Только один вечер

Лаванда вышла из Большого зала и застыла в нерешительности, не зная куда идти: возвращаться в гостиную Гриффиндора не хотелось категорически. Куда угодно — только бы не видеть Рона, который теперь не отходит от своей Грейнджер, ловит каждое слово — а если его взгляд падает на Лаванду, тут же отворачивается с таким видом, точно ему хочется забыть, как они после того памятного квиддичного матча почти не расставались, как подолгу гуляли после отбоя по пустым коридорам и целовались в каждом укромном уголке... Лаванда решительно свернула к Астрономической башне, надеясь побыть в одиночестве. А там, поднявшись по винтовой лестнице и переведя дыхание, подошла к перилам — головокружительная высота и манила, и пугала. Лаванда закрыла глаза. Нет, умирать вовсе не хотелось — но представлять себя лежащей в гробу, в белом платье и в цветах, и убитого горем Рона, только сейчас осознавшего свою утрату, было грустно и томительно-сладко. Услышав всхлип, Лаванда вздрогнула. Повернув голову, заметила почти сливающуюся со стеной плотную фигуру и зажгла Люмос — в глаза бросилась мантия со слизеринским гербом, мучнисто-белое лицо и пухлые щеки, по которым катились крупные, с горошину, слезы. — Булстроуд! — ахнула Лаванда. — Ты что тут делаешь? — Воздухом дышу, — язвительно ответила та, шмыгнув носом, и вытерла слезы рукавом мантии. — Ты-то что тут забыла, Браун? — Я… ничего… А ты чего ревешь? — Не твое дело, — грубо отрезала Булстроуд и развернулась, чтобы уйти. «Ну и пусть идет, — подумала Лаванда. — И пусть только попробует кому рассказать, что видела меня здесь. Корова слизеринская. Небось, из-за Нотта ревела — Парвати рассказывала, что она ему глазки строила, а он внимания не обращал…» В этот момент она, конечно, вспомнила свои сегодняшние попытки привлечь внимание Рона и его безразличие — и заплакала уже сама. А когда почувствовала чью-то руку на своем плече — не сразу поняла, что это Булстроуд, которая, оказывается, не ушла. Стоит рядом, гладит ее по спине и растерянно бормочет: — Да ты из-за Уизли, что ли? Вот уж нашла из-за кого реветь! Нищий предатель крови… и придурок к тому же, каких мало… Еще и рыжий… Ну перестань, перестань, ну, Браун… Лаванда, уже не стесняясь, плакала, уткнувшись в большую, мягкую и теплую грудь Миллисенты, а та продолжала гладить ее по спине, по голове, по плечам, и руки у нее тоже были теплыми и мягкими. — Какие красивые у тебя волосы… — вдруг прошептала Булстроуд. — Они сейчас под Луной совсем золотые… Я всегда такие хотела. — Зачем? — всхлипнув, ответила Лаванда. — У тебя тоже хорошие. Черные волосы Миллисенты действительно были хороши — густые, тяжелые. Лаванда подняла голову, чтобы посмотреть на них, но вместо этого увидела совсем близко ее глаза: большие, карие, с длинными прямыми ресницами. Миллисента уже не плакала, и у Лаванды тоже слезы высохли. Ветер улегся, вокруг царила тишина, на темном небе мерцали звезды — Лаванде вдруг почудилось, что во всем огромном замке нет никого, кроме них. Ей стало немного не по себе, и она неосознанно прижалась к Миллисенте теснее. Они стояли, почти обнявшись — это было странно, но в то же время уютно. Объятия Миллисенты совсем не походили на объятия Рона — она не душила, не прижимала так, что нечем становилось дышать, ее руки едва весомо скользили по спине, даря такое долгожданное спокойствие. Да и пахло от нее намного приятнее — мускусной пудрой и чуть-чуть — шампунем с ароматом