Лёгкая дымка печали

       Чётко по инструкции у Куромаку было всегда, и он даже не помнил, когда это точно началось: водные процедуры в шесть, завтрак, далее — небольшая разминка, о коей постоянно наказывал отец, спешные сборы на уроки, в ходе которых Куро что-то обязательно забывал, будь то циркуль или те же наручные дорогие часы, купленные отцом на очередной день рождения. Правда, с годами забывать перестал, наоборот даже, помнил всё до единого пунктика, что исправно выполнял ежедневно, нисколько не отклоняясь от плана. Отец же поощрял его рвение к математике и прочим точным наукам, гордился пред немногочисленными друзьями-учёными и знакомыми успехами своего единственного сына, но не пытался как-либо контролировать его, так как знал и доверял Куромаку, как никому другому.        В школе парень частенько отличался незаурядными способностями в алгебре и физике, из-за чего ему приходилось терпеть надоедливых одноклассников, нескончаемо вымаливающих списать ту или иную работу, но не столь долго: так как его отца повысили на работе, у них наконец появилась возможность переехать из провинции в мегаполис, где Куро мог бы прилежно отучиться последние классы и поступить в математическую академию. Казалось бы, наконец-то исполнилась бредовая, по его мнению, мечта: учиться в лучшей академии города, куда можно будет ездить на метро каждое утро, пить кофе в забегаловке напротив неё и жить в своё удовольствие… Но радости от реализации мечты Куромаку не испытывал, даже наоборот — расставаться с родным городком, с его въевшимися в память широкими залитыми солнцем улочками, с его добрейшими обитателями вроде тех же дворников, здоровающихся каждый раз при виде проходящего мимо Куро, с его странноватыми традициями, с уютными кофейнями на углу, с тихими вечерами у озера, с милыми, греющими душу историями, желания не возникало, что удивило отца. Но тот, к счастью, разрешил ему прогуляться и обойти все памятные места в последний день перед переездом, поэтому Куромаку попытался натянуть медленно приходившие в негодность высокие отцовские ботинки, накинуть пальто и откопать из ровных стопок одежды в кладовке более менее хороший и греющий шарф, что далось ему с трудом.        Порозовевшее солнце, обрамлённоё лёгкой дымкой, не спеша заходило за крыши стоящих в рядок высоких кирпичных домов, люд на улицах постепенно рассасывался, немногочисленные толпы у кафе расходились, так как те закрывались не раньше полуночи. По дорогам то и дело проносились фургоны, грузовики, а легковых, напротив, было в два раза меньше. Свободный ледяной ветерок обдувал насквозь прохожих, утаскивал с их голов невзрачные шляпки и ерошил серые волосы погружённого в свои неутешительные мысли Куромаку, который уже прошёл приблизительно километр и неторопливо двигался к безымянному озеру за городом. Там уже ветру ничего не препятствовало: он властно трепал ветви вековых дубов, срывал с них давно увядшие листья и уносил далеко вдаль, предрекая их дальнейшую судьбу. Шерстяной коричневого выцветшего цвета шарф Куро так и ходил ходуном от манипуляций всевластного, уже достаточно морозного для осени, вихря, что почём зря норовил снять шарф с шеи хозяина. К тому моменту, как Куромаку подошёл к озеру, нет, крохотному озерку, на пирсе которого обычно сидели вечерние пташки, щебеча о чём-то своём, а вода была настолько чистой, что можно разглядеть, что там на дне делают мелкие рыбёшки, он уже успел устало зазеваться, а помрачневший солнечный диск — засесть далеко за горизонт и не высовываться до следующего утра.        В этот раз, к его немому удивлению, на пирсе расположился розоволосый парниша, который держал в руках, судя по увиденному издалека, испачканную в чернилах гитару, что уже повидала своё, да и сам парень немного походил на растрёпанную птицу. Куро молча присел рядом с пытавшимся подобрать ноты гитаристом, кой даже не обратил внимания на его присутствие и сосредоточенно бубнил что-то себе под нос. Когда тот, наконец, забренчал незамысловатую мелодию и едва слышно запел слова песни, Куромаку заметил слегка смятый, исписанный корявым почерком, лист бумаги, который лежал подле парнишки и трепался под порывами неугомонного ветерка.        — Милая песня. — с напускным безразличием заметил Куро, глядя вдаль и задумавшись о чём-то своём. Розоволосый паренёк вздрогнул, резко прекратил играть и, отложив инструмент в сторону, удивлённо уставился на невольного слушателя его произведения.        — Нечего на меня так глядеть. Я тут… проездом. — немного подумав, бормотнул Куромаку, поправил ворот рубашки… и встал на ноги.        — Ты… ты уезжаешь? Но почему? Неужели не доучишься последних классов, да и.?        Куро внезапно, даже несколько грубо, прервал бредни загрустившего парнишки:        — Только не делай вид, будто тебе до этого есть дело, Ромео.        Ромео схватил гитару и возбуждённо вскочил на ноги.        — Есть, да ещё какое! А как Фел без тебя будет, ты не подумал? А помнишь, как…        Куромаку тяжело выдохнул в пустоту, прикрыв глаза, и метнул недовольный взгляд на розоволосого собеседника, что горячо изъяснялся и пытался что-то донести до него, но толку от сего действа не было. Куро, если уж говорить честно, даже не слушал эмоциональный говор старого знакомого, он с головой погрузился в океан своих раздумий, пока свистун продувал его насквозь, совал свои бескровные лапищи под пальто и лез в голову, искореняя все ненужные и бредовые идеи.

