Be3Al2Si6O18

      

Словно темную воду, я пью помутившийся воздух.

Время вспахано плугом, и роза землею была.

О. Э. Мандельштам, 1920

27 привычных ступеней до верхней башенной спальни звучат как позывные броски куда-то в бездну. После каждого шага Кэйе хочется остановиться и прислушаться, не прилетит ли из густой оставляемой за спиной темноты ответа. Он привык подавлять это желание, напоминая себе о том, что сейчас он не на работе, он не спускается в подземелье, наполненное магами бездны, где нужно постоянно быть начеку, выцепляя из водяной капели со сталактитов каждый подозрительный звук, он просто идет домой. Где он в безопасности. В полной. И в полном одиночестве. Что, в принципе, одно и то же. Окно перед уходом утром он, разумеется, оставил распахнутым настежь, и комната встречает его промерзшим зыбким воздухом. Кэйе, разумеется, наплевать: он закрывает окно машинально, не глядя на неуклюже не попадающие друг на друга створки ставень. Так же рассеянно и безразлично он ставит на стол мутную бутылку вина. На рабочих бумагах, все еще не заверенных подписью магистра, остается влажный округлый след от донышка. Чуть меньше врожденной ловкости и мышечной памяти — и Кэйя промазал бы мимо столешницы. Стянув с себя верхнюю одежду и бросив ее на каменный пол, капитан раскидывает руки и падает спиной на незаправленную кровать, холодную, как могильный камень. — Вам нравятся цветы, сэр Кэйя? Миленькая маленькая цветочница Донна смотрит на него снизу вверх. Рыцарь ухмыляется, едва глядя на выставленные вдоль прилавка горшки. — Не каллы, конечно, да и не то, что ваша улыбка, но вполне прилично. Донна проворно упаковывает в бумагу какой-то заказ. — Знаете, — продолжает Донна, обращаясь то ли к офицеру перед ней, то ли сама к себе, — давеча мастер Дилюк проходил тут мимо по делам, и знаете, что он мне сказал?.. не напоминай мне этого имени не напоминай не произноси его до конца заткнись заткнисьзаткнись -…а я ему и говорю, неужели же, мастер Дилюк… не напоминай мне не напоминай я и сам справляюсь с этим прекрасно каждую ночь каждую секунду холодного пьяного одиночества -…и представляете, сэр Кэйя… я не знаю от чего я прячусь от людей которых не знаю я, но которые неизменно знают меня от веселья звуков и смеха несущихся из распахнутых дверей таверен и магазинов или от солнца которое… -…сэр Кэйя? от солнца которое существует только для того чтобы высвечивать рыжим ляписом твои тонкие ресницы только чтобы играть последними лучами запускать их как руки умирающего в твои алые волосы которые горят ярче неба от огня которых хочется зажмуриться и который страшно поцеловать страшно обжечься страшно страшнострашно Кэйя смеется, чуть-чуть обнажая ровный зубной ряд. -Простите, я думал о работе. Флористка озадаченно смотрит на него. Ей вдруг показалось, что обворожительно-идеальная улыбка капитана, в принципе для него характерная, больше похожа на резкую судорогу. Впрочем, так, наверное, упало из-за стены закатное солнце. Я ничего не любил так сильно, как возможность вечером спрятаться с тобой на заднем дворе винокурни и молча сидеть рядом, смотреть вдаль или рассказывать что-то, на что мне собственно было наплевать. О рыбной ловле, о сплетнях на кухне, о каком-нибудь смешном происшествии с новым подмастерьем. Ты никогда не смотрел прямо на меня, когда я что-то говорил, только перед собой, сосредоточенно и строго, иногда с блуждающей трогательно-детской улыбкой. Если и оглядывался на меня, то только скользящим по краю быстрым взглядом. Когда история оказывалась особо удачной, ты смеялся негромко и упоенно, звуки твоего смеха рассыпались, дробились, стукались о дерево крыльца или камень дорожки, словно золотые монеты, выбрасываемые щедрой рукой монарха в толпу. Даже хотелось лихорадочно броситься эти монеты поднимать и рассовывать по карманам, но я терялся, я чувствовал