Кошки-мышки

— Время истекло. Я даю Наследному принцу последний шанс. Выбирай. В голосе Безликого слышался лёд. Се Лянь не понимал, что происходит. Грудь сковывало от боли, а там, где должно было биться сердце, только еле трепыхалось кровавое месиво. Громогласно гудел поток мыслей: «Никто не пришёл, чтобы спасти тебя. Никто! У тебя не осталось ни единственного последователя». Рукоять меча обожгла руку сталью. Под давящим взглядом Безликого Се Лянь чувствовал себя сломанной марионеткой. Когда он одним движением выдернул из себя меч, ни единый мускул его лица не дрогнул. Под маской напротив мерещилась победная ухмылка. …Там, где только что стоял призрак юноши в чёрном, метались духи поветрия, окружая зеленоватый огонёк тесным кольцом. Безликий приближался, словно хитрый лис, и говорил, говорил, говорил… Се Лянь слушал его исступлённо, а сам не мог оторвать взгляда от угасающей души своего последнего верующего. Безликий с беззаботным видом мурлыкал: — Помнишь, глупое Высочество, как этот смельчак погибал по твоей вине — ради тебя — снова и снова? А ты не ценил его тепло, и вот теперь он угаснет окончательно. Но, в конце концов, есть иной путь, не так ли? Се Лянь не помнил этого верующего, не узнавал, но это не убавляло терзаний совести. Он виновато склонил голову пред исчезающей душой, но, когда поднял взгляд… Изумился неожиданно яркому, вселяющему надежду свету. Он очнулся от оцепенения и сквозь водоворот зловещих душ бросился к огоньку, запустив Жое вглубь водоворота, чтобы найти, сохранить, пригреть под боком и не отпускать… В раздающемся где-то за спиной глухом смехе Безликого он нехотя расслышал горечь: — Как наивно! Ты выбираешь калечного ребёнка взамен сотен тысяч безымянных букашек. И что, что не верующие — разве такой несправедливый поступок достоин Наследного принца? Разве жизни по другую сторону баррикад стоят меньше? Никто в мире более не взовёт к помощи Се Ляня, кроме этого бестелесного верующего, застрявшего в демонической петле. Значит, не так уж души и нуждались в спасении, раз боялись о нём попросить, раз сами не помогли даже единожды! Он и сам тайно мечтал, чтобы его так же освободили, утешили, убаюкали, но то было неосуществимо. Уже поздно. Призраки прокажённых кружили, казалось, смыкаясь вокруг шеи и запястий, но зелёный светлячок от их атак разгорался увереннее прежнего. Се Лянь схватил Умина ладонями, бережно, чтобы ненароком не покалечить, и тот затрещал весёлым костром. В тот же миг духи Поветрия, словно стая освободившихся из сети рыбёшек, хлынули во все стороны. Один за другим они звездопадом растворялись в зловещих тучах с взрывным шипением. Безликий хохотал, пока его смешки не превратились во всхлипы и он не повалился на колени, замарав траурную мантию дорожной пылью. — Ты правда… Сделал такой выбор? Опять?! — шептал он, утирая сухие края маски рукавом. От вида его сотрясений сердце Се Ляня сжималось, будто он и правда наблюдал за рыданиями. Но он верил, что Безликий абсолютно точно не был способен на слёзы! Се Ляню хотелось так считать, он ведь даже в кошмарах не думал о том, чтобы понять своего врага. Тем более простить, купившись на плач. Умин согласно мерцал в его руках, уверяя в точности убеждений. — Ты совсем не раскаиваешься, — Се Лянь поджал губы. — Ни капельки. Безликий склонился над самой землёй, унимая рыдания, и ответил почти спокойно: — Разве это я здесь должен сожалеть? Чувствовать вину? — он поднял лицо-маску, заглядывая тёмными прорезями под кожу. — Разве это не ты уничтожил сначала родное государство, а теперь ещё и Юнань, поддавшись жажде мести? Не на твоих плечах покоится тяжесть смертей? Или Ваше Высочество забыл? Он встал, лёгким движением стряхнув грязь. Белый силуэт холодно светился в сумерках подобно призраку. Он прошептал, но Се Лянь услышал: — Или, может, мне следует напомнить? Преподнести урок ещё раз. Но, пожалуй, в том уже нет смысла: ты поддался. Что же делать теперь? — Не смей! Разъярённый огонёк покоился у Се Ляня на плече, храбро подталкивая. Он атаковал Безликого из последних сил, зная, что заведомо проиграл. Бестолковый удар на последнем издыхании, отчаянный и почти звериный, как попытка воззвать к небесам. Безликий почуял его ярость и, будто забыв об истерике, расхохотался: — Потому что — какая жалость! — от Сяньлэ ничего не осталось! — в каком бы то ни было смысле. Безликий сжал его крепко сомкнутый кулак, не давая ни ударить, ни отстраниться. Казалось, что он снова задрожал всем телом. — Раз не знаешь, как поступить, как решить свои беды… Что теперь предлагаешь мне делать, глупый принц? Хотелось метать камни в небеса. Но Се Лянь знал, что за низкими облаками его не заметят. Он сам призвал катастрофу и заслуживал лишь наказание. Никто не ответил на зов Принца, угодившего богам. Не спустился, не протянул из-за туч сверкающую руку, как бы Се Лянь внутренне ни кричал молитвы. Боги не слушали просьбы других богов, тем более позорно низвергнутых. Они были слишком самолюбивы, чтобы смотреть по сторонам, а не вниз, где мельтешат люди-муравьи. Безликий щелчком пальцев заставил его застыть. Кругом, подобно ликующим воздушным змеям, вились в агонии души бывших преданных Высочеству. — Не придут. Никто не придёт на подмогу, пока твоя блаженная душа того не пожелает, — покачал головой Безликий, подходя вплотную к Се Ляню. Он приблизил к его лицу маску Скорби и радости, точную копию своей. От неё можно было ощутить холод, а за глазными прорезями светилось траурное облачение. Вот только чье именно? Се Лянь даже не был уверен, кому больше требуется помощь — смешались два образа: Безликого, рыдающий смех которого раздавался набатом в ушах, и его собственный облик, с шелестящим на ветру траурным одеянием, в точности отражающий демона. Разве они не одинаково безжалостны? И, возможно, в чём-то схоже несчастны, но это его не волновало. Если бы только небо стало зеркальной гладью, он смог бы понять, кто есть кто, но облака сжались беспросветным туманом прямо над головой. Их различало только призрачный сияние, скользящее вдоль щеки Се Ляня. Свет последнего верующего. У ненавистного страшного Бедствия наверняка никогда не будет таких преданных сторонников. — Мы никогда не были и не будем одним человеком, слышишь, Белое бедствие?! — он кричал всё тише, задыхаясь от режущего горло льда, не давая себе отчёта. — Тебе не сломить меня таким: я не сдался. Все твои старания прахом. Страдание — это… Но маска замерла на расстоянии вдоха. Безликий отдёрнул руку, усмехаясь: — Я передумал.

