the step

Вчера, скорее всего, был вторник. Это не имеет значения — по крайней мере, не превосходит по важности прошедшую неделю, а на самом то деле — каждый день до отвращения похож на предыдущий. Питер, закрывая глаза, вскрывает себе глотку затупившимся лезвием, которое валяется на дне кармана, смешавшись с остальным мусором. Проблема в том, что ему совершенно не к чему стремиться. Вся катастрофа в том, что Питеру — 28 лет. Он заливает тоску алкоголем, только вот она поселилась не в желудке, а где-то в грудной клетке — хорошо бы, если в легких — но ведь травкой от нее тоже не избавиться. От этого тошно и противно, — скорее от самого себя — но это пройдет, главное, вовремя заставить себя забыться. В этом он, можно сказать, профессионал. Наверное, в его возрасте необходимо задуматься о карьере, о семье, в конце-то концов, но Питер остается верен своим невзначай брошенным словам, неожиданно ставшими смыслом нелепой, жалкой жизни. Он — останется вечным ребенком. Он — птенец, только что выпорхнувший из гнезда. Он — гроза пиратов, бороздящих просторы выдуманного моря на несуществующем острове. Питер вспоминает, как все было на самом деле. Вернее, забивает косяк и ждет, пока нахлынут образы из прошлого. Его Неверлэнд — горящий неоновыми вывесками парк развлечений, откуда их — компанию подростков, отчаянно прожигавших молодость, раз за разом выгоняли пираты — строгие охранники со скучными лицами. Пожалуй, они были порядочными семьянинами. Или, по крайней мере, чуть лучше этих потерянных мальчиков, хотя и стали совсем взрослыми и унылыми. И уж, конечно, — куда на острове без волшебной пыльцы? Ее обычно доставал Феликс. Длинные спутанные волосы, шрам на подбородке, подозрительный взгляд. Два чикета с порошком в заднем кармане. — Достал? — Конечно, Пэн. Полетаем. Летали каждый день. К утру, как полагается, возвращались в мир взрослых. Приходили в себя на пыльных обочинах, спотыкались взглядом о спешащих куда-то людей, поднимали глаза к небу — в надежде увидеть втору звезду справа. А дальше — до самого утра. И так по кругу. Питеру осточертело узнавать каждый день, что кто-то из его мальчишек умер. Что они — больше не мальчишки. Тем, кто протянул дольше семнадцати лет, едва ли повезло. В этом была вся их философия, в общем-то — никогда не становись взрослым. Попросту сдохни как можно раньше. Успей накачаться дозой, несовместимой с жизнью, до того, как тебя поздравят с совершеннолетием. Особенно часто он вспоминает Динь. Всегда веселая фея, готова на все приключения, а в сумочке, как водится, — волшебная пыльца. Все дело в том, что она откинулась, передознувшись таблетками. Напоследок шептала — «Останься со мной, если веришь в фей. Скажи это, произнеси вслух, и тогда мне станет лучше, клянусь.» Он до последнего молчал. Питер думал тогда о Венди. Смешно это все до ужаса. Он тушит косяк об внутреннюю сторону локтя. Вздыхает с облегчением. Роется в кармане, задевает пальцем лезвие, кривится. Достает таблетки. Не считая — закидывает в рот и запивает дешевым виски. Питер стоит на краю крыши и отсчитывает минуты до того, как на небе появятся первые звезды. Дело в том, что он давно вырос, хоть и не хотел этого. Питер впервые за последние одиннадцать лет улыбается и делает шаг вперед.