It's okay that I'm not

      У Эллисон и ее so-called boyfriend’а все снова не слава богу. Сет в очередной раз пропадает из Лисьей Башни, так что даже Хуан с Двейном не знают, где его искать — лишь молча разводят руками или отмахиваются, едва не теряя равновесие (странно, что они в принципе еще способны когда-то его держать). Лучшие друзья Сета, не знают, где его носит, зато знает Эллисон — в общежитие Лисичек в компании «Да я готова сама ей поход в салон оплатить, лишь бы не позорила этим поганым цветом». Кого именно чирлидерша позорит своими волосами, Рене не знает, но продолжает успокаивающе гладить подругу по голой спине. Подругу.       Рене стискивает зубы, что едва не крошится эмаль — а вместе с ней и назойливые мысли о чужих выступающих позвонках под пальцами. Эллисон не в том состоянии, чтобы обращать хоть какое-то внимание на чужие прикосновения, она далеко за пределами собственного тела пытается распутать клубок своих чувств к Сету. Синяя нитка — ненависть, красная — разумеется, любовь. Так сильно переплелись, так сильно запутались — не развязать.       Рене дотрагивается до ее лица, и на пальцах остаются бежевые разводы тонального крема. Ей следовало бы подумать, отметить про себя, что до ближайшего похода в уборную следует избегать прикосновений к одежде, но сейчас пятна на брюках не значат ничего. Единственное, что важно, — в ее руках. Эллисон продолжает что-то говорить, кого-то материть и в чем-то раскаиваться, но Рене касается пальцами ее спутанных за последние сорок минут истерики светлых волос, поправляет лезущую в глаза прядку, заправляет ее за отделанное несколькими сравнимыми по стоимости со всем, что у Рене в принципе есть, сережками ухо, и не может сформулировать ни одного связного предложения.       Рене любит Эллисон, но та выбирает уебка Сета, потому что… потому что это любовь. И с этим ничего нельзя сделать.

***

      Рене говорит Эндрю, что все в порядке. Рене ковыряет заусенец на большом пальце, пока ее all the wrong things for all the right reasons друг, который никогда не примет подобный статус, молча курит свои удушливые сигареты. Одну за другой. Потому что она разбудила его своим звонком и потому что он трезв. Потому что он все равно не умеет использовать слова не для защиты (нападения — в его понимании).       Рене говорит Эндрю, что все в порядке, что она в порядке, но на дворе два часа ночи, и слезам наплевать, кто там во что верит (даже если речь о ней самой). Она так устала быть сильной, сильной и смелой, что сама едва верит в то, что вызвала на помощь своего «ручного монстра». Он не скажет ей, что все будет хорошо, потому что не знает значения этого слова, и даже не обнимет ее, чтобы она не развалилась — ей придется сдерживаться самой. Собирать себя по кусочкам после — непозволительная для нее роскошь, она не может подобного допустить.       Рене вытирает жестким от замерших в переплетении ниток слез рукавом глаза и наконец поворачивает голову. Она видит Эндрю. Видит все слухи о нем, как ауру вокруг его хрупкого тела (кто, кроме Рене, может считать эту машину для убийств хрупкой?), но не верит им. Она видит очередного взрослого, у которого никогда не было детства, и скорее интуитивно — что-то теплое у него внутри. Этот мальчик потратил слишком много лет, чтобы отрастить себе непробиваемую шкуру, но она знает, что она все равно сильнее — пока да. И дело даже не в росте, проценте мышечной массы или отточенной технике ножевого боя. Она справилась со своими проблемами, а он еще даже не приступил к их признанию. Но он здесь. И ни для кого не секрет, что это значит.       Эндрю знает, что все далеко не хорошо, потому что (хоть в это никто и не поверит) он эмпатичен к людям едва ли не сильнее, чем все остальные Лисы вместе взятые. Они вдвоем умеют распознавать чужие эмоции за считанные мгновения с той же легкостью, что их далекие предки распознавали едва доступные человеческому уху звуки приближающегося врага. Инстинкт самосохранения? Выработанная техника выживания. Этот мальчик продолжает жить во вселенной «бей или беги», и ни один психолог, ни один медицинский рецепт никогда этого не исправит. Рене понимает — она такая же. Им всегда было так легко вместе, потому что еще ни разу за пару месяцев их знакомства им не нужно было говорить.       — Эндрю, я знаю, что не имею права просить, но… — вырывается быстрее, чем Рене успевает понять, что разговор перестал существовать только в ее голове. Эндрю не поворачивается, но расслабляет пальцы, отвлекаясь от… о чем бы он там ни думал. Прежде чем продолжить, Рене дважды прикусывает язык. — Но ты можешь… — Она чувствует, как сердце пропускает удар. — Можешь, пож… Нет, ничего. Все хорошо, спокойной ночи.       Рене прикусывает губу и опирается ладонями на деревянные доски лавки, чтобы подняться, когда, сжав за предплечье, Эндрю выбрасывает сигарету и тянет ее на себя.       Никто никогда не узнает об этом — они и сами никогда не будут об этом говорить.