***

Вожмись в землю, залезь в ящик, сверни в безлюдный переулок. Измени имя и лицо, сбрось старую кожу. Заставь всех забыть и потеряй себя в толпе мира людей… Без разницы, всё равно он найдёт, даже из-под земли откопает и выдернет с корнем. — Похоже, мой дорогой Наследный принц забился в норку. Тебе ещё не надоело раз за разом убегать? Хорошо, хорошо, так только интереснее… Спустя столетие он попался. То ли по неосторожности, то ли вследствие чудовищного невезения. Се Лянь смотрел на улицу сквозь щель между гнилыми досками. Спасаясь от дождя, он укрылся в заброшенной хижине на окраине единственной на десятки ли пустующей деревни. Воздух внутри был затхлый, сладковатый, сковывающий горло не хуже проклятой канги. Одиночество не пугало: самым ужасным было то, что он оказался в этом захолустье не один. Попался в ловушку, словно мотылёк, средь бела дня запутавшийся в паутине. Голос, ветерком скользящий через дыры, казался нарочито расстроенным: — Вижу, тебе всё так же нравится играть со мной в кошки-мышки. Но, избегая меня, — вздох. — Ты также не замечаешь и моего урока. Почему бы тебе не послушать хоть раз? Снаружи послышались звуки шагов и шорох мантии, заставляющие сердце биться слишком громко для опасной ситуации. «Не шевелись, замолчи!» — подумал Се Лянь, и в тот же миг из-за угла показалась плачущая сторона маски. Безликий резко замер; точнее, они оба окаменели, находясь в нескольких шагах друг от друга. Их разделяла только тонкая стенка, будто сделанная наспех из бумаги. Холодный ветер, петляющий между лачугами, колыхал светящиеся во мраке одежды. Шаг, ещё один. Даже дождь избегал ауры медленно отступавшего демона. Прошло более сотни лет с тех пор, как государство Юнань перестало существовать, а на смену уничтоженной династии пришла новая. В отдалённых районах страны казалось, что мир опустел, обратился в труху и развалины. Зато теперь над бывшей пустыней беспрерывно шёл дождь, оплакивающий погибший народ и размывающий без того тусклые краски. Шаги Безликого удалялись. В этот раз Се Ляню несказанно повезло. Ливень барабанил по прохудившейся крыше, капли сочились насквозь и росчерками падали на щёки и волосы. Умин, по обыкновению затаившийся в рукаве, дружелюбно ластился к коже. Он становился сильнее и заметно окреп, хоть не принимал человеческих очертаний. «Как скот в старом загоне». Се Лянь беззвучно сполз на пол и бросил взгляд через плечо. Сладковатое зловонье источал сидящий прямо за спиной труп. Измождённое, опалённое тело сгорбилось над столом, уставленным пустыми пыльными тарелками. Волосы-пакля частично скрывали лицо, которого… Не было, поэтому хоронить проклятого бедолагу становилось бессмысленно — его душа была навечно заточена на ком-то другом. Едва забрезжил рассвет, он — точнее, они с Умином — покинули деревню. Се Лянь шёл очень долго, не считая дней и ночей, стаптывая подошву и обрывая края одежды. Он отомстил всем, кому хотел, сделал всё, что было в его силах, и теперь потерял всякий смысл. Не мог ни умереть, ни вознестись, и будто находился под постоянным прицелом огненной стрелы Безликого Бая. Тот резво распутывал его след, мелькал в толпе, смеялся из темноты по ночам. Мертвенной хваткой держал за запястья во сне. Когда холодные пальцы перешли на грудь, и руки сомкнули Се Ляня в объятиях, он проснулся. На губах застыл крик, а перед глазами маячил иллюзорный облик. Он понял, что не способен больше самонадеянно прятаться. Нужно было тщательно скрыть свою тень, и, поборов стыд, нацепить маску. … Се Лянь старательно наносил на лицо пудру, выводил незамысловатые узоры. Закончив с гримом, он выскользнул на улицу. Круги вокруг глаз, белые щёки и лоб, траурные одежды, в то время как кругом пестрели цветные пятна шатров и повозок. В следующем представлении он играл роль духа покойного — и весьма покорного — слуги. «Да хоть кого, главное, чтобы не себя самого!». Это была уже четвёртая цирковая труппа, к которой он присоединился, и четвёртая партия. Приходилось каждые несколько лет менять коллектив, чтобы никто не заметил, что он не стареет и имеет с духом висельника больше сходств, чем можно вообразить. И, конечно, чтобы лучше замести след. Се Лянь шагнул на сцену, загробным тоном произнося въевшуюся в кости реплику. Он слёту исполнял жесты подобострастия, которые повторял в каждом городе на потеху толпе. Амплуа безликого призрака при сияющем господине было превосходным укрытием, жаль только, что за него платили гроши. Рассыпься в поклонах, натяни гримасу, спляши танец и растворись серой тенью за ширмой. Всё тщетно — тебя заметили. — Эй, чего ты застрял? Живо убирайся, паршивец! — прошептал один из актёров, держащих занавес, за которым «неживой» должен был «развеяться». Се Лянь не мог шелохнуться. Сквозь потёртую ткань просвечивался чересчур знакомый силуэт. Он выглянул на людную площадь, и обнаружил пристально наблюдающую фигуру. Правда, наблюдала она не из толпы, а с верхушки высокого клёна. Безликий встал, покачивая ветвь, и душный ветер закружил в карнавале ослабшие от жары листья. Площадь словно оказалась усыпана алыми брызгами. Двое не сводили друг с друга глаз. Высоко над землёй раздались хлопки, медленные и притворные. Се Ляня пинком сбросили за сцену, но он, как ни странно, чувствовал благодарность. Сквозь сомкнутые на губах пальцы сочилась кровь, пачкая белоснежные одежды. Горячий вечерний воздух полнился запахов и звуков, но сейчас было не до веселья. Он поспешил прочь от людей, в гримёрку, чтобы мгновенно сменить облик. Лёгкая пурпурная шаль и алая помада, но глаза блеклые, как у призрака. Он опустил веки, чтобы нарисовать яркие тени, но почувствовал прикосновение к руке. Деревянная кисть звонко ударилась о стол. Се Лянь дрожал: первым, что он увидел в отражении, было смазанное пятно, слезой тянущееся к щеке. И такая же картина повторялась у него за спиной. — О. Твои игры становятся серьёзнее. На этот раз кривое зеркало? — усмешка сменялась отвращением. Отражение поплыло маревом, и Безликий, стянув маску, показал лицо «близнеца». Даже росчерк под недобро сверкнувшим глазом казался идентичным. — Что ж, мы и правда весьма похожи. Настолько, что вскоре тебе не придётся любоваться в зеркало, чтобы узреть свои пороки, — он обхватил Се Ляня, заставив повернуться к себе. Шуточно сомкнул пальцы на его шее, вероятно, желая разозлить. — Ох, тебе пока многое неизвестно. Но придёт время, и я обязательно всё расскажу. А пока — смотри, как надо играть! Безликий состроил на своём лице, нет, на лице Се Ляня до дрожи жалостливую гримасу. Сведённые ко лбу брови, тонкая складка между ними, опущенные уголки рта капризного юнца. И тусклые глаза едва блестели от влаги, только ехидные искорки выдавали его с головой. Даже если бы Се Лянь хотел, он не сумел бы произнести ни звука. Запуганный, сломленный и беззащитный, совсем не похожий ни на Наследного принца, ни на падшего нищего — таким он был только в присутствии Безликого Бая, которому, похоже, это нравилось. Не удавалось даже разобрать, чего тот на самом деле добивался. Безликий опустился на его уровень, становясь невыносимо близко. Свободной рукой взял маску — сердце пропустило удар — и возвратил на своё лицо поверх иллюзорного грима. Продолжил: — Ты неплохой актёр. Возможно, запомнишь пару трюков и даже научишься играть. Но тебе совершенно не идёт роль прислуги. И то, как эти мерзкие простолюдины с тобой обращаются, неприемлемо. Хохочут, швыряя подачки как дворовому псу — на, слижи с земли, бедняк! Се Лянь дёрнулся, освобождаясь от захвата на шее, и понял, что на этот раз Безликий не применял сковывающих заклинаний и удерживал его без каких-либо усилий. Хотелось закричать, чтобы тот катился прочь, оставил его в покое и много чего еще, но вопли привлекут лишнее внимание. Человека, встретившего разъярённое Бедствие, ждала неминуемая гибель. Он почти открыл рот, чтобы произнести: «Не выражайся так о добрых людях, которые помогают бедному даочжану!», но промолчал. Он уже давно решил не заговаривать с этой тварью, подобно ребёнку, которому наказали не замечать хулигана. — Значит, тебя устраивает такое обращение? Когда тебя опускают, над тобой насмехаются с издёвкой, ни во что не ставят? Он не ответил, лишь в беспамятстве замотал головой, чувствуя приступ озноба, слишком яркий для бессмертного. Безликий тоже не скрывал крайней ярости и под наполовину улыбающейся маской, вероятно, скалил зубы. Се Лянь не нашёл оружия, поэтому, под влиянием испуга и безрассудного огонька на руке, замахнулся, желая сбить противника с толку и улизнуть. Отчего-то надежда пропала заранее. Его кулак оказался перехвачен. Безликий издал смешок от подобной наглости, а его руки надавили на плечи Се Ляня, вынуждая сесть. Что он сделает на этот раз?! Притянет к себе, изобьёт или в порыве гнева испепелит город, желая остаться наедине? Ледяные пальцы скользили по алым губам. Се Лянь отворачивался в сторону, трепыхался, пытаясь высвободиться, но больше не принимал попыток атаки. — Ты не поймёшь истину, пока не окажешься на самом дне! Глупый, глупый принц со своим последователем-простофилей… — Не смей называть так последнего верующего! Безликий пнул стул, и тот с грохотом разломился на части, а Се Лянь шлёпнулся среди вороха потасканных костюмов. Он забыл о данном себе обещании и не замечал шагов за дверью. Его глаза налились кровью, а голос охрип от крика: — Чего? Чего я не пойму?! Се Лянь провёл тыльной стороной ладони по губам, и на ней остался кроваво-красный след. Безликий Бай смотрел на него, склонив набок голову, будто с укором, неподвижно, безмолвно, приковывая к земле. Казалось, что он сейчас подойдёт и снова, и снова, и снова будет цедить монолог… Но тот испарился, оставив на полу только ещё одни одежды. Се Лянь не мог больше терпеть унижений. Ниже падать было уже некуда, но за гладкой поверхностью озера скрывалось скалистое дно. Была правда, которую он не хотел знать, но которую старательно вбивали ему в лицо.