персика. Вдруг губы Миллисенты легко коснулись щеки Лаванды, и та замерла, чуть приоткрыв рот, но не отодвинулась. А потом Миллисента поцеловала ее. Долгим, нежным поцелуем, пахнущим шоколадным печеньем. И это тоже было приятно — напоминало ощущение, испытанное, когда ее целовал Рон, но в то же время в поцелуе другой девушки не было стремительного напора, она не прикусывала нижнюю губу Лаванды и не врывалась языком в ее рот, а проникала мягко и осторожно. Миллисента целовала не робко, но в то же время не пыталась доминировать, давая Лаванде выбор, возможность отстраниться. Неизъяснимое, сладостное тепло, какое бывает, когда с мороза выпьешь горячего какао, и спокойная нега разливались по телу Лаванды. Она вздохнула с легким стоном и ответила на поцелуй, чуть крепче обняв Миллисенту и ощутив ее дрожь, которая тут же передалась ей самой. Это было уже похоже на опьянение — как от медовухи — она пьется легко, но потом ударяет в голову. Лаванда задышала чаще и несмело дотронулась рукой до груди Миллисенты — такой округлой, тяжелой и теплой, с твердыми, чувствующимися даже сквозь плотную ткань платья, сосками. — Ох… — простонала Миллисента, и ее руки обхватили грудь Лаванды. И это тоже было похоже на то, что делал Рон, но — иначе. Бережнее, нежнее. Рон был грубоват, его пальцы иногда причиняли боль, а Миллисента будто чувствовала, какие прикосновения Лаванде наиболее приятны. Рука Миллисенты уже змеей скользнула под мантию Лаванды, и Мерлин знает, что произошло бы дальше — Лаванде было так легко и хорошо, как не бывало давно — однако в этот момент послышался хриплый голос: «Что, там кто-то есть, на башне? Пойдем, дорогая, посмотрим…» — и шарканье шагов. Девушки отпрянули друг от друга. Миллисента прижала палец к губам: «Тс-с!» и легким взмахом палочки наколдовала дезиллюминационное заклинание. Обе застыли, боясь пошевелиться, прислушиваясь к неумолимо приближающимся шагам Филча и его глухому ворчанию. Внезапно где-то внизу раздался грохот. — Тьфу! Мордред побери этого Пивза! — сплюнул Филч. И снова послышались шаги — но на этот раз они удалялись. — Мерлиновы панталоны… — выдохнула Лаванда и сползла по стене на пол. Сердце колотилось как сумасшедшее, руки тряслись, на лбу выступил пот. — Повезло, — согласилась Миллисента, опускаясь рядом и переводя дух. Лаванда повернулась к ней — глаза Миллисенты влажно блестели, а губы чуть дрожали. И тут же, как внезапное Акваменти ледяной водой, как мгновенное отрезвление — нахлынуло осознание, что между ними только что происходило нечто… странное. Лаванда вспыхнула и отвела взгляд. — Наверное, нам лучше пойти к себе, — неуверенно произнесла она. — А то он ведь снова явится… Миллисента кивнула, потом выглянула на лестницу. — Вроде никого. Пошли! Крадучись и то и дело останавливаясь, чтобы прислушаться, девушки спустились с башни. Филча поблизости не было, Миссис Норрис тоже. Даже портреты уже спали — со стен время от времени доносилось похрапывание. Расстались они у поворота к башне Гриффиндора. Коротко бросив «Пока!», Лаванда торопливыми шагами устремилась к спасительной двери, охраняемой портретом Полной Дамы. — Где это вы были, юная леди? — строго спросил портрет. Лаванда снова почувствовала, как вспыхнули щеки, словно Полная Дама могла видеть их с Миллисентой, и не сразу вспомнила пароль. Потом, когда она шла по коридору в гостиную, ей пришло в голову, что наверняка Полная Дама на своем долгом веку повидала всякое, и