***

       Вот, он уже качается в поезде, упивается книгой на вид непримечательной и простой. Он бы никогда, по правде, и не обратил на неё внимания, если бы томик не посоветовала Клео — фанатка различной мистики и прочей потусторонней чепухи, которой нельзя найти научного объяснения. Удивительно, что и его сия книжица завлекла, да так, что Куро не успел заметить приближения вечера, когда на опечаленное небо уже нашёл лёгкий темноватый флёр, а с туч посыпалась мелкая морось, напоминающая кристаллы. Пошатнувшись, Куромаку поднял голову, огляделся и размял шею, так как она жутко затекла за время непрерывного сидения в столь неудобном положении; снял очки и устало помассировал переносицу, затем огляделся и с недовольством отметил про себя, что лампочка вдруг стала мигать, хотя в начале пути такого не было.        Прогуляться по вагону оказалось на первый взгляд достаточно хорошей идеей. Он прошагал меж рядов неприметных сидений и тихо переговаривающихся пассажиров, вышел на площадку между вагонами и облегчённо выдохнул только там: внутри было до ужаса душно и жарко, отчего Куро ослабил надоевший галстук, а потом, передумав, и вовсе снял его. Поезд стоял, а на станцию уже опустился глубокий мрачный вечер, лишь уличные фонари слегка освещали перрон, а тишину нарушали отдалённые лаи собак и чьи-то визги в переулках, заставляющие даже Куромаку немного поёжиться от проступивших мурашек. Наконец, поезд тронулся и, громко стуча колёсами, двинулся вперёд, поэтому Куро пришлось зайти в вагон и дожидаться своего часа. Ну и, конечно же, отца, а то как можно заметить его уход при столь упоительной книге? Ответ очевиден: никак.        Усевшись поудобнее и уперев взор за окно, на пролетающие мимо устаревшие здания, лиственные чащи и просторные луга, Куромаку отчего-то провалился в сон. Может быть, от умиротворяющего стука колёс и проносящихся видов за стеклом, а может, от смертельной усталости, ведь они с отцом встали не ранее семи, несколько часов собирались, успели сходить по магазинам и сделали ещё уйму дел по дому — он не знал, да и не хотел этого знать от слова «совсем».

***

       Однозначно никто не мог сказать, что точно произойдёт в тот момент. Дико плакать или громко смеяться — Куромаку не знал, какая именно эмоция ассоциируется у него с сим событием, а в частности со своей скорой смертью, причём крайне внезапной и неожиданной, произошедшей впоследствии, вероятно, остановки сердца.        Пробуждение было резким. Куро сначала даже несколько удивился смене обстановки, так как уже не сидел в кресле, а висел где-то в пространстве бесплотной душой, затем попытался прокрутить в голове недавние события. Сие действие не произвело никаких видимых результатов, но зато дало, понятное дело, негативные последствия: голова жутко болела и буквально раскалывалась от избытка размышлений и потугов вспомнить случившееся.        Издали послышались различные голоса, причём среди оных встречались и знакомые — но ни одного из них, а также из всего вышеперечисленного, Куромаку так и не смог припомнить, что ввело его в лёгкий ступор, ведь память его была отменной, даже замечательной!.. Позже он с ошеломлением понял, что из воспоминаний будто «вырезали» всю его жизнь, что казалась размывчатым ярким пятном, но таким далёким от него самого, словно он и не жил никогда. Затем, немного пораскинув мозгами и предприняв какое-то только ему известное решение, Куро двинулся бестелесным духом навстречу загадочной тьме, поглощающей пространство, откуда доносились эти самые голоса.