***

Он со стороны наблюдал за страной, которая распускалась, подобно цветку весной. Над реками прокладывались мосты, в лесной глуши зарождались поселения, а для военной защиты воздвигались величественные храмы Наньяна и Сюаньчжэня. На горной тропинке скрипнули колёса, и повозка остановилась. Принц сверху вниз смотрел на блестящие крыши с пологими скатами и радовался процветанию. В сумерках зажигались красные и белые огни, а мощёные улицы сияли, подобно натёртой монете. Прежнее жилище Се Ляня снёс ветер ещё до завершения строительства. В этот раз для пристанища он специально выбрал место на холме рядом с шумным торговым узлом, чтобы следить за происходящей кутерьмой и не скучать. В голове всплыли воспоминания о заброшенной глухой деревеньке, ранее находившейся на этой земле, и о случае из прошлого… Несмотря на минувшие годы, таился страх: что, если Безликий станет искать в одном месте дважды? Тем временем начал накрапывать дождик, и, сгрузив возле готового фундамента часть досок, Се Лянь принялся за устройство временного убежища. Дождь всегда заставал его некстати. В лесном мраке, нарушаемом далёкими искрами и зеленоватым сиянием Умина, который весело играл на запястье с Жое, послышался ритмичный бой молотка. Вспыхнула молния. Краем глаза Се Лянь заметил в тени деревьев освещённое пятно, но не стал себя накручивать. К ночи подобие крыши было готово, но древесина успела промокнуть насквозь. У Се Ляня не имелось магических сил, чтобы зажечь огонь-на-ладони, и не нашлось при себе свечей. Он забился под навес из досок, загородился ветками и, чтобы отвлечься от неудобств, повторял Дао дэ цзин перед сном. В прошлом Се Ляню не раз приходилось спать на голой земле и в худших условиях, но то были единичные случаи. Сейчас же от него отвернулась всякая удача, не проходило и дня, прежде чем его начинания рушились. Он не смог целиком сосредоточиться на учении и ненароком вспомнил, как однажды, утомлённый, повалился на траву, а проснувшись, обнаружил тёплое покрывало. Вдруг стало немного одиноко и тоскливо, но он отогнал печальные мысли, забывшись в мудрых строках. Умин затаился у ладони, будто желая защитить покой принца. Снаружи доносились шорохи. Не то наяву, не то сквозь дрёму раздался полный сочувствия вздох. С тех пор, как кошмары сменили траекторию, засыпать стало сложнее, и размеренный бубнёж в голове перестал помогать. Спустя долгое время ворочанья в полудрёме Се Лянь не выдержал и поднялся, зовя Умина. — Говорят, когда не получается заснуть, лучшее лекарство — думать о хорошем. Может, вслух получится, — он не был уверен, способен ли Умин его слышать, но отчего-то казалось, что тот понимает. Огонёк витал у его руки, не обращая внимания на близкий дождь. — Знаешь, я, в первую очередь, вспомнил о некоторых добрых людях, которые меня поддерживали. Надеюсь, что у Фэн Синя и Му Цина — моих старых друзей — всё благополучно. Я так давно с ними не общался и весьма соскучился, — получалось как-то невесело. Умин грустно притаился у кончика пальца, будто внимательно слушал. — Но, честно говоря, не так уж хочу их видеть, много воды утекло. И, тем более, чтобы они видели меня в теперешнем положении. Они бы, наверное, были недовольны, как и Ци Жун, мой двоюродный брат… Интересно, он ещё жив? При звуке этого имени Умин словно боязливо съёжился. Се Лянь заверил: — Да, он со странностями, но я верю, что он не такой уж плохой человек. Даже после многих событий он, вероятно, может исправиться. Хотя я уже не помню, сколько лет прошло. Но если он умер, то вполне мог переродиться лягушкой или гадюкой, — он беззлобно рассмеялся. Становилось теплее. Он поведал понемногу о разных вещах — о мечах, которые они с Фэн Синем сдали в ломбард: «Это были такие чудесные клинки, многие с магическими свойствами. Тебе, как военному, точно бы понравилось. А ещё я люблю сабли — кстати, Му Цин неплохо с ними обращался…», о скудных познаниях в кулинарии, о драгоценностях, о путешествиях и необычных местах: «Когда-нибудь я отправлюсь в плавание. В море спокойно, мне не страшна цинга, а ещё корабли быстрые, хороши для побега!»… Говорил о всякой всячине, приятной и не совсем. — А ещё я расскажу об одном добром боге, который мне помог. Его зовут Цзюнь У, и я считаю его лучшим среди богов… Ну, он и есть сильнейший из сильнейших, — пояснил Се Лянь, понимая, что Умину вряд ли многое известно о божествах. Хотя он поклонялся Наследному принцу, вдруг и об остальных знает? — Так вот. Когда я вознёсся тонкокожим юнцом, возможно, примерно твоим ровесником, именно он вызвался помочь мне освоиться, несмотря на императорские заботы. Звал на чай, развлекал беседами, знакомил с другими богами. О, и приёмы показывал, каких я ни у кого ни видывал. Такого бога мне и впрямь было бы не одолеть в одиночку! А потом я ко всему сам привык, хоть и пробыл в Столице недолго и был завален работой. А что случилось дальше, ты и сам знаешь. Я не жалею о падении. Вскоре Се Лянь уснул, погрузившись в воспоминания и размышления. Но покой продлился недолго. Длинные пальцы-змеи на этот раз оказались необычайно ласковы. Они водили по рёбрам и позвонкам, смыкались на шее, сжимали плечи; казалось, что Безликий всеми силами удерживает себя, чтобы не пересечь черту. Его голос подрагивал от смеха, и при стальных объятиях уголок маски чуть касался щеки, словно в поцелуе… Очнувшись от пугающего и нежного сна в грязи, Се Лянь даже почувствовал толику горького разочарования. Хижину затопило по колено, а липовая крыша держалась на одном честном слове. Удивительно, что она не решилась обрушиться на беззащитного спящего. Под ней виновато вился Умин: опять не уберёг принца от кошмара, опять подпустил демона. Се Ляню пришлось шариться в темноте в поисках сползшей шляпы и кое-каких пожитков, прежде чем покинуть насиженное место. Праздник давно отгремел, и город погрузился в забвение. Только бандиты, ночные бабочки да одинокие путники вроде Се Ляня мотались по улицам, подобно неупокоенным душам. Если накануне Безликий Бай взаправду наткнулся на след, то дела принимали дурной оборот. Как он отреагирует, увидев наследного принца, который раз за разом падает всё ниже и, о ужас, не пытается выкарабкаться? Сейчас, когда все рубежи в который раз были пересечены, что оставалось более унизительным? «Самый жалкий поступок на свете — это бездействие», — он размышлял, бредя по узкой улочке, где даже две повозки не смогли бы разъехаться. Возможно ли вызвать у этого… демона — он избегал лишний раз произносить его имя — отвращение? Чтобы он прекратил свои попытки сделать с Се Лянем что-то неподобающее, от чего небожители бы ахнули, прикрыв рот ладонью. Снова и снова заставлять скрываться от неизвестности, покрывая ноги пылью сотен дорог. Чтобы отвлечься от навязчивых воспоминаний, Се Лянь обратил внимание на урчание в животе. Хотелось есть, но это чувство, как и прочие, за более сотни лет притупилось, мерцая у кромки подсознания. В карманах не оказалось и засохшей хлебной корки. Над затворёнными ставнями пестрили зазывающие надписи, но в столь раннее время едва ли встретишь гостеприимный свет. И всё же он заметил неподалеку холодное мерцание бумажных фонарей. Они неестественно покачивались вокруг входа в здание, напоминающее скорее обыкновенный жилой дом, чем харчевню или чайную. Неведомая сила манила, утягивала мотыльком в блестящую сеть. Се Лянь тут же забыл, зачем высматривал свет, и осторожно направился вверх по улице в сторону строения, прошитого насквозь нитями демонической ци. Нужно было убедиться, что подобное зловещее заведение, явно принадлежащее миру демонов, не навредит горожанам. Се Лянь взошёл на ступени наготове. Он учуял подвох слишком поздно: стоило подняться по лестнице, как зловещая аура перестала чувствоваться. Это могло значить одно — он переступил край демонического барьера, и теперь был заточен в клетку. Вернуться не получалось, казалось, что лестница оторвалась от земли. Он топтался у порога, не зная, как поступить. Белёсые фонарики над входом колыхались без ветра, подобно лилиям на воде. Так спокойно. Так тепло. Из-за приоткрытой деревянной двери не доносилось ни шороха, зато сквозил тонкий аромат фруктов и пряностей. Что же, как не происки нечисти! Жое незаметно скользнула в дверную щель, проверяя, нет ли поблизости ещё одной ловушки. Попасться в капкан внутри капкана — вот была бы неудача, воистину достойная Наследного принца! Лента не обнаружила опасности, и он хотел вернуть ее на запястье… Жое резко потянули, надрывно, как струну, и Се Лянь кубарем влетел в помещение. Перед глазами пересекались потолочные балки, косые и древние. Такого дряхлого здания точно не могло оказаться в едва возникшем городе. — Как думаешь, что это за место? — мурлыкнул знакомый пробирающий до мурашек голос над ухом. — Не сумел сохранить убежище — вот я и подготовил тебе подарок. Мало ли, какие твари бродят ночью по улицам. «Главное полночное чудище — это ты сам», — балки Се Лянь узнал с первого взгляда, отчего его душа упала куда-то вниз. На подгнившей древесине светлел след от ленты, нынче беспокойно ёрзающей вдоль руки. Он сел среди вороха драгоценностей, невольно сравнив себя с жадным змеем. Алые шелка и золотые цепи контрастировали с отпечатавшимся в памяти нищим убранством. Безликий разливал по глиняным чашкам чай, от аромата которого изголодавшийся живот скручивало с новой силой. Он мягко ворковал: — Да уж, да уж, жилище так себе — зато снаружи вид какой живописный! Что думаешь? Безликий Бай пребывал в явно чудесном расположении духа. Это и будоражило, и успокаивало одновременно… Се Лянь понял, что безоружен перед ним, и сейчас следует подчиниться ему в мелочах. Умин притих, не смея возразить. За окном солнце озаряло руины: серые, потрескавшиеся постройки и стены, кое-где обвалившиеся и заросшие вьюном до ослепительной зелени. Обломки города, в котором Се Лянь провёл под разными масками несколько жизней. Уголка дома, который он погубил своими руками одним движением меча, прямо как человека. Город долго бледнел от проклятой чумы, пока не угас, подобно свече. Сердце пропустило глухой удар и с новой силой заколотилось барабанной дробью. — Ты использовал особое сжатие тысячи ли? — пробормотал Се Лянь, не ожидая получить ответ. Не то чтобы ему хотелось вести беседу с Безликим, но… Тот, не удостоив неряшливый вопрос ответом, заговорил: — Итак, присаживайся, мой принц. Вот так, вот сюда, — он даже заботливо пододвинул к столику трёхногий табурет, а сам расположился почти вплотную. — Как думаешь, зачем я тебя столь внезапно позвал? «И правда — зачем же? Прошу, не отвечай, знать не хочу! Просто верни меня в то захолустье!» — колкости вставали поперек горла под незримым, но тяжёлым взглядом из-под маски. Ранее в появлениях Безликого прослеживалась чёткая закономерность. Он был не только преследователем, не только «кошкой», но и опытным стратегом. Теперь же он сидел под боком, преспокойно наслаждался чаем, притворяясь, что ему и дела нет до своих сумасбродных принципов. Одно оставалось неизменным — ранее каждая их встреча предвещала нечто ужасное, будь то чума, война, пытка или развороченное гнездо. И восходящее бордовое солнце не предвещало радости. — Зачем я позвал тебя в это грязное место? — повторил он, кивнув на ворованное добро, которое Се Лянь много лет назад не поспешил вернуть перед уходом. — Бередишь старую память? — бросил он в пустоту. Больную, истерзанную память, что следует за ним по пятам цепочкой следов. От неё спрятаться, пожалуй, труднее, чем от вездесущего Белого бедствия. — В том числе. Похоже, тебя не помешало бы обучить проницательности, — в голосе слышалось нескрываемое лукавство. Повисла тишина. По комнате витал аромат чая, на тряпичной салфетке блестели кожурой фрукты. Он их специально притащил, чтобы смущали изголодавшегося своим видом? «Какое счастье» — хотел хмыкнуть Се Лянь, но от присутствия демона язык заплетался не хуже, чем от терпкого вина. А тот пододвинулся ближе, обхватывая руками его плечи и ненароком напоминая о повторяющихся снах. Касался в тех же местах ласково и непринуждённо, словно птица укутывала детёныша крылом. Пожалуй, беседа в их случае никак не желала завязываться. Да и как тут объясняться, когда всё общение — погоня без начала и конца? Но дороги врагов узки. А Се Лянь не знал, как назвать это тёмное существо, кроме как своим злейшим врагом. Тишина угнетала подобно чужому взгляду, который представлялся Се Ляню… Испытующим? Дерзким? Надменным? Желающим? Выводя пальцем линию по столу, он потянулся к чашке. Прикоснулся губами к краешку едва-едва. Чай оказался прохладным, освежающим и бодрящим, напоминающим утренний ветер, который играл с полотном красного шёлка. Того, что был так бессовестно похож на непролитую кровь в комнате, где погибли родители Се Ляня. Безликий был хаотичен, создавал своим присутствием полную мешанину в мире и в голове, и всё же изредка казался умиротворённым — за раскрытой дверью пылали рыжей кромкой руины, а он и бровью не повёл. Иногда Се Ляню казалось, что у Безликого несколько лиц. Ранее эти мысли казались парадоксальными, но не сейчас, когда тот вызывал гамму противоречивых эмоций. «Знаешь, я просто хочу никогда тебя не видеть. Хочу, чтобы ты исчез. Умер. Ещё раз умер. Растаял… Ты же умеешь, я видел!», — невысказанные слова вертелись цветными пятнами, пока Безликий Бай заключал его в объятия, прижимаясь маской к щеке. Совсем как во сне. — Вот за этим я пришел… — хрипел тот почти не своим голосом. — Ты всё такой же дурак, ничему тебя жизнь не учит… Он стащил Се Ляня на пол, а сам свесился сверху. Между его пальцами блестело нечто красное, похожее на коралловую бусину… Слишком многое отсылало к подернутым дымкой воспоминаниям. То была ягода винограда, которой Безликий тут же прикоснулся к его губам. — Ешь, — смеялся он. — я вижу, ты хочешь — всё на лице написано. Он попытался протолкнуть ягоду глубже, но Се Лянь с силой сжимал зубы. Движения становились жёстче, и вскоре Безликий с силой давил большим пальцем на подбородок. — Ешь. Тебе нужно есть, иначе помрёшь. Умереть он не мог. Оба это знали, потому в подобной непрошенной заботе не было смысла. Се Лянь чувствовал себя униженным, почти как в тот день, когда Безликий Бай обнимал его в чаще после намеренного уничтожения всего дорогого. От ярости хотелось откусить пальцы, но ведь тогда и виноградина окажется во рту, а Безликий восстановится… Бред. Се Лянь со всей пылающей мощи пинался, но ноги раз за разом проходили сквозь демоническое тело. То казалось лёгким и невесомым, но его хозяин был способен, глазом не моргнув, пригвоздить бывшего Бога войны к полу. Да кто же он такой?! Схватка — хотя где уж, избиение младенцев! — продолжалась совсем недолго. Ягода лопнула, оставив на лице и губах алые брызги. Безликий снял маску, под которой оказалось его отражение, почти ставшее привычным, такое похожее и в то же время устрашающее. Он сцеловывал капли сока с носа и розовых щёк, после чего прильнул к сахарным губам. Он прижимал Се Ляня безжалостно, так что доски под ними издали протяжный скрип. Злость смешивалась с волнением, как в океане сласти тонула кислинка. Когда Безликий выпрямился, смущённый и растрёпанный Се Лянь решил, что опьянел с единственной хмельной виноградины. Он сам не заметил, как криво ухмыльнулся, и эта полуулыбка могла трактоваться по-разному. — Тебе понравилось, мой Наследный принц. Ты хочешь ещё, — в голосе не слышалось ни тени вопроса. В ответ Се Лянь выдохнул тихое «а», готовый взорваться от неловкости и вновь возникшего ужаса. Если сейчас его дрожащие запястья сжимают холодные пальцы Безликого, а лоб, в точности повторяющий его собственный, но мертвенно холодный, прижимается к разгорячённому лбу… Что, если заклятый враг его возьмёт прямо на полу хижины из воспоминаний? Тогда Се Лянь всё же умрёт от стыда?! Безликий улыбался до ушей украденными губами, но его взгляд сквозил льдом. Даже имея схожие с Се Лянем черты, он загадочным образом выражал спутанные, противоречивые эмоции, недоступные человеку или божеству. Захват ослаб, и он поднялся так же быстро, как и повалил его на пол. Бросив напоследок довольный взгляд и спрятав лицо под маской, он ветерком выпорхнул из комнаты. Всё закончилось в одно мгновение. Сердце колотилось как сумасшедшее. Какое-то время подняться не представлялось возможным, то ли от эмоций, то ли от… Голода? Се Ляню почудилось, будто вместе с поцелуем Безликий забрал все оставшиеся силы. Пусть не духовные, но физические. Он чувствовал себя запятнанным, присвоенным без спроса трофеем. Кое-как поднялся на локтях, сел обратно на табурет и уставился на салфетку с едой. Фрукты были манящие, что невозможно отвести взгляд. Отравленные до самых косточек. Умин сердито кружил над ними, ярко пылая, и мешал дотронуться. «Поздно спасаться. Точнее, это тебе не время меня спасать. Я сам справлюсь, нужно только сбежать… Чуть позже» — промелькнуло в голове у Се Ляня, прежде чем он надкусил наливное яблочко. Давился от мерзости, но продолжал жевать приторную мякоть, устроившись за ненавистным покосившимся столом. Се Лянь чувствовал, как по его телу разливается раскалённый яд. Он готов был упасть без сознания, но так хотел есть, что брал всё, что подавали. Он до смерти желал сполна насытиться этой отравой, назло себе и Безликому, чтобы закалить дух перед следующей встречей. Умин бы заплакал, если бы смог стать демоном. Умин бы забрал Его Высочество из этого страшного места. Всё же иногда следовало прощать Безликому житейские шалости. Идти у него на поводу, сохраняя дистанцию, как бы ни сокращалось расстояние. Иногда следовало просто позволить вещам происходить. …Так думал Се Лянь. Того же, вероятно, желал от него Безликий, раз за разом протягивающий скользкие пальцы.