в груди приятную екающую пустоту и забывал о предмете разговора и о том, что мне нужно хоть иногда отводить глаза от твоего фарфорово-драгоценного, сияющего в водопаде солнечного света лица. Только потом догадывался рассмеяться в ответ. Бумаги с отчетами о проделанной и предстоящей работе заполняли все пространство спальни, иногда падая со стола, находясь под кроватью, под порогом и на подоконнике. Иногда Кэйя обнаруживал, что спит на хрустящем помятом отчете, который накануне искала Джинн, а он, стоя перед ней, абсолютно искренне божился, что отчета никогда не существовало в природе, а если он и был сотворен, то в его руках не бывал никогда и, вероятно, теперь утерян бесследно и бесповоротно. Сейчас, поднявшись с кровати, он сам смел кучу бумаг со стола резким жестом. Белый шелестящий дождь ударился о камни пола, отчеты потрепетали немного и затихли, как убитые белые утки. Кэйя наливает вино в услужливо нашедшийся на том же столе бокал неторопливым, мастерским жестом и отпивает столь же неторопливо. Так обращается с горячительными ценитель, эксперт, знающий и свои цели, и свои возможности. Ты всегда казался старше меня, ты был спокойнее и рассудительнее, словно взрослее не в пример мне. Я был первым, кто, впечатленно распахнув рот от неподдельного ужаса, поверит в страшную историю кухарки о призраке, по ночам скачущего по домашним дымоходам, но и первым, кто жарко поклянется защитить тебя от него и предложит покараулить у входа в твою спальню с украденной с кухни сковородой вместо оружия в руках. Ты ничего не отвечал в таких случаях или отвечал что-то язвительное, сложив руки на груди, как делаешь только ты, и чуть ухмыляясь. Вино абсолютно дрянное на вкус, да еще и отвратительно теплое. Очевидная подделка, дом Рагнвиндров никогда не позволил бы себе опускаться до такого. Может быть, подпольное производство на неверно украденных рецептах. Я помню, как твой отец впервые показал мне винные погреба и сады, вкратце рассказывая о принципах производства и торговли. Напоследок он спросил, запомнил ли я хоть что-то и было ли мне интересно слушать. Я, наглый пиздюк, сказал ему, что да, и он засмеялся и потрепал меня по голове. Большой и теплой ладонью. Такой же теплой, как всегда были у тебя. Когда на дне бутылки остаются два-три последних глотка, мало похожих на вино и по вкусу скорее напоминающие вымоченный в моче хиличурлов жмых, Кэйя запрокидывает голову, смотрит в окно и вслух смеется. Смех похож на рычание, переходящее в конвульсионный скулеж загнанного зверя. Победить тебя в какой-нибудь игре вроде «завали и сядь сверху пока противник не устанет трепыхаться» было очень почетно и приятно. Ты был и сильнее, и техника боя у тебя была лучше, отточенней, выдержанней. Никакой спешки, никаких лишних движений, каждое действие ты продумываешь за три хода и контролируешь себя превосходно. Я научился этому не без усилий. И все же выигрывать иногда было приятно. Убедить самого себя в том, что ты не поддавался — еще в два раза почетнее и приятней. -Я не поддавался. -Ты поддался, поддался, поддался… -Отстань. Не поддавался. Ты смотришь исподлобья, куда-то мимо меня, над моим правым ухом. Кажется, что смотришь безразлично, но я уверен, что знаю, что это не так. -Врешь!!! Люки… -Эй. Ты резко поворачиваешься и улыбаешься. -Кто последний до винокурни, тот идет клянчить на кухне наживки на окуня! Мы оба знаем, что ты поддавался, Люки. Мы оба знаем, что поддавался. Бутылка разбивается звонко, отбитое горлышко еще и отскакивает от стены куда-то в угол. На полу появляется узор из стекляшек, немного похожих на прихотливую изморозь. Ты тяжело дышишь, лежа в траве, сухой и душистой, чуть-чуть отдающей чем-то медовым. Твои волосы огненными вспышками разметались между переломанных травинок. Ты поддался, и я прижимаю твои руки и дергающиеся ноги к земле. Ты замираешь. Я