ее ничем не удивишь. Но все-таки чувство неловкости не проходило. В гостиной Гриффиндора, несмотря на поздний час, народу было много. И Рон здесь, с Поттером и противной Грейнджер — сидят у камина, что-то увлеченно обсуждают. Сердце кольнуло привычной болью, но Лаванда не остановилась, а наоборот, постаралась быстрее пересечь комнату, чтобы скрыться в спальне девочек, пока ее кто-нибудь не заметил. К тому же она не могла сейчас смотреть Рону в глаза. «Парвати в гостиной нет — может, спит уже? Ой, хоть бы… Не хочу сейчас ни с кем разговаривать». Однако подруга не спала — сидела на своей кровати и красила ногти. Увидев Лаванду, она вскочила. — Лав, где ты была? О, Мерлин. И ничего мне не сказала! Я даже у Уизли спрашивала, он сказал, что не знает… — Он с Грейнджер и Поттером время проводит, — холодно сказала Лаванда. — А я… просто гуляла. Глаза Парвати загорелись. — Ой! А с кем? Ты мне ничего не рассказывала! Кто он? — Никто, — глухо отозвалась Лаванда, устало опустившись на кровать и уронив руки на колени. — Я одна гуляла… по коридорам. — Это совсем на тебя не похоже, — покачала головой Парвати. — Тебе так плохо? Бедная… Она подсела к Лаванде и обняла за плечи. — Пожалуйста, Парвати… — Лаванда напряглась, снова ощутив неловкость. — Я хочу лечь. Устала и голова болит. Даже умываться не пойду. — Конечно, дорогая, ложись, — Парвати поцеловала Лаванду в щеку и поднялась на ноги. — А я хотела тебе новый журнал показать. — Завтра, — нетерпеливо махнула рукой Лаванда и плотно задернула балдахин. «Мерлин… Все равно ведь не усну… — думала она, раздеваясь. — Потом еще Грейнджер придет…» Сейчас приключение на башне казалось ей чем-то далеким, случившимся не с ней. Но стоило ей лечь под одеяло, как тело вспомнило прикосновения и поцелуи, в груди и внизу живота возникло ноющее, мучительно-сладкое ощущение. Конечно, Лаванда слышала, что бывают женщины, которым для любви нужны не мужчины, а другие женщины. И среди мужчин подобные есть. Но себя Лаванда к таким людям никогда не относила, и сейчас ей казалось странным и неправильным то, что она чувствовала, когда они с Миллисентой ласкали и целовали друг друга. Пожалуй, это было даже обидно. Миллисенте нравился Нотт, которому она была не нужна, а ей — Рон… которому она тоже не нужна. «И нам остается утешаться вместе — две никому не нужные неудачницы», — при этой мысли Лаванду разобрал горький смех, и она с трудом сдержалась, чтобы не рассмеяться в голос, а потом тихо заплакала. Она не заметила, как уснула. И снился ей странный сон — она была с Роном на Астрономической башне, потом появилась Грейнджер, которая обвиняющим жестом указывала на Лаванду и говорила: «Это ты хотела его убить, потому что он был тебе не интересен!». Потом башня сменилась поляной возле хижины Хагрида, там паслись оранжевые гиппогрифы, и на спине одного из них сидела Миллисента. Потом был Хогвартс-экспресс, Лаванда была в купе с профессором Трелони, которая гадала на картах. Она сказала: «Бедная девочка, ведь твоего кролика съел оборотень». После этого Лаванда проснулась. — Дурацкий сон… — пробормотала она, чувствуя, что нисколько не выспалась, руки и ноги будто налиты свинцовой тяжестью, и шея болит — может быть, продуло вчера на башне? К дверям Большого зала Лаванда подошла одновременно с Пэнси Паркинсон и Миллисентой. На мгновение ощутив, что кровь прилила к щекам, она сдержанно, стараясь не встречаться с ними глазами, кивнула обеим и прошла за