***

— Вор! Мошенник! — восклицала толпа. Се Лянь не мог — да и не хотел — им отвечать. Его обступили с десяток громил, заставляя прижаться к стене. А всё по вине капризного господина, случайно увидевшего уличное представление из-за занавеса паланкина. Тот посчитал, что сила, заявленная Се Лянем, невозможна для дрянного заклинателя вроде него. «Почему бы не показать мальчишке свои способности в деле?» — по-змеиному прошипел голос то ли в голове, то ли сверху, со стены, — «Вон у того верзилы больно широкий нос. Сгодится за мишень». — Бейте его, бейте! Людей зазывали на необыкновенное представление — они его и получили, не заметив, когда вектор сместился с безобидного заглатывания шпаги на опасную игру. Они не видели кукловода, беззаботно болтающего ногами над площадью и дёргающего за ниточки. Се Лянь совершенно не желал давать чужим слугам отпор — не их вина, что не на того нарвались. Пусть даже его сломают, втопчут в грязь. Просвистел бамбуковый шест, но удар, как обычно, напоминал лёгкое покалывание. Со стены послышался смешок. Бойцы ощущали поднимающийся с земли морозец. Они не были виноваты, что угодили в лапы незримого монстра, что взмахом рукава уничтожил королевство их прадедов, а теперь отстаивал честь своего кого-бы-то-ни-было. Извращённо, без спроса и жалости лишь из-за пары бранных фраз. Затаившийся за пазухой принца Умин впервые в чём-то с ним соглашался. Се Лянь не собирался обнажать шпагу, которую ранее использовал исключительно на радость публике, и скрещивать её с бамбуковым шестом под восторженные овации… Но всё равно шёл на поводу. Он не хотел прорубать путь сверкающим лезвием, покрывая площадь кровавыми следами. Поэтому его движения были неуверенными, он то и дело получал ответные удары со спины и даже разок отхватил удар по ноге. При первой возможности Се Лянь юркнул в закоулок, напоследок оглянувшись: недоброжелатели дёргались на земле, из оставшихся сил бранясь, заносчивый малец побелел и испуганно махал веером, а зеваки разбежались по сторонам. Радовало, что не увязалось погони, как пару недель назад… Только одинокий преследователь шёл по пятам, постукивая по стенам окровавленным шестом. Се Лянь не смотрел на него и безмолвно спускался к озеру, чтобы умыться. В тёмной воде отражались нежные ивовые пряди, и бледные пальцы, перебирающие шуршащие листья. Се Лянь скинул верхнее одеяние, ставшее бурым, и погрузил руки в воду. Он безмолвно переглянулся с Безликим Баем в зеркальной поверхности. — В этот раз ты поступил верно. Я доволен, — в голосе чувствовалось тепло. — Но у меня есть небольшое замечание: ты устранил проблему, но не вырвал корень. Оскорбивший тебя мерзавец не усвоил урок… Унизительная подработка, насмешки деревенской детворы, ночлег в хибаре, избиения палками. Всё что угодно могло спровоцировать всплеск извращённого чувства справедливости Безликого Бая. Се Лянь устал. Он исступлённо полоскал одежды, создавая вокруг багровое пятно. Его полностью устраивала такая жизнь. Белое бедствие было в ней единственной ошибкой. — … Но я помог ему понять. Последним, что Се Лянь увидел на площади, были длинные пальцы, сжимающие тонкую шею заносчивого господина. Раскрытый веер ударился о землю у подкосившихся ног. — Такова расплата за дурные слова. Те же самые руки опустились на его плечи, провели по спине, сомкнулись на талии. Чуть-чуть не достали до груди, где прятался Умин. Безликий склонился куда-то к шее и еле слышно зашептал неизвестную песню на забытом, тянущемся и струящемся языке. Се Лянь дрожал, подобно листьям над рекой, потому что узнавал в протяжных интонациях еле знакомые слова. Словно слышал их в раннем детстве над колыбелью или в прошлой жизни. Безликий пел тихо, протяжно, на выдохе, словно монах читал любовные мантры давно погибшему божеству. Когда он замолчал, замер и шорох листвы, и круги на воде, и город, и дыхание. Кровавое пятно расплывалось по озеру, солнце зашло, и казалось, что небо и водная гладь поменялись местами. Настал покой. — Ты правда ни о чём не сожалеешь? — спросил Безликий после долгой тишины. — Ничего не жаждешь в жизни? Се Лянь собирался покачать головой, но будто целиком покрылся ледяной коркой. Он не мог пошевелиться, пока его тело сжимали в тиски, а руки оказались закованы в воде, словно в колодках. Он не чувствовал привычного тепла Умина у груди. Тепла, что заменяло развороченное, и, похоже, так и не восстановившееся сердце — распахнутую клетку. — Я не собираюсь предлагать тебе славу, богатство, власть… Всё это ты имел, но не ценил ни на грош. Чего же хочет Его Высочество? — Зачем ты меня преследуешь? — ответил он вопросом на вопрос. Последовал невозмутимый ответ: — Вероятно, чтобы научить. — Вероятно? Потому что — горький смешок. — в страдании кроется мудрость? Безликий лениво помотал головой: — Возможно, я лишь ищу повода быть с Сяньлэ, — его слова, прошелестевшие прямо над ухом, звучали излишне интимно. До мурашек по спине, к которой тот прижимался. Похоже, Безликий это почуял и прислонился ещё плотнее. — А может, и нет. Может, он сам меня звал всё это время и, наконец, докричался. Он незаметно заглянул за плечо Се Ляня, подцепив рукой ворот. Умин готов был сорваться на крик и чуть не рассеялся — будучи неприкаянной душой, он увидел настоящий облик Безликого Бая… — Не стоит… — Се Лянь осёкся, зажмурился, словно желая очнуться от кошмара. А когда распахнул глаза, белая фигура в отражении уже испарилась. Только истерзанные в скрытом гневе ивовые листья покрывали жухлую траву, а в трелях первых ночных птиц слышались зловещие нотки. Се Лянь, разжав онемевшие пальцы, отпустил ткань, и она утонула, заодно утянув красное пятно на самое дно. Сейчас он ужасно желал одного. Прыгнуть следом.

***

Мерцали далёкие звёзды, травинки приятно щекотали кожу там, где её не прикрывало тонкое ханьфу. Безликий притянул Се Ляня к себе и приподнял, оказавшись снизу. Он, смеясь, одной рукой прижимал его ладонь к своей холодной, неподвижной груди — смотри, вон, как надо! Второй он сорвал маску, открывая прежнее лицо с ехидно сощуренными глазами. Се Лянь оторопел — разве открыто показывать эмоции в стиле Безликого? Но тут же понял, что тот затеял маскарад не просто так, стоило ему натянуть улыбку: — Сделай это, ты ведь так желаешь! — Разве я этого хочу? — Се Лянь смущённо отстранился, но руку не оторвал. — С чего ты взял? Я же не назвал… Тот рассмеялся: — Вот именно! Я даже не сказал, что тебе сделать, а ты сам себе придумал всякого. Выходит, Се Лянь первым решил, чего он «не желает»? Он залился краской, а рука на холодной груди сжалась крепче, становясь подобием барьера. Безликого Бая это явно развеселило — он провёл по тыльной стороне ладони принца, переставляя кулак ближе к молчащему сердцу. После чего раскинул руки, целиком доверяясь принцу, и прошелестел: — Я читаю тебя, как открытую книгу. Слишком просто. Мы с тобой с самого начала — одно целое. Можешь не верить, я разрешаю. Между его пальцами чернела побитая морозцем трава, а лепестки почти опавших бутонов засыхали. Он лениво сорвал наиболее яркий цветок и скользнул по щеке Се Ляня. — Тем более не верю, — он улыбнулся назло — это был первый сон, когда ему удалось взять внутреннего демона под контроль. Ровно до тех пор, пока сердце того не заколотилось, как живое. Затем мир кругом расплылся, и Се Лянь уже не успевал разбирать ход наваждения; в какой-то момент ханьфу оказалось стянуто с его плеч, а рука, покоившаяся на груди Безликого, соскользнула вниз. Только сквозь негу слышался горячий шёпот: — Ваше Высочество, я так устал… Сделай это сам. К тебе очень просто найти подход, и, похоже, некоторые вещи ты начал понимать… Умин снова не сохранил покой возлюбленного бога.