давлю на твои запястья так сильно, что тебе наверняка больно. Ты долго-долго смотришь на меня, а потом улыбаешься. -Ты победил, Кэйя. Желание рассмеяться снова царапает горло, заставляет сдерживаться, напрягаться, душить что-то в глубине собственной гортани. Кэйя подходит к низкому подоконнику, открывает окно и опирается на него. Стекло от запущенной в стену бутылки попало и сюда, несколько мелких осколков впивается в ладони, и Кэйя, повернув их к себе, усмехается, нервно кусает губы, удерживаясь от порыва прижать руки к лицу, расцарапав его краеугольными стекляшками до крови. От травы ты отряхиваешься аккуратно, тщательно проводя ладонью по манжетам. -Пойдем в дом. Завтра вставать рано, я хотел уже идти спать. Я уже говорил о том, что солнце делает с твоим лицом, во что ангелическое, божественное, нерукотворно-прекрасное оно его превращает. -Можно я пойду с тобой, пока ты будешь собираться? Ты вместо ответа, разумеется, строишь ухмылку, от которой расплавленное золото закатных теней на твоих щеках искрится и расплескививается. -Люки, пожалуйста. пожалуйста позволь мне пойти с тобой не оставляй меня позволь мне тащиться за тобой собакой с перебитыми ногами позволь мне спать рядом с твоей постелью позволь мне позволь мне не отходить от тебя позволь мне вылизать твои руки шершавым языком вместо благодарности вместо ответа позволь мне Ты отбрасываешь растрепавшиеся пряди с лица. Я едва удерживаюсь, чтобы не жмуриться от чувства твоего всепоглощающего совершенства. -Нет, Кэйя. Тебе тоже нужно на тренировку завтра. А так просидим всю ночь и не выспимся. Сам подумай. прошу тебя умоляю не отталкивай меня не отбрасывай не улыбайся мне так не смотри на меня так не отказывайся от меня не уходи не отбирай у меня твои руки оставь их мне оставь мне теплые мягкие пальцы ласкающие целующие самые драгоценные теплые как первые апрельские лучи как искры от очага в гостевой комнате горячие и сладкие как топленое молоко чудотворные в точности как ладони Мидаса слышишь меня стой не вздумай уходить от меня бросать меня ты слышишь Кэйя прижимается спиной к неровной кладке стены около окна и съезжает по ней задом, садясь на пол, вытянув ноги в форменных черных сапогах вперед. Рубашка, кажется, едва выдерживает скольжение по камню и чуть не рвется где-то под лопаткой. Руки прижаты к лицу, но щеки не царапаются, стекло только сильнее загоняется под кожу ладоней. Из горла наконец вырывается всхлип, предваряющий давящиеся рыдания. Звуки такие, словно собака вгрызлась в отнимаемую у нее кость и не может отпустить, точно уверенная, что без нее она погибнет. Однажды я действительно провел ночь у порога твоей комнаты с украденной сковородкой в руках. Именно после какого-то страшного рассказа кухарки. Не помню, кто именно нашел меня, спящего головой на сковороде, утром, но помню, как ты весь оставшийся день смеялся над тем, что я трус в отношении призраков, и еще над отпечатком от сковородки на моей щеке, в который ты весело в шутку тыкал указательным пальцем твоей теплой руки. позволь мне еще раз еще один-единственный последний раз провести под твоей спальней ночь не видя но зная как ты спокойно спишь и как ничего не тревожит тебя позволь мне охранять твой сон отгонять каждого от твоей постели рычать на каждого кто осмелится приблизиться позволь мне позволь мне позволь мне Сжатый кулак с размаху опускается на камень и костяшки мгновенно разбиваются, на штаны и пол начинает сочиться кровь. позволь мне приползти к тебе на коленях на животе цепляясь пальцами за дорогу позволь мне молить о прощении целовать край твоего сюртука припадать губами к твоим ботинкам целовать их и влагой языка смыть грех моей лжи тебе пожалуйста молю тебя позволь мне умереть в пыли у твоих ног пряча взгляд и не произнося ни слова кроме как прости меня прости меня прости меня позволь мне зубами вцепиться