стол Гриффиндора. «Интересно, что об этом думает Булстроуд?» — впервые задалась она вопросом и оглянулась на слизеринский стол. Миллисента с аппетитом ела яичницу и вроде бы не казалась несчастной. А поймав взгляд Лаванды, едва заметно улыбнулась ей — так, будто у них есть общая тайна. Тот вечер больше не повторился, с Булстроуд Лаванда больше не сталкивалась во внеурочное время. На Астрономическую башню она не ходила, по коридорам одна не шаталась, а подойти и просто поговорить, хотя бы поздороваться — было немыслимо. Война за пределами школы набирала обороты, вражда между Гриффиндором и Слизерином нарастала — а в начале лета был убит директор Дамблдор. На седьмом курсе же и вовсе было бы странно думать о таких глупостях, как поцелуи на Астрономической башне после отбоя — хоть с Булстроуд, хоть с кем другим… Рон, как шептались на Гриффиндоре, где-то скитался вместе с Поттером и Грейнджер — а больше ничего никто не знал. «Кто знает, увидимся ли мы еще когда-нибудь?» — думала Лаванда. Иногда ее накрывала ревность оттого, что он с Грейнджер, но она тут же спохватывалась: «Хоть бы жив был!» Представить Рона мертвым она не могла. Когда был воссоздан Отряд Дамблдора, Лаванда не осталась в стороне. Однажды вечером они с Симусом Финниганом наносили на стену несмываемой краской надпись: «Гарри Поттер — наша надежда!». Оставалось немного, Симус уже заканчивал восклицательный знак, когда Лаванда оглянулась — и замерла. В другом конце коридора стояла Миллисента Булстроуд и смотрела на них. — Бежим! — она дернула за рукав Симуса. — Нас увидели! Они бежали так, что сверкали пятки, и только у портрета Полной Дамы перевели дух. — Булстроуд наверняка донесет… — тяжело дыша, сказал Симус. Лаванда тоже была уверена, что наказания им не миновать. Проведя ночь почти без сна, утром с тяжелым сердцем она шла в Большой зал. Но все было как всегда — Кэрроу сидели на своих местах и о чем-то переговаривались между собой, Снейп молча пил кофе и читал газету. Никто не смотрел больше чем обычно на гриффиндорский стол, никто не обратил особого внимания на Лаванду и Симуса. Обернувшись на слизеринцев, Лаванда поймала взгляд Миллисенты, устремленный на нее в упор, как будто та хотела что-то ей сказать. Лаванда почувствовала, как по телу прошла теплая волна, совсем как тогда, на башне, в тот вечер… Их единственный вечер. Губы против воли дрогнули в легкой улыбке. «Спасибо», — сказала она беззвучно. Все перевернулось в одночасье. Гарри Поттер явился в Хогвартс — живой и невредимый, вместе с Роном и Гермионой Грейнджер. Тут же, как будто только этого и ждали, в Выручай-комнату начали прибывать люди из Ордена Феникса. Замок готовился к решающей битве. Для Лаванды не было вопроса — оставаться ли? Разумеется, она тоже собиралась защищать школу, она ведь в Отряде Дамблдора. Она будет сражаться вместе со своими друзьями — и вместе с Роном. Она стояла среди других гриффиндорцев, ожидая распоряжений Кингсли Шеклболта, рядом с Парвати и ее сестрой Падмой, когда, бросив взгляд на покидающих Большой зал слизеринцев, встретилась с глазами Миллисенты, которая то и дело оборачивалась — ее толкали, она этого не замечала. А ее глаза будто звали, кричали отчаянно: «Идем со мной! Спасайся!» Лаванда едва заметно качнула головой — нет, она не уйдет. Она не должна и не может уйти. Но пока Миллисента окончательно не скрылась из вида, Лаванда смотрела ей вслед. Она хотела верить, что сделала правильный выбор.