***

… Дни становились короче, а ночи — тише. В морозном воздухе едва закружились колючие снежинки. Се Лянь брёл по городу в хлопковой накидке и шляпе, плохо защищающей от ветра. Поначалу холод доставлял неудобство, но со временем стал привычным. Он приветливо улыбался даже на изумлённые взгляды оборванцев из трущоб, чьи одежды на фоне его казались отделанными соболиным мехом. В голове промелькнула мысль о недавнем разговоре, который казался наваждением — «единственное, чего мне не хватает в жизни — это тёплая накидка». Но тут же растворилась облачком пара. Умин задорно шастал вдоль правой руки, силясь отдать крохи мертвецкого тепла, но только щекотался. Пестрели фонари. Люди украшали жилища как могли, стараясь сделать наступающую зиму ярче. Без их свечения было нехитро заблудиться во вьюжном тумане. Ноги становились ватными, но Се Лянь не мог ощутить жжения от незалеченных ушибов, только тянущую вниз усталость. Жаль, что скромный синяк на лодыжке, какие заживают у богов почти мгновенно, привлекал нежеланное внимание. Вдруг он почуял знакомую тяжёлую ци; бедняки, пронзённые первозданным страхом, попрятались кто куда. И огоньки на миг потухли, а потом отозвались в подсознании демоническим пламенем. Но морок исчез, не начавшись, и жизнь кругом потекла своим чередом. Се Лянь пустился в бег. «Что на этот раз? Почему он вернулся так быстро?» — думал он, пока мчался, не разбирая дороги. Когда, наконец, его сердце перестанет прошибать насквозь от одних отголосков Белого бедствия? Сводящее с ума чувство, будто бы это уже повторялось не раз. Срочно нужно было вжаться в землю, залезть в бочку, свернуть в безлюдный переулок. Ведь единственное желание Се Ляня, горящее страстью — чтобы Безликий Бай прекратил преследование. Безликий, который обратил в пепел его дом, родину, близких, удачу и клятвы. Безликий, который ночь за ночью приходил к нему, во снах даруя спасительную ласку, что в реальности переплеталась с мучением. В завываниях ветра слышался знакомый мотив. В попытке спрятаться от мелодии, Се Лянь менял направление, сворачивал. И оказался в тупике. Ноги окончательно перестали слушаться — в последний миг вспомнилось, что от голода — и он рухнул в сугроб. Мрачное небо укрывало пушистыми хлопьями, режущими раскрасневшееся лицо подобно маленьким стрелам. По снегу хрустели тихие, хищные, подобные кошачьим шаги. — Крохотная мышка угодила в мышеловку, — напевал Безликий, заворачивая озябшего Се Ляня в плотную шерстяную шаль. Тот дрожал, вжимаясь в демоническое тело, и, казалось, впервые почувствовал от него крохи тепла. Так бы и сидел под костяным крылом, пока не наступит весна. Безликий поднял его и понёс куда-то, словно мать несла закутанного в платок ребёнка. И повторял монотонные напевы. Се Лянь не осознал, в какой момент его траурные одежды сменились белоснежным доспехом Владыки. «Постойте, что?!» — он из последних сил потянулся и сорвал маску, которую тут же унесло метелью. Там, где недавно красовалось его косое отражение, блестели яркие глаза божества. Костлявые палки смерти сменились властными изящными руками. Се Лянь вознёсся во второй раз. Умин последовал на Небеса следом. —… Мой дорогой Наследный принц был неосторожен, — ворковал Безликий-Цзюнь У с нездорово блестящими глазами. Се Лянь не мог разобрать его эмоций. От несоответствия тела небожителя и демонического взгляда становилось не по себе. Белому бедствию было явно наплевать, что карнавал уже кончился и можно смывать грим. Он слишком любил такие игры. «Но сейчас мы это исправим. Нельзя так себя запускать» — продолжил голос в голове. Се Лянь сидел на мягкой бархатной кушетке, сонный и в одних нижних одеждах, прямо как при первом вознесении. Правда сей раз вышел, пожалуй, самым тихим в истории. Никаких салютов и колоколов, только двое во внутренних покоях громадного дворца Небесного Владыки, где даже мысли отдавались эхом от сводов. Здесь ни единая душа не сумела бы их найти, а вечно занятые слуги будто испарились. Се Лянь бросал мимолётные взгляды на ворота в главный зал, но идеи о побеге давно исчезли, как и помыслы атаковать Безликого в его обители. — Безликий… Владыка… К чему весь этот фарс? Безликий полоскал в горячей воде полотенце. Звенели брызги. Сцена представала почти повседневная, домашняя, и от этого своеобразного зрелища Се Ляня передёрнуло. Казалось, что он случайно попал за кулисы театра. Напротив и правда сидел главный актёр, сорвавший маску, и только для него, только ради Се Ляня лишившийся ореола величия. В кромешном мраке, нарушаемом колыханием нескольких алых свечей на полу, клубился пар. Воск капал, растекался лужицами по нефритовой мозаике. Се Лянь пытался смириться с новым, чересчур знакомым обликом Безликого Бая, но никак не мог привыкнуть. — Сколько же лиц у Владыки? — Се Лянь неискренне улыбнулся и запустил пальцы в его волосы. Страх более всего остался в прошлом, заместо него разрастался… Интерес. Ему было почти что всё равно, что произойдёт дальше, и он выбрал плыть по течению. Попался на крючок — терпи. — Как же мне следует тебя называть? Безликий промолчал. Он покачал головой и принялся обтирать ноги Се Ляня влажной тканью. Внезапно приятно, будто взаправду был намерен помочь в беде. Сумасбродную сцену, в которую ни один небожитель не поверил бы, дополнили слова: — Ты получил небольшое обморожение. Впредь будь осторожнее. В прошлом Се Ляню иногда хотелось, чтобы о нём, упавшем на дно, кто-то заботился, но им дорожил только слабый бестелесный Умин. Умин — безымянный, но и это прозвище вспоминалось нехотя. В голове крутилось монотонное «Безликий Бай» и мерещились искривлённые в усмешке бескровные губы. Ему хотелось доброты, но ни в коем случае не от Безликого, который после неоднократного угощения пряником обязательно ударит кнутом. Простого хорошего слова незнакомца было бы абсолютно достаточно… До определённого времени. Се Лянь больше не прятался от его приторной ласки: он понимал, что не ради неё всё это затевалось. Благодаря касаниям, наполненным сильнейшей духовной энергией, исчезли следы уличной жизни. От «мусорного божества» не осталось ни тени, теперь на его месте сидел Принц, величественный, неприступный… И красный как рак, но темнота смягчала горящие щёки. Безликий покрывал его ноги поцелуями, а после проводил по коже полотенцем. Переместившись выше, он отодвигал складки ханьфу и оставлял мокрые следы на бёдрах, пояснице и животе. — К Сяньлэ действительно легко найти подход, — повторял Безликий на своей волне, и эхо с потолка вторило десятками голосов. — Потому что ты неосмотрителен, чересчур горд и упрям. Мне это нравится. Се Лянь получил желанное тепло. К прикосновениям Безликого он даже практически привык, будь то жаркие объятия, пронзающий клинок или вырванное заживо сердце. Внутри бурлила лава и лопались пузырьки. Он откинулся на спинку кушетки, когда холодные руки начали освобождать его от одежд. Умин, затаившийся в складках ханьфу, содрогался от страха и, вероятно, от зависти. Кипяток в сердце сочетался с ночной тишиной, покоем и чем-то новым. Ранее Се Лянь самонадеянно полагал, что почти лишился слабостей и страстей, а от тех, которые остались, старался избавляться. Единственным его страхом был Безликий, внезапно оказавшийся тем же, кому он безмерно доверял. — Владыка, чего ты желаешь? Тот ответил без заминки: — Тебя, мой Сяньлэ. В каком бы то ни было смысле. «Желание — понятие многогранное» — снова отозвалось в сознании голосом Безликого. Се Лянь задумался. Для себя на такой вопрос он бы вечность не нашёл ответа, а вот… — А боишься чего? Какое слабое место Владыки? — он осёкся, когда осознал, что спрашивает о подобном демона, ещё и непревзойдённого. Безусловно, его главной слабостью был прах. Безликий-кто-то замер на миг, приостановив ласки. Его руки замерли на бёдрах Се Ляня. Он молчал, и только спустя некоторое время смеющимся тоном ответил: — Какие у меня могут быть слабости? Я не боюсь ни забвения, ни заточения, ни одиночества. Се Лянь почему-то был уверен, что Владыка с блестящими глазами пережил вышеперечисленное, раз сумел выйти из горы Тунлу и стать Императором. Это заставляло в который раз проникнуться опасением и уважением. Сколько всего он претерпел, лишь бы достичь небывалых высот? Раньше его это не волновало, но сейчас вопросы таки напрашивались. Он произнёс сомнительный комплимент: — Верно. Если мир исчезнет, ты и глазом не моргнёшь. — Вероятно, так и есть. И если бы я захотел, я запросто уничтожил бы свой прах… Или же передал Сянь Лэ. Се Лянь издал тихий вздох, когда тот щелчком пальцев развеял доспех и прижался к его груди. Безликий — или всё же Цзюнь У? — обхватил рукой его член, и он понял, что всё это время от лёгких прикосновений чувствовал накатывающее волнами возбуждение. Давно забытое ощущение будоражило, как и сам его факт, и ситуация. В пустынном зале две светящиеся фигуры слились в поцелуе. И казалось, так пройдут столетия. А может, они и летели своим чередом где-то за нефритовыми стенами — без разницы. Се Лянь не сопротивлялся, скорее, наоборот, силился взять инициативу над страхом в свои руки. Он без стыда держал Безликого за талию, проводил языком по его губам… Потому что он впервые понял своего врага. Попытался понять, как бы ни клялся ранее вечность его ненавидеть. И упасть ниже, чем сейчас, уже не мог: обеты были нарушены, но невыполненные клятвы отчего-то не давили. Какое дело до совести, когда сильнейший в мире бог, диктующий правила, сам тянет нарушить запреты? Когда главное — не сойти с ума, возомнив происходящее дурным сном? В закромах души кольнуло чувство, что что-то в этой ситуации в корне неверно, что её никак не должно было произойти, но тут же рассеялось в потоке страсти. Умин прятался в его спутавшихся волосах, даже оттуда чувствуя учащённое сердцебиение. Он должен был быть доволен, что его принцу наконец приятно, но многое видел заранее. Се Лянь почувствовал его колыхание возле уха, и ему стало стыдно за то, что позволил самому преданному верующему узреть себя таким. Он сомневался, что у душ есть глаза, но понимал, что тот мог чувствовать. Но Умин видел все его слабости. Видел поражения в бою, дешёвое вино с кладбища, сотни мечей, предательства близких… И каждый раз оставался. Порхающие пальцы Безликого становились настойчивее. Он водил по члену легко и резво, доставлял удовольствие, потерянное в столетии скитаний. Не во сне, а наяву садился Се Ляню на колени, ускоряя движения руки, и смотрел ясно, не из-под маски, не глазами личины принца. Борясь со смущением, он поднял голову, чтобы увидеть его истинный облик. На него воззрились четыре пар глаз. Самые большие и яркие, принадлежащие самому Безликому, округлились. — Поветрие? — вырвалось прежде, чем он что-либо осознал. Се Лянь встрепенулся, его сердце выплясывало кульбиты, он… Вдруг ощутил разрядку. — Половым путём не передаётся, — рассмеялся тот под крики своих «соседей». Се Лянь дёрнулся, пытаясь осмыслить факт. Мозаика понемногу складывалась в его голове. Но всё же... В конце концов, он до сих пор не понимал, что за существо вальяжно устроилось на его коленях. Безликий Бай был невероятно знакомым демоном, но, в то же время, Цзюнь У являлся самым загадочным из богов. Се Лянь обмяк и чуть не завалился в сторону, но его тут же подхватили сильные руки и усадили прямо. Он вздохнул: — Я не хочу знать. Главное друг о друге они понимали без слов. Они были единственной слабостью и единственной страстью друг друга. Безликий меланхолично наматывал прядь волос Се Ляня на палец. Чужие лица медленно исчезали с кожи, прибавляя сходства с привычным обликом Владыки. Он дёрнул плечами: — Сяньлэ, прости, я потерял контроль, — он впервые выглядел несобранным и даже почти человечным. В помутневших глазах не отражалось пламя свечей — Се Лянь заметил там только своё отражение и тут же стыдливо отвернулся. Иллюзия начинала развеиваться вместе с первыми рассветными лучами и трелями едва проснувшихся птиц. По привычке клонило в сон, и Се Лянь укорил себя за такие помыслы — да разве можно засыпать на рассвете? — но тут же вспомнил, что на следующий день работать или выступать спозаранку ему не придётся: он вознёсся и теперь вовсе не нуждался во сне. Просто хотелось забыться. Он невесело улыбнулся смутному будущему и прикрыл веки. Ночь в Небесной столице никогда не длилась долго. Умин не чувствовал в интонациях, движениях и взгляде Безликого не капли человечного. Безликий целиком состоял из старого вина, вяжущего язык, чересчур сахарного и горького. Он боялся, что Его Высочество не сумеет себе отказать. — Я вижу, ты устал, очень устал, — чуть слышно, боясь потревожить, твердил Безликий как будто издалека. Он наспех накинул сияющий доспех, вновь перевоплотившись в Цзюнь У. — Сянь Лэ нужен отдых, прежде чем мы продолжим. — Продолжим? — переспросил он сонно, подчиняясь Владыке, когда тот, придерживая за плечи, повёл его вглубь покоев. Через окошки в расписанных под облака потолках лился свет, тянулись и петляли коридоры. В душе Се Ляня скреблось предчувствие, что он никогда не выкарабкается из этого бесконечного дворца. Безликий уложил его на постель — неясно, на подготовленную заранее или же просто на свою — и укрыл шёлковым покрывалом. Он устроился рядом, словно держа птенца под крылом. Любовно перебирал спутанные, влажные от растаявшего снега волосы и шелестел близко, как по секрету, над ухом: — Сянь Лэ, я ведь люблю темноту. Закрывай глаза. Скоро всё закончится. Он поднялся и задёрнул полог. Се Лянь ворочался, несмотря на срубающую усталость, думая, в какой момент всё обернулось… Так. Когда же его благие мечты и попытки спрятаться незаметно обернулись прахом? Быть может, с самого начала? В который миг он перестал сопротивляться Безликому и считать его единственным врагом? Бог войны купился на сладкие речи гадюки, пропитанные ядом, и оказался в её логове — даже звучало смешно и мерзко. Вдруг из-за занавеса полился нежный перебор циня от низкого к высокому. Протяжный, завлекающий. Се Лянь распахнул слипающиеся ресницы и увидел еле заметный силуэт сидящего, поджав колени, Безликого, совсем как в театре теней. — Мой Сянь Лэ, я сочинил эту молитву для тебя. Ведь больше некому, — он не то пропел, не то хрипло прошептал, повторяя вводящую в транс мелодию. — Но можешь не слушать, мы оба слишком устали. — Засыпай, мой маленький принц… Пока мир погружается в хаос, даруй же мне радость, — звонкий удар по струнам. — Пока реки льются вспять, а горы смыкаются над океаном. Он пел бессвязно и страшно, как родители рассказывают детям поучительные сказки о злых духах зимними вечерами. Только сейчас в его словах не слышалось ни скрытого намёка, ни морали, а жестокая до мурашек пустота. — Засыпай, когда твоё сердце пронзают лезвия, а звёзды встают в ряд, чтобы взорваться в твою честь, — низко, с подвыванием, как ветер стонет в лесной чаще. Он склонился над цинем так низко, что почти застыл в молебной позе. Казалось, сейчас струны задребезжат сами по себе, польётся волшебным ручьём перебор, а Безликий сложит руки в замок. — Я ненавижу, когда передо мной опускаются на колени, — сквозь дрёму упрекнул Се Лянь. — Тем более твари вроде тебя, Владыка. — Но что ты мне сделаешь? — пропел он в ответ, нагнувшись ниже и напоминая коленопреклонённую статую. — Так уж вышло, это меньшая почесть, коей мой Сяньлэ заслуживает. Вскоре пересохнут моря и озёра, а светила склонят пред тобой свой лик. Я низвергну солнце ради тебя… Безликий молился, а Се Лянь не наградил его и взглядом из-за полога и отчаянно затыкал уши. Богам не суждено выслушивать мольбы других богов и желания демонов. Тем более ужасные молитвы-сказки, которых он бог, не просил. Вскоре Се Лянь уснул, и ему снились холмы и реки, грозовые тучи и утренняя роса. Горячие поцелуи вперемешку с откровенными ласками и сладкие стоны, слившиеся в одно целое с мантрами.