в тебя позволь мне позволь мне позволь Он вспоминает о том, как в первое время после ухода с винокурни (после той ночи) он не мог освоиться в отрыве от дома, от единственного дома, который он знал. Действующим способом успокоиться какое-то (достаточно долгое) время было пойти к поместью после полуночи, когда ключница уже закрывала дом, ненужные ночью работники расходились, а нужные ложились спать в комнатах в последних этажах. Поймав этот момент, Кэйя осторожно, воровато приближался к дому со стороны Спрингвейла, чтобы можно было затеряться в посадках виноградных кустов. Кусты высажены очень ровно, с идеальным соблюдением интервала. Крепус Рагнвиндр всегда лично следил за этим, Кэйя не удивился бы, если бы он отслеживал судьбу каждого кустика и просил бы докладывать о каждой сломавшейся веточке. К своему делу хозяин «Рассвета» всегда подходил основательно и ответственно. Собственно, Кэйя уверен, что и Дилюк в этом отношении станет таким же. Уже стал. Несмотря на частую строгость к себе и привычку к бытовой дисциплине, Дилюк никак не мог вытравить из себя обыкновение засиживаться допоздна над книгами или, впоследствии, деловыми бумагами. Поэтому часто он ложился последним в поместье, и его окно светилось дольше всех, желтым квадратиком резко выделяясь на фоне темной рельефной громады винокурни. Именно на нем Кэйя сосредотачивал внимание, когда все прочие окошки спален слуг по очереди гасли. Подходить слишком близко было опасно, во дворе все просматривается из высокого дилюкового окна, да отчасти это и унизительно: пробираться как беглый преступник, оглядываясь на каждый шорох. Ну да, как будто он уже не пробирается. Ебаный лицемер. И несмотря на то что приходилось оставаться на внушительной дистанции, Кэйе казалось, что он видит, хотя, наверное, наполовину представляет, как Дилюк низко склоняется над столом, подвернув под себя одну ногу, и что-то пишет, от усердия разве что не высовывая кончик языка. Слюнит палец (еще одна невытравимая вредная привычка), чтобы перевернуть страничку древнего фолианта или бухгалтерского журнала, подпирает голову рукой, смотрит из-под ресниц скучающе, как будто чуть-чуть надуто. Наконец очень мило зевает во весь рот, потягивается в разные стороны, и, оставив бумаги лежать разложенными, тушит лампу и единым выдохом задувает все многочисленные свечи из мягкого пчелиного воска, оплывшие почти до состояния огарков. Залезает под овечье одеяло, такое тяжелое, что руки устают его поднимать, чтобы свернуться там клубочком и уткнуться носом в ладонь. За ночь длинные волосы рассыплются по подушке, клубочек распадется, но Люки останется самым милым существом на планете. Нет, серьезно, когда он делается вот таким беззащитным, это так мило, что Кэйе плакать хочется. один взгляд в твои сверкающие огненные непрощающие глаза молю тебя всего один всего одно прикосновение твоей руки почти горячей по ощущениям как никогда не остывающие вулканы Венеры и я буду готов умереть сразу после этого Ну нет, слушай, серьезно. Знаешь, какой опасности приходится иногда подвергаться на миссиях в подземельях, или на границах с Ли Юэ, или в горах? Особенно на ебаном Драконьем хребте, где я в прошлый раз потерял больше половины отряда? А ведь я действительно могу умереть, Люки. Пока ты спишь в своей постели. Или натираешь бокалы в таверне, потому что не доверяешь Чарльзу. Не то чтобы я как-то особенно ценил свою жизнь или придавал ей какое-то прямо из ряда вон выходящее значение. Нет, конечно. Но все-таки умереть вот так, непрощенным, было бы жалко. Было бы до смешного низко и отвратительно захлебываться кровью и грязью, сознавая, что последнее, что ты мне когда-либо говорил, это «убирайся, пока еще ходить можешь», когда я напился в «Доле ангелов» и под самое закрытие начал дебоширить. Ты стоял за барной стойкой и смотрел на меня с убийственным