verliebtheit

Есть люди, на которых равняться хочется. Они в школьных спектаклях главные роли играли, им первым красный галстук повязывали. Правильные, смелые, самые лучшие. Вот Игорь как раз из таких. Дима на Игоря смотрит с восторгом щенячьим, оглушенный своей влюбленностью. Влюблённость звонкая, бурная, как весенняя речка, а у Димы так много бед — конец ква́ртала и аллергия на холод. Дима заматывает шарф под подбородок, протирает очки о рубашку; он неловкий, смущённый мальчик из очень культурной семьи. Для Димы Игорь — катастрофа, пожар. Есенинское неспокойное пламя, синее с пеплом: глаза Игоря. Противиться невозможно, бесконтрольность и грубое очарование; Дима пойман, хотя его не ловили. У Игоря есть смелость и идеалы, у Димы в сердце есть Игорь, но это глупость, конечно, сердце — сшитый в насос мышечный мешочек, в нём только кровь и клапаны. Любовь — химия, сборка-распад гормонов. Дима краснеет, Дима бледнеет, Дима заикается. Совсем караул, когда Игорь волосы ерошит или хлопает по плечу, — Дима сгорает фениксом, подрагивающими руками очки снимает, трёт переносицу; боже. Это так по-школьному, по-злому смешно: дружить со своей влюблённостью. Дима и рад бы что-то как-то, да вот только как и что — непонятно. Не сказали, не прояснили, не дали инструкций, а без инструкций страшно трогать: ну как поломается? Дима слишком робкий, Игорь слишком хороший, и нет ни единого оправдания, чтобы рисковать всем. Всем — ничем, на самом деле. Это только кажется, что есть что-то. Голову на руки уронить, представить: взаимность. Представить: целуют. Представить… Представить и сгореть со стыда. Игорь улыбается Диме. Дима опускает глаза и улыбается мокрухе на мониторе. Дима знает, что у него милые ресницы, трогательные острые коленки и он вообще прелесть, вот только Игорь смотрит на Диму и не видит ничего, вернее, видит коллегу. Очки, корочка, погоны. На этом всё. На этом клеймо, на этом тупик: не спасёт ни покусывание губ, ни очаровательные ямочки на щеках. (Игорь Гром — персональный провал Димы Дубина.) Может, к лучшему. Если начинать карьеру следователя с глухаря — плохая примета, то начинать карьеру следователя с увлечённости напарником — жалкое зрелище. Дима стоит под серым октябрьским дождём и, щурясь на знакомые окна, никак не может подойти к домофону. Набрать, сказать: привет, я проходил мимо, решил зайти, друзья же так поступают, верно? Просто посидеть на диване, ничего такого. Но Диме сложно. Дима слабак и дурак, Дима разглядывает некогда белые носы кед и всё никак не решится. (Не сегодня, нет, ни в коем случае. Сегодня никак. В следующий раз. Наверное.) Под дождь хорошо спится, но Диме спать некогда: он под одеялом сочиняет себе счастье. Игорь после ночёвки оставляет футболку и Дима, как малолетняя фанатка, в неё кутается. (Изначально футболка Димина, но Дима меньше на полтора размера.) Питером поцелованный, оглушённый весной, Дима бродит по Лиговскому — Лиговский обнимает сквозняком. Город пока ещё чужой, романтичный в огнях от Новой Голландии до Авроры, холодный и огромный; восторг бликует по стёклам очков. Дима в метро зачитывается Генри в мягкой обложке, уезжает на конечную красной ветки, зачем-то выходит и спотыкается об урбанизм: окраины Питера выглядят, как родной город. (От Черского до Хосты, по обе стороны рельс 062М, где ни сойди, а спальные районы везде одинаковые.) Дима бродит по проспекту Ветеранов, потом возвращается на съёмную двушку пешком: как-то забыл про время, метро закрылось. На работу Дима выходит слегка помятый и не выспавшийся. Игорь откапывает его из-под горы отчётов и пластиковых стаканчиков, спрашивает: «не заболел, случаем?» — у Димы в груди ёкает: заметил, надо же. Очень хочется клишировано ответить, мол, заболел, тобой. Но Дима мотает головой, улыбается: всё хорошо. С чего будет плохо? Плохо в Питере не бывает. В Питере белые ночи, Земфира в переходах, Игорь, — один к одному, чтоб прекрасно. Дима по тёмным парадным носит своё нежное чувство, прячет под пальто: бережёт. Что делать со всей этой сладкой болью, Дима пока не придумал: душить обидно, показывать страшно. Сестре Дима рассказывает с какой-то внутренней гордостью, смущённо тиская оправу очков. С Верой делиться можно, Верка всегда своя была и будет, сестра, как-никак. Верка вздыхает, ладошки накрывает своими. Жалеет. Дима от её жалости отмахивается: дура Верка, не понимает, что