не хочет обидеть Арсения. Во-вторых, потому что сам не хочет остаться в итоге ни с чем, ведь спросить о взаимности духу не хватит, а если и хватит — никто не может гарантировать, что ответ ему понравится. В-третьих, разве ему есть на что жаловаться? Как говорится, чем богаты, тем и рады — и то, что у Серёжи есть возможность каждый день видеть своего друга, разговаривать с ним, — явление само по себе достаточное. Они лежат в тишине. Арс в уме отсчитывает, через сколько часов сработает будильник, а Серёжа ёрзает на кровати, всё никак не может улечься удобно. — Доброй ночи, Сергунь, — вдруг доносится снизу, — досчитал, видимо, — и Серёжа наконец замирает. — Доброй, — он очень надеется, что по его голосу не слышно, что он улыбается. Может, ну его? И добавляет: — Котик.