***

— Сяньлэ определился с выбором? — Безликий встретил его в безупречной личине Цзюнь У. Если бы Се Лянь со вчерашней ночи не знал правду, то ни за что не догадался бы о наигранности образа. Действительно гениальная игра! Но он знал истину, поэтому спросонья хотел рвать и метать. Если бы не его беспомощное положение наедине с монстром, не вставший комом страх Безликого и не прежнее уважение к Владыке, он бы, как в прежние времена, зашёлся проклятиями. Меньше знаешь — крепче спишь. Се Лянь теперь ни в чём не был уверен и окончательно запутался. Нужно было, как обычно, сбежать, оставшись в стороне от событий миров богов и демонов… Или же срочно спасать остальных небожителей, которых Безликий в ночных песнях кажется, обещал умертвить? Тот оказался догадливым: — Не знаешь, как поступить? — он сел на край кровати, сочувственно разглядывая Се Ляня. Остаться на Небесах — опасно, несправедливо, он ничем не заслужил второго вознесения, не выделился ни в чём, кроме создания шумихи у людей; остаться — потакать чужим желаниям и медленно терять себя. Сбежать — подвергнуть невиновных небожителей медленной казни и навлечь гнев Белого бедствия. Как всегда, оба варианта оказались один хуже другого. Безликий Бай продолжил менторским тоном: — Сяньлэ, что люди ради тебя сделали, чтобы ты о них заботился? Не выдернули меч, унижали, пытались поколотить палками — и это только в последнее время! И всё же… — Разве я когда-то надеялся на отдачу? Мне ничего не нужно ни от людей, ни от богов, — Се Лянь попытался поставить его в тупик уверенными словами, но его голос чуть дрогнул. Не от обидных воспоминаний, но от притворной реакции собеседника. — Я остаюсь. Безликий поднялся и глянул на него пренебрежительно и серьёзно, словно на больного Поветрием. Отчеканил: — В который раз я давал тебе выбор, и ты вновь за своё, — но мгновение спустя он лучезарно улыбнулся, заложив руки за спину. — Его Высочество Наследный принц Сяньлэ, добро пожаловать на Небеса. Скоро начинается церемония в честь твоего возвращения, поторопись со сборами. Только тогда Се Лянь заметил, что всё это время сидел полностью обнажённым. Ну какой из него бог, раз он умудрился в первый день вознесения окончательно лишиться магических сил? Проклятая канга на шее предательски заныла. Безликий понял и рассмеялся: — Не беспокойся, я поделюсь. Помимо отсутствия одежды Се Лянь почувствовал исчезновение ещё кое-чего важного. Точнее кое-кого, укрывавшегося в его ханьфу, которое он краем глаза разглядел сложенным на спинке стула. Когда Безликий приблизился для поцелуя, он произнёс: — Подожди, я не могу… Прямо так. Дай мне сначала одеться! Безликий, к удивлению, не возразил, так что Се Лянь выскользнул из объятий и в пару шагов оказался у безжизненно свисающих одеяний. Из-за спины раздался доброжелательный голос: — Твою одежду выстирали и подлатали. Но ты точно предпочитаешь остаться в ней? Скажи, и я прикажу подготовить одеяние, достойное Бога войны. Се Лянь начал одеваться и хмуро заверил, что ни в чём не нуждается. — Ты уверен? — сквозящее ехидство. — Владыка вышел из образа, — он неуверенно ухмыльнулся, и они встретились взглядами. Безликий постукивал длинными пальцами императора по столбику кровати. — Никто не видел, а Сяньлэ ни о чём не расскажет. А кто узнает правду, тому несдобровать… В сощуренных глазах плясали чёртики, вселяя недоброе предчувствие. Он не стал продолжать тему — намёка было достаточно. — Так или иначе, ты потерял своего маленького друга, и я пока не намерен тебе его отдавать. Се Лянь вздрогнул. Он понимал, что это была худшая ситуация, чтобы начинать ссору, поэтому скрыл гнев. Только кулаки под широкими рукавами непроизвольно сжались. — Умин — не вещь, которую можно отнять. — Значит, ты не хочешь вернуть своего маленького друга? Возвратить как дорогого человека. Се Лянь потупился, сжатые пальцы похолодели. Возвратить или отдать вещь для него всегда было проще простого, но вот с друзьями ситуация усложнялась. Но Умин всегда за ним следовал, и он просто не мог предать этой искренней веры. — Как я могу вернуть Умина? Он в порядке? Безликий выглядел скучающим, прямо как в те моменты, когда группа подчинённых в главном зале развязывала спор. Для полноты образа оставалось облокотиться об стену. Он пренебрежительно произнёс: — Что с ним может случиться? Он уже умер и стал призраком — слабее не станет. Но не бойся: я не стал его развеивать, хоть и обязан по правилам Небес. — Как хорошо, что Владыке они не писаны, — он туго затянул пояс. Безликий приблизился и напомнил: — Сяньлэ, тебе стоит поторопиться. Старые друзья заждались. Он дотронулся до спутанных волос Се Ляня, до плеча, а затем притянул к себе, в конце концов передавая духовные силы жёстко и немного грубо. Се Лянь подумал, что, будь Умин рядом, он бы вспыхнул как никогда ярко.