равнодушием и, может быть, чуть-чуть с отвращением. Господи, хоть бы в том взгляде было хоть немного отвращения! Любое отвращение, даже худшее, чем к самой последней помойной крысе, будет лучше твоего безразличия. Кэйя сидит на полу среди следов крови и осколков бутылочного стекла, в полутьме похожего на черный иней, словно в центре пентаграммы для вызова какой-нибудь нечисти, положив локти на колени и опустив на них голову, и улыбается. Губы дрожат, от чего улыбка кривится и перестает быть похожей на улыбку, но это не особенно меняет сути дела. Нет, я готов перенести даже твое безразличие. Сколько угодно безразличных взглядов, пожалуйста. Я привык. Дополнительная пустота, словно я вовсе не существую, словно я часть интерьера таверны вроде деревянного изразца? Прошу вас, господин Рагнвиндр, пожалуйста. Сделайте одолжение. Но никогда, никогда, какая бы хуйня не случилась, не смотри на меня так, как посмотрел в последний момент в ту самую ночь. Время близится к пяти утра, и совсем скоро над Мондштадтом начнет светать. Кэйя втайне ждет этого, хотя и не следит за временем. Впрочем, это и не нужно — он привык в целом не замечать время в подобные ночи. А ты помнишь другое, Люки, помнишь, как смотрел на меня в другие, лучшие моменты? Когда, заканчивая удачную боевую тренировку, поворачивался ко мне, исполненный полудетского ликования, и, перед тем как счастливо рассмеяться, кричал: -Видел, как я его, Кэйя, ты видел? Как когда немного позже, через несколько скоротечных счастливых лет ты собирался на светские рауты с партнерами твоего отца, и я за пару минут до выхода помогал тебе со всякой ерундой вроде застегнуть манжеты, завязать галстук или закрепить в петлице какую-нибудь ебанутую бутоньерку или свежевыдранную сесилию. Ты, идиот, почему-то ненавидел завязывать галстуки, делал это долго и неумело, краснел и пыхтел перед зеркалом, и в итоге все равно получалось криво. Дилюк вертится перед зеркалом, пытаясь увидеть фалды фрака сзади. -Ну как? — спрашивает с легкой обеспокоенностью в голосе. Кэйя, подготовка которого к званому ужину ограничилась тем, что он надел свежую рубашку и расстегнул ее на груди, стоит в дверном проеме, скрестив руки на груди и опираясь ботинком о косяк. -Неподражаемо, Люки. Все дамы и старые хрычи раута твои. Дилюк нетерпеливо фыркает в ответ и приглаживает волосы. Абсолютно бесполезный жест — алые волны пушисто поднимаются обратно. Юноша берет с подзеркальника галстук и одной рукой неловко поднимает до скрежета накрахмаленный воротничок. Кэйя театрально медлительной походочкой приближается к брату и достает из маленькой вазочки на туалетном столике розу. -Ну вы тут прямо как кисейная барышня, господин Рагнвиндр, в окружении лилий да чайных роз. -Заткнись, Кэйя. Помог бы лучше, — борьба с галстуком переходит в фазу, в которой победа галстука становится очевидной, и Дилюк продолжает сражаться тяжело дыша только для приличия, чтобы не потерять лицо. Кэйя со вздохом берет розу в зубы, что достаточно затруднительно с учетом почти под бутон отрезанного стебля, и подходит к страдающему Дилюку. -Ну, Люки, как всегда и как обычно…вот смотри, берем снизу… Из-за розы речь Кэйи невнятна и звучит примерно как «жасофываем сюда…». Его пальцы почти профессионально управляются с тонкими галстучными лентами, и через несколько мгновений он уже похлопывает Дилюка по идеально оформленной в бело-красных тонах груди сюртука. Выплевывает розу на пол и опускает воротник поверх галстука, бережно проводя руками по бокам дилюковой шеи. -Не красней, еблан. ты всегда был как Зевс как сияющий волшебный нереальный бог и я не понимаю как люди могли смотреть на тебя и не умирать от твоего божественного великолепия как могли они как осмеливались смотреть Если бы у меня что-то было, я бы отдал это за то, чтобы еще раз пережить абсолютно любой день из того прекрасного