***

Со временем ко многому привыкаешь. Ветер играл с бисерными нитями под потолком золотой беседки. Кругом плыли розовые облака, а далеко внизу простиралось кровавое море. — Лес на холме удачное место для засады, войскам Центральной равнины следовало бы расположиться там. В этот раз Се Ляню было известно больше, чем прочим Богам войны — ночью ему нежно прошептали на ухо исходы грядущих сражений. Например, он ведал, что Му Цин ошибался, а Фэн Синь оказался прав, что покинул беседку — здесь было ужасно скучно. Но пусть внизу люди, как обычно, не прекращали бессмысленных перепалок, следовать их примеру не следовало. Се Лянь улыбнулся предположению друга. Друга ли? Прошли сотни лет, в течение которых они служили бок о бок. Но Се Лянь всегда знал чуточку больше, поэтому не считал себя «своим». Он играл не по правилам, за его спиной стоял мудрый наставник. «Какая разница, кто победит?» — размышлял он, глядя вниз сквозь просвет. — «Успех или поражение ни на что в мире не повлияют. Точно так же, если Безликий всё же свергнет Му Цина из-за моих старых обид, Столица останется стоять, как ни в чём ни бывало». Почему же Му Цин безмолвно болел за Центральную равнину? Се Ляню не было известно, но он догадывался — оттуда происходили его корни. С тем же успехом можно было выбрать сторону, руководствуясь личными предпочтениями, связями с парой человек, или обозначить фаворита, услышав единственную фразу. С высоты Небес рассуждения в подобном ключе имели смысл. Но если Небеса рухнут, будет лучше — тогда Се Ляню не придётся носить маску Бога войны в короне из цветов, добросердечного и милосердного ко всем верующим. Безликий не разделял подобной позиции и поклялся поддерживать мировое равновесие в порядке, пока принц не передумает. Пока ему не придётся передумать. «Сяньлэ ведь не хочет иметь в моём лице врага?» — а лиц у него было не сосчитать, так что не стоило ему перечить. А ведь Се Лянь просто устал, ему ни к чему были эти надоевшие игры. Он не успел состариться, но уже понимал желание Владыки уйти на покой. Однажды Безликий Бай объяснил, что на все молитвы отвечать не следует. Спросил: «Сяньлэ, если я сначала тебя ударю, несмотря на просьбы о пощаде, после чего поцелую в полудрёме, то как ты ответишь?». Се Лянь ответил без промедления: «Лучше бы ты с самого начала не появлялся». «Не принимается. Ты прильнёшь с новой силой». Когда сражение окончится всеобщим провалом, обе стороны, искалеченные и нуждающиеся в помощи свыше, посчитают себя правыми победителями. Залечат раны, выстроят вновь дворцы, и будущие поколения станут носить своего бога на руках. Даже не подозревая, что покровитель у них всего один, и максимум, на что он способен — сражаться сам с собой. С последними лучами солнца бой прекратился, как выступление останавливается с задёрнутым занавесом. Се Лянь вышел на петляющую среди облаков тропинку и побрёл над багровым полем к дворцу Владыки. В столице, маячившей впереди, разгорались фонари. Скоро они погаснут, стоит ему попросить. Безликий пребывал по горло в обязанностях — сквозь открытое окно Се Лянь увидел, как тот с кем-то разговаривал. Собеседник не показывался, зато была заметна усталость, кроющаяся в жестах Владыки. С подобной сквозящим измождением Безликий обычно валил его на кровать, зарывался лицом в волосы, хватал за талию, умоляя об ответных ласках. Во дворце погас свет, и Се Лянь прошёл внутрь через неглавный вход. С наступлением ночи слуги постепенно куда-то испарялись — привычка императора, явно вдохновлённая миром демонов, неизменно смешила. Безликий всё ещё держался строго, закинув ногу на ногу, и сверлил невидящим взором стену. «Плохо дело, Владыка сам не свой» — подумал Се Лянь, заметив залегшие на его лице тени. Он подошёл беззвучно и поклонился. — Присаживайся, Сяньлэ. Стула рядом не нашлось, пачкать светлую одежду Се Лянь не решался, но вовремя уловил еле заметный подзывающий жест рукой — «Располагайся». Он покорно устроился на подлокотнике, и, наклонившись совсем близко, гладил Безликого по закрытым векам и скулам. Рассказывал о новостях, хоть тот и был осведомлён не хуже, заплетая из своих и его волос тонкие косички. Се Лянь научился делать приятно, хотел сам того или нет. —… Я вижу, что Владыка устал. — Проявишь сострадание? — он спросил прежде, чем Се Лянь накрыл ладонью его губы. Сострадание? Он видел, как за столетия сверкающий Владыка незаметно угасал. У него были безграничные силы и власть, но желание править напоминало дотлевающие благовония — пока оно держалось равномерно, но вот-вот угаснет вместе с терпением. Но он не решил, стоит ли называть это сочувствием. — Мне тебя жаль, — Се Лянь дёрнул плечами, не сумев распознать правду или ложь в своих словах. — Владыка желает отдохнуть? Безликий кивнул, собирая в небрежном для правителя жесте свою вековую слабость. Взгляд за полусомкнутыми ресницами остыл. Се Лянь сплетал пряди воедино, не давая сияющему Владыке потерять себя. Ещё не время. Он представил себя на его месте спустя много-много лет и, в конце концов… — Только подожди немного, — он прошептал, прежде чем распустить косичку. …В покоях сгущался мрак. «Самый страшный кошмар» сидел в собственной постели в прострации. На его лице начинали проступать чужие глаза, делая похожим на паука. Се Лянь зажёг свечу, и в обращённых к нему восьми зрачках не отразилось ни искры. Иногда Безликий Бай становился для него невероятно уязвимым, словно дразня: «Победи, если сможешь». Эти воспоминания хранились глубоко в бесчувственном сердце. Он поднёс свечу прямо к побледневшему лицу практически взволнованно. Страх перед монстром, который стал наставником, совсем развеялся. Разгорался интерес — о чём же тот думает? В тот же миг Безликий без замедления перехватил свечу, и пальцы обдало резким жаром. Расплавленный воск. Всего пара капель. — Сяньлэ поможет мне расслабиться, а взамен я верну ему нечто важное. Се Лянь вздрогнул, но не стал спрашивать. Привычно поцеловал его в уголок губ, топорно и коротко, как умел, и приспустил с плеч одежду. Он всегда раздевался первым, быстро сбрасывая одежду на пол, и это стало их своеобразным ритуалом. Затем он принялся освобождать Владыку от доспеха, который был сложно устроен, крепился на множество необычных застёжек, но Се Ляню нравилось слой за слоем открывать кожу. Тот не сопротивлялся, ведь, как и раньше, заправлял действом, захочет — и развеет одеяния, бросит принца на пол и там же отымеет. Но он был слишком утомлён. Тонкая свеча в его пальцах дрожала, но воск от рвущейся наружу духовной силы стекал резвее, чем обычно. Когда его нижние одеяния были сложены у кровати, от неё осталось не больше половины. — Сяньлэ, ближе, — он сказал одними губами. Се Лянь повиновался, присаживаясь вплотную… В тот же миг на его бедро капнул раскалённый воск. — Сяньлэ, не дёргайся, — голос становился строже. Се Лянь завёл руки за спину в ожидании указаний. Он размышлял — кто из них сломался больше? Белое бедствие, ужаснейший из демонов, что изнывал от усталости и скуки, или же он сам — кукла, бездушная и пустая внутри. Когда-то казалось, что они совершенно одинаковы; но зеркальные отражения противоположны. И горе у них было разное, и болело в разных местах — вот только не разобрать, у кого сильнее. У Се Ляня вечно щемило сердце. Горько, но терпимо. У Безликого Бая горели щёки и лоб, и вовсе не от вожделения. — Сяньлэ, ложись, — скомандовал Безликий так же, как раздавал поручения в Главном зале. Груди коснулись капли воска. Сначала стало безумно горячо, затем неприятно, Се Лянь всхлипнул от неожиданности. А дальше по телу разлилось тепло, только сжавшееся ранее сердце болезненно ёкнуло. Он почувствовал, как задрожали руки. К члену приливала кровь, а Безликий продолжал лить воск, приближая свечу к коже. Бегали мурашки. Вновь ощутив прилив тепла, стремящегося разрядом под рёбра, он от удовольствия выгнул спину и простонал: — Владыка… Хочу… Хотелось одновременно ласки и резких, грубых толчков. Поцелуев в шею и искусанных бёдер. Хотелось прижать Безликого к подушкам и войти, безумно рассмеявшись в проклятую многоликую гримасу. — Чего же, Сяньлэ? Ты не часто делишься своими желаниями. Давай же! — к голосу вновь приливали силы. Может, отдых приходился ему по душе, может, от возбуждения. Он поднёс истекающую, совсем короткую свечку к ключице Се Ляня, так близко что огонь опалял покрасневшую кожу. И это было почти тем, о чём он так страстно грезил, но чего-то не хватало. Заполненности. — Войди в меня, Владыка — голос Се Ляня осип и сделался ниже, желание окатывало его с головой. — И… Ах! Безликий оставлял метки на его шее, слизывал и сцеловывал горячий воск, гладил легонько розовые пятна на белой коже. Его волосы, распущенные, совсем как в образе Бедствия, струились по плечам чёрным шатром. В потеплевших глазах блестело желание. Се Лянь не мог оторвать взгляда от своего любимого бога, самого сильного и жестокого. — Любимый?.. — он прошептал, чувствуя в прохладном воздухе пряный аромат масла, которым Безликий растирал места слабых, приятных ожогов. Тот, казалось, вмиг сделался серьёзным и спросил: — Сяньлэ? Что ты сказал? Он обвёл масленой рукой сначала свой член, затем Се Ляня. Прикасался к красной головке, заставляя забыться. Казалось бы, можно было за множество раз близости привыкнуть, но… — Мой любимый демон… Он усмехнулся: — Мой дорогой Сяньлэ никогда не говорил таких слов. Продолжай. Безликий Бай пару раз обвёл его пальцем, скользнул парой пальцев внутрь, заставляя выгибаться и насаживаться плотнее. Он вошёл без особой подготовки, да и нужды ней не было. Свеча догорала в его руках, и он положил еле тлеющий фитиль на вздымающуюся грудь Се Ляня. Жжения не чувствовалось из-за сильных толчков внизу. Огонёк мгновенно потух. — Ах, как темно… — Я люблю темноту. В сладострастном бреду Се Лянь шептал признания своему богу-демону, то разглядывая его вспотевшее тело, то закатывая глаза в экстазе. — Владыка… Впервые так хорошо… Ты — лучший бог, а я твой самый… Любимый… Владыка!.. Безликий надавливал на его разгорячённую грудь, едва задевая следы ожогов, незаметные, но зудящие. Обхватывал рёбра, и все его четыре лица довольно скалились; он был совершенно прекрасен в своём уродстве… Но стоило им приоткрыть веки, как он тут же шикнул: — Не смейте пялиться на Сяньлэ. Он такой лишь для меня! Возбуждённый, страстный, желающий, томный. Только в моменты их общей слабости и наслаждения двое окончательно срывали маски. Не оставалось обмана и расстояния, лишь звенели невысказанные слова. Се Лянь не заметил, как на пике наслаждения, чувствуя Безликого рядом, вокруг и внутри себя он… Рассмеялся вперемешку со всхлипами: — Владыка… Нет, Безликий Бай, я понял, что хочу! Скорбь и радость. Я больше не могу! Я… Короткая небесная ночь-мгновение подходила к концу. Се Лянь свободно распластался на простынях, тяжело дыша. Послышался пониженный голос: — Правда? Я рад. Он растерянно кивнул и, вжавшись в мягкие подушки, закрыл глаза. Лицо накрыло холодное дерево, гладкое, но грубоватое, как лёд. Бог войны приобретал ещё большее сходство с Духом поветрия — цикличные метаморфозы. Он прижимал пальцы Безликого к новым искусственным губам, не чувствуя прикосновения, но замечая дрожь. — Нам обоим следует отдохнуть. Занималась заря, в стеклянной мозаике на потолке играли первые лучи. Се Лянь смотрел на них сквозь прорези маски и думал, что ничто не должно нарушать покой его Владыки в моменты отдыха. Затем он перевёл взгляд на расслабленно свернувшегося проклятого юношу — ни отблеска величественного императора, ни следа Бедствия, сплошное неживое болезненное изящество. Интересно, кем был этот человек в прошлом, ещё при жизни? Как бы он смотрелся в роскошных шелках и парче? Милость к свету меркла перед кровавыми воспоминаниями. Ненависть обращалась бесконечной любовью. Безликий знал все его кошмары, будучи их создателем, а Се Лянь размышлял — что за тень ложилась на его лицо в те самые моменты уязвимости и покорности, даже неведомой богам печали? О чём переговаривались три лица на непонятном, но таком близком забытом языке, когда тот прикрывал веки? Их шёпот напоминал древние колыбельные и мантры, которые любил петь их старший товарищ в сумраке спальни. Казалось, в интонациях сквозила злоба и отчаяние. Маска сковывала речи, иначе Се Лянь бы задал тысячи вопросов Владыке — нежному юноше, который показывался так редко. Он приподнялся и коснулся его плеча: — Позволь разделить с тобой тревоги. Тот подозвал его ближе, и он сжал его плечи, отдавая всё скудную ласку, что имел. Голоса замолкли, наступила давящая тишина. Безликий долго хмурился, и он всё-таки спросил: — Владыка, расскажи наконец, что волнует твою душу. — Ваше Высочество не поймёт, — он сел, прижавшись как слепой котёнок к кошке. Се Лянь заверял, что постарается, и в итоге дождался: — Пусть это послужит тебе уроком. От его рассказа бросало то в жар, то в холод. Длинные и протяжные фразы перемежались с взбудораженным шёпотом над ухом: «Предали все, абсолютно все». «Небожители всегда заносчивы и глупы. Они были безумцами, понимаешь? Не слушали, не слышали, и тогда я их…», «Лишь бы боль закончилась» … Се Лянь не отвечал. Пытался утешить, гладил по спине, уткнувшись маской в шею, как когда-то очень давно Безликий держал его самого, но не мог подобрать слов поддержки. Он сострадал, но мотивы действий бывшего врага его отталкивали. — В конце концов, я услышал твои слова… Иногда просто оставаться рядом со своим богом достаточно. Солнце озаряло светлый зал. Безликий провёл по лицу, убирая черты и превращаясь в привычного Цзюнь У с необычно тоскливым, чуть покрасневшим взглядом. Он обернулся к зеркалу, будто наводя красоту. — Сяньлэ, я обещал вернуть тебе нечто важное. Се Лянь потянулся с протяжным «да?» из-под маски. Тело немного ныло после бурной ночи, и ему чудилось, что такими темпами вскоре он разучится чувствовать, целиком покроется каменной коркой. С императорского лица не сошёл последний чужой глаз — блестел на лбу тёмным влажным пятном, как у волшебного зверя. Он задрожал, и Безликий накрыл его рукой. В его ладони горел тусклый, почти незаметный огонёк. Се Лянь в два шага оказался рядом, принимая его из протянутой руки: — Ах! Умин… Он всё это время был у тебя?! На твоём лице? Тот пожал плечами — мол, какие тут объяснения. — Сяньлэ отлично постарался, сделал куда большее, чем требовалось. Можешь наслаждаться компанией. Умин наблюдал за ним в то самое мгновение? Внутри пылали ярость, смущение и радость встрече. Огонь светился ярче, радостно вился у руки, почуяв принца. — Владыка, пожалуйста, впредь не забирайте его, подобно вещи. Не разлучайте меня с преданным верующим. Умин видел, как Его Высочество, сам того не заметив, сломался; лихорадочный румянец его щёк, белизну неподходящей маски. О, если бы он мог вовремя вырвать его из змеиного кольца, как тот множество раз спасал его никчёмное существо! Безликий смотрел на него с отеческим снисхождением.

***

Неясные всполохи свечей и изогнутые длинные тени стали привычными, почти что родными с тех пор, как солнце взаправду упало кометой, оставив поперёк небосвода уродливый незаживающий шрам. За пределами главного зала на Небесах не осталось ничего, кроме пустоты и мёртвого света, словно Столицу неосторожно залили чернилами. Се Лянь стоял у распахнутых ворот, как раз подняв проклятое лицо к этой серебряной трещине и серпу растущей луны. Вскоре из мрака показались края белых сверкающих одежд. Он посторонился, когда рядом с ним вынырнул Безликий, оставив на мозаичном полу чёрные брызги. — Ты ждал, дорогой Сяньлэ? Ну как, тебе нравится? — он по обыкновению заключил того в объятия и продолжил шепотом. С Се Лянем он почему-то всегда говорил очень тихо и протяжно, будто боясь напугать или потревожить. — Не переживай, я всё зачистил. Теперь ничего не осталось. Се Лянь улыбнулся как призрак и поцеловал его в щёку — первым целоваться в губы он ещё немного стеснялся. Он ответил тем же тоном: — Это восхитительно. Наверное, ему стоило радоваться так же, как сиял счастьем ластящийся Безликий. Но он чувствовал только зияющую бездонную дыру в сердце, расширяющуюся с каждым вдохом и поглощающую жалкие остатки тепла. Се Ляню хотелось больше. С тех пор, как он согласился, его терпеливо научили быть жадным и требовать большего, а теперь бросали целый мир к ногам. Безликий многому его научил: страстям и распутству, алчности и умению добиваться желаемого любыми путями. Его урок начался много столетий назад, когда Се Лянь поддался жизненным трудностям и совершил кражу. Может, раньше — когда он впервые пролил кровь врага. Или во время торжественного шествия, или даже в тот день, когда он родился, своим появлением неожиданно привлекая беду… Он почти ничего не помнил из старой, никчёмной от неведения жизни, и совсем об этом не жалел. — Если Сянь Лэ желает оценить мои старания, я могу его проводить, — Безликий галантно взял его под локоть, взмахом руки указывая за порог. Се Лянь одарил пустоту незаинтересованным взглядом. Чего он там не видел? — Не желает. Я верю, что ни единый небожитель не спасся, и ни дворца не уцелело. Мне ли не знать, что раз Владыка взялся за дело, то он обязательно доведёт его до конца? Се Лянь разорвал объятия и направился вглубь зала, туда, где плакали воском свечи. По дальней стене плясали цветные блики, только громоздкий трон темнел за шёлковыми занавесями, пропуская сквозь себя их скудные отблески. Он поднимался по нефритовым ступеням, и невесомые ткани колыхались от сопровождающего его движения холодного ветерка. Из-за спины раздался голос Безликого: — Верно подмечено! Тогда я продолжу, а ты наблюдай. Се Лянь покорно опустился на трон. Он научился слушать Безликого и больше не ждал, пока тот начнёт заставлять. Хоть и был вовсе не против оказаться распутно прижатым к сидению, если такова была его божественная воля… Он, облокотившись, смотрел, как стиралась начертанная у входа печать. — Что ты делаешь? — он оторопел. Безликий с невинным видом пожал плечами: — Довожу дело до конца, как Сяньлэ и приказал. Просто подожди, что будет дальше. Он сделал несколько шагов в сторону трона, когда в зал начала просачиваться гнетущая тьма, напоминающая сильную тёмную ци. Она просачивалась под белые рукава, вилась под его ногами, играла в волосах, принимая безмятежного демона за своего. Се Ляню становилось не по себе, но он не отрывал взгляда. — Помнишь, что я когда-то говорил про последний шанс? — Нет, — ответил Се Лянь резко. Он вообще старался лишний раз не вспоминать и до жути не любил такие моменты. Безликий Бай усмехнулся: — Так вот, Наследному принцу был дан последний шанс сделать правильный выбор. Предоставлялся заключительный шанс мне и тебе. Ты спас своего верующего взамен на безликие жизни, зная, что того уже не вернуть. Поступил так, как поступил бы любой человек. Я ждал этого. — Значит, Владыка доволен? Умин, прячущийся за троном, содрогнулся, понимая, что его бог сошёл с ума бесповоротно. — Вовсе нет, — он сделал шаг, и тьма сгустилась кольцом. — Я ожидал, что Сяньлэ сумеет найти третий путь. Но — увы — его не оказалось! — Как это — не оказалось? — Се Лянь начал припоминать смутные отрывки прошлой жизни. — Какой в итоге был верный ответ, Владыка? Молчание. Ближе, ещё ближе. Безликий оказался у лестницы и отодвинул край полупрозрачного шёлка, за который тут же юркнула проворная тень. С каждым его шагом предыдущая ступень сметалась, гасли свечи, и Се Ляню это чувство казалось знакомым. Оставалась серебряная лунная дорожка, дрожащая, как рябь на воде. «Не было верного решения». Когда он оказался перед троном, под его ногами в темноте виднелись два отражения. Лучи последней свечи смягчали черты его лица, делая близкими, почти родными… Се Лянь затаил дыхание. Безликий произнёс: — Придётся тебе снять маску. Се Лянь негодовал и хотел возмутиться — как он может снять её, если забыл, как выглядело его прежнее лицо? Он глянул на подступившую к носкам белых сапог жидкость, и увидел в отражении скорбь и радость. Как и всегда. Маска делала его неуязвимым, жаль, что он принял этот дар так поздно. Но он уважал Безликого и, чуть помедлив, осторожно снял её с лица… Маска треснула в ослабших пальцах и упала вниз, скрывшись за отражением без всплеска. Безликий рассмеялся, отмахнулся — невелика потеря. Он склонился в молитвенном жесте, сел на колени и зачерпнул мрак; меж его пальцев струилось нечто, блестящее в свете одинокой свечи тёмно-красным. Се Лянь холодно рассмеялся: — На что только не способен Владыка. Он поднёс полные жидкости ладони к губам Се Ляня. Его руки пахли фруктами, цветами и кровью, запах будоражил и напоминал о чём-то далёком. Давно забытом и потерянном. Плоды перезрели, цветы засохли, а кровь пролилась напрасно. — Я принёс Наследному принцу лучшее вино государства Уюн. Се Лянь улыбнулся: — Оно отравлено. — Но Ваше Высочество не сумеет отказать. Безликий остановился, осмотрел его вкрадчиво, и мягко произнёс: — Ты правда думал, что всё это затеивалось ради тебя? Пустота подступила вплотную, словно тёмное озеро обступало узкую джонку. На небесах больше ничего не осталось, кроме горького вина, остывшей крови небожителей, трона и двух разочарованных застывших сердец. Ещё был Умин, попавший туда случайно. Одержимый бог словно не замечал его ослабшего мерцания. Се Лянь не видел ничего, кроме своего Непревзойдённого Владыки. Больше не улыбался холодной улыбкой, на отражение которой сам боялся взглянуть. Его брови удивлённо-печально сводились ко лбу, на переносице залегла складка, а губы сжались тонкой линией. Капал воск. Безликий смеялся так свободно, словно лишился оков проклятия, боли и памяти. Тихо — как смеются демоны перед упокоением… Последняя свеча потухла. Казалось, что на мёртвых Небесах не осталось вообще ничего. Се Лянь, избалованный Безликим до почти полной неспособности чувствовать, всё же ощутил необычайно яркий поцелуй на губах. Крепкую хватку, срывающие траурный шёлк длинные пальцы… — Ваше Высочество, я вернулся, — произнёс звонкий юношеский голос, слишком громкий для окружающей пустоты. Се Лянь закричал, он стремился закрыть голову, не хотел слышать вообще ничего, даже собственный хриплый крик. На его губы лёг палец. Умин — Се Лянь наконец узнал его голос — понял его желание, потому наклонился и прошептал еле слышно: — Потерпите, сейчас будет немного больно. Он выдернул из сердца Се Ляня осколок чёрного серебра. Исчезающая картинка перед глазами окончательно расплывалась красками на бумаге, дышать на миг стало почти невозможно. Когда всё собралось воедино, Се Лянь огляделся и не заметил среди кровавого моря белого пятна. Умин стоял, вытянувшись струной, а на его ладони плавился зловещий металл. Это… Конец кошмара? Безликий Бай наконец исчез? Тут на его плечи легли тяжёлые ладони. Над ухом послышалось: — Расслабился, Сяньлэ? Он сглотнул, чувствуя, как холодные пальцы левой руки обвиваются вокруг шеи, знакомо и ласково. Он не должен был к такому привыкать. Он срывался на шёпот: — Зачем...? Се Лянь замер с сердцем нараспашку. Он чувствовал прикосновения Безликого и слышал ясный голос: — Так надо, так надо. Ну что, мальчик мой, что будет дальше? — Интонации певучие, к хорошему не приведут. Да и что в увядшем соцветии мира осталось хорошего, яркого, важного? Се Лянь дёрнулся, и тут же ощутил усиление хватки. Он не видел эмоций Безликого, когда тот подзывал Умина подойти ближе. Не понимал коварного замысла, когда беспомощно смотрел на застывающий взгляд. Умин покорно сел на колено, пачкая чёрное одеяние кровью. Перед Се Лянем проносились воспоминания, далекие и туманные, от которых он и стремился укрыться в фарфоровом Небесном дворце. Мечущиеся души, зовущие вопли: — «Ваше Высочество Наследный принц, спаси!». Он потянулся к его плечу, стремясь благословить мимолетным касанием — хотя Духу Поветрия впору проклинать. Но Безликий заломил руку за спину, заставляя прогнуться от неожиданно яркого чувства. Прошипел над ухом: — А ты не дёргайся. Безликий медленно стягивал Жое его запястья, лента скользила хладнокровной змеёй. По его велению она удерживала Се Ляня крепко, напоминая, кто здесь главный. Кто затеял игру, и на ком с самого начала красовалась театральная маска. — Умин, дитя, ты готов? — убедившись, что Се Лянь обездвижен, он вышел из-за трона. Вино под белоснежными каблуками растекалось кругами. — Готов стать новым Императором? Се Лянь исступлённо моргнул, прошептал: — В каком смысле? Это… — Ты видел вознесение своего божества и его падение. Видел сокровище на пике экстаза и жнеца, залитого кровью других богов. Умин, ты осознаёшь ошибки Сяньлэ? — Да… — Ты принимаешь его таким, какой он есть? Безумного и испорченного. Жестокого и бессердечного. — Да. — Тогда займи его место. Се Лянь вздрогнул, смотря на него испуганной, затравленной птицей в клетке. Он не мог шелохнуться, не знал, что сказать. … Умин не посмел поднять меч. Даже не подумал, если по правде. Он принимал бога со всеми пороками и верил, что внутри него бьётся израненное сердце. Пусть его и не было видно меж рёбер распахнутой грудной клетки, он ощущал его беспокойные удары в кровавом вине под ногами, в душном воздухе и печальном взгляде. Он был благодарен. Теперь он сможет его защитить. — Спасибо, Владыка, — он обернулся к Безликому, но его… Не оказалось. Ни пятна белых одежд, ни ряби на водной глади. Там, где он только что находился, скользили из приоткрытых ворот рассветные лучи. Се Лянь, выпутавшийся от оков, прошептал одними губами: — Он… Развеялся. Ушёл окончательно. Безликий Бай смог найти замену, простить себя. Вышел из укрытия, сорвал маску, выбросил на стол карты, освободился.