детско-юношеского времени. Просто от первой секунды до последней повторить, воспроизвести, просто прожить заново. если хоть куда-то хоть на какую-то бумагу или пластинку записан твой голос, твоя улыбка, более драгоценная, чем все, за чем когда-либо охотились похитители сокровищ, записан ты того прекрасного, сияющего, гелиодорового образца золотого юноши, счастливого и прекрасного в этом счастье настолько, что с тобой не сравнится ни одна пошлая блеклая мелочь называемая красотой… Облака над городом слегка подсвечиваются снизу белым, который чуть-чуть позже перейдет в фиолетовый, затем в зефирно-легкий розоватый, заливающий нежным светом всю благоухающую зеленым Долину ветров и каменные улочки Монда. Киоскерша Бланш, сонно позевывая, откроет ставни своего гастрономического, а кузнец Вагнер выгонит на прохладную до легкого парка изо рта улицу очередного подмастерье таскать дрова и разогревать кузницу. позволь мне один раз один-единственный раз провести ладонью по твоей щеке как я раньше делал после того как завяжу тебе галстук или поправлю прическу позволь мне посмотреть на тебя и увидеть что-нибудь кроме безучастности и упасите Архонты прожигающей заставляющей плоть облезать с обнажающихся костей ненависти позволь мне добиться твоего прощения выгрызть его из тебя Сменится караул у центральных и боковых городских ворот, ночные стражники отправятся спать, а новые, едва выдернутые из постелей, небрежно обопрутся на мечи и начнут травить бородатые шутки про Миллелита, рыцаря Фавониус и странного хиличурла. прости меня прости меня умоляю что хочешь делай со мной в наказание если хочешь ударь меня исцелованной ногой в зубы и я засмеюсь в рукав я отхаркну кровью и зубами в сторону чтобы не испачкать землю на которую ты в следующую секунду ступишь Проснется полуслепая, но ясно слышащая старушка-ключница, живущая в первом этаже башенки Кэйи, которая каждую ночь, особенно в дни отгулов господина офицера, опасалась выходить из своих комнаток, через гулкие лестницы и коридор слыша, как в своей спальне он беснуется, бьет посуду, которую потом девает непонятно куда, и иногда издает какие-то прямо-таки получеловеческие звуки. Старушка ничего не спрашивает, не удивляется и не возмущается — не в ее годы заниматься ковырянием в чужом белье. сколько раз я представлял себе твой приход сюда, звук твоих шагов на лестнице, твой разговор со старухой с первого, неразборчиво слышимый отсюда… Маленький Дилюк сидит, нахохлившись, в одеяле на своей кровати, заранее прогретой большой грелкой. Он только что принимал ванну, его щеки краснятся, а расчесанные служанкой волосы едва начинают высыхать и оттого пушатся еще сильнее обычного. Он смотрит на Кэйю, тоже уже одетого в пижамку и стоящего в дверях. Кэйя растет удивительно быстро, пижама уже коротковата ему и в рукавах и в штанинах. Впрочем, и Дилюк от него не отстает. -Ну чего ты, — чуть насмешливо начинает Кэйя, — надулся как индюшка с псарни. Дилюк чем-то то ли разозлен, то ли смущен, но не хочет этого показывать и молчит. Кэйя сменяет тон на другой, помягче. -Ладно, я пошел. Будут сниться кошмары — не бойся. …твое дыхание, чуть-чуть сбитое, потому что ты торопишься, а ступеньки высокие и местами даже неодинаково высокие, наконец скрип дверной ручки под твоей ладонью… Крылья ветряных мельниц подсвечиваются сзади расплавленным золотом утреннего солнца. Пелена света начинает быстро ползти по городу, заставляя спящих с незакрытыми ставнями досадливо жмуриться сквозь сон. …сколько раз думал, каково это будет — увидеть открывающуюся дверь, и за ней… Солнце докатывается и до квартала Кэйи, забираясь лучами в спальню в верхнем этаже в первую очередь. …тебя… В пароксизме необъяснимой надежды Кэйя вскидывает голову по направлению к двери, словно действительно слыша с лестницы стук ботинок. дай мне влюбленно ослепнуть от твоей улыбки