от безответной любви не всегда больно. (Иначе откуда такая лёгкость? Не с тоски же.) Дима признаваться не собирается никогда и — признаётся. Случайно выходит, по-глупому. Дима немного пьян, он пишет неискреннее признание бывшей, промахивается, сначала не замечает, потом замечает, но дело сделано, врать не хочется. (Ладно, может, Дима очень пьян.) Он пишет Игорю всё. Взахлёб, без запятых, вместо точек начиная новые сообщения. Утром будет очень стыдно, но это утром, а сейчас очень надо рассказать. Дима заканчивает поток сообщений на выдохе, удаляет переписку, ложится в постель. Он засыпает, прекрасно зная, что будет дальше. Игорь не пошлёт прямо, немного неудачно подберёт слова, оправдается, несмешно отшутится, надавит на дружбу, — Игорь такой хороший, но такой предсказуемый. Диме, в общем-то, не нужно от Игоря другого ответа. Диме достаточно того, чтоб Игорь просто знал. Просыпается Дима от стука в дверь. Кто-то ломится настолько настойчиво, что нет ни малейшего желания открывать: с хорошими новостями так в гости не ходят. На пороге Игорь. Игорь взвинчен, куртка нараспашку — красиво, по-киношному, а Дима в лёгком ступоре и мёрзнет, потому что забыл окно на ночь закрыть. Трёт глаза, приглашает: входи. Игорь с порога загоняет в угол, начинает допрос с вопроса, почему Дима не отвечал. Дима неуверенно врёт, что телефон сел. Игорь заводит пластинку про вчерашнее, Диме предсказуемо хочется закрыть лицо руками и сползти по стенке; господи, какой же позор. Какой кошмар, от поражения не оправиться. Дима мямлит что-то неуверенно-жалкое, вроде «Игорь, давай не будем», потому что лучше не станет, а хуже может вполне. Игорь архетипный агрессор из методички, но бить лежачего не непререкаемое правило, поэтому Игорь отступает, скрутив пару позиций прессинга. (Спасибо, Игорь.) Диме стыдно смотреть в глаза, поэтому вдох-выдох, заглотили кислород и алга лепить оправдания. О, врать Дима умеет. По нему не скажешь, и это даёт ещё большее преимущество: Дима на визуал такой одуванчик; — невозможно не верить. Поэтому Игорь верит. Когда Дима говорит, что не романтика, просто филия, дружеская привязанность (Дима сознательно ударяет по слову «дружеская», чтоб заранее наметить точки над и), какая любовь, Игорь, просто привязываюсь к ярким людям, бывает, ты не так понял, мой ляпсус лингве, ты извини. Дима разводит руками и улыбается, сжав губы до побеления. Он по образу и подобию сплошная неловкость и несуразица, так что легенда звучит убедительно, но, кажется, где-то несостыкнулось, не хватило актёрского навыка; — всё-таки, нет. Игорь не верит. Даёт договорить, чтоб заговорить самому, и в этом весь Игорь: Игорь не слушает, Игорь, если хватает вежливости, ждёт своей очереди сказать. Игорь говорит: «чё ты как маленький?» А Дима не как, Дима и есть. Дима ниже на голову и сжимается в комок нервов, когда Игорь припирает к стенке; классика Игоря — форсированный допрос против аморальной позиции запирательства. Дима судорожно сплетает пальцы. Диме снова тринадцать. (Следовало уяснить это ещё на моменте выбора идола.) Игорь уходит, конечно же, ни с чем. Дима закрывает за ним дверь, сползает по обивке; вроде и слава-богу-отболтался, а вроде и жаль. Вчерашний кто-то, не Дима, более смелый и отчаянный, дал Диме шанс, и другой, сегодняшний, этот шанс испуганно скомкал-выбросил, — что, в принципе, наиболее верно. Дима же думает. Анализирует, взвешивает, выбирает наименее болезненный вариант. Это окей, это нормально, так делают все здравомыслящие. Забавно, конечно: Дима так иррационально влюбился, а всё считает себя рассудительным. Разве может рассудительный человек влюбиться в Игоря-я-не-решаю-проблемы-я-бью-их-ногами-Грома? Может, конечно. У Игоря харизмы больше, чем может вместиться в однушку под крышей, и взгляд, и лихорадочный образ мыслей; в Игоря не влюбиться будто бы нельзя. Дима объясняет себе раз за разом. То, что Игорь такой… Игорь, не его вина. Равно как и то, что Игорь вытаскивает зачем-то в бар на Лермонтовском, а там такие панорамные окна с видом на Исаакий; Дима изрисовывает страниц пять. Предыдущие штук дцать с попеременным успехом размалёваны Игорем: профиль, набросок, гермы, руки, снова профиль. Игорь для Димы такая фиксация, что почти универсум. А Игорь усугубляет. Дима вот-вот расплачется от непонимания, когда берут за руку в лабиринте нумерованных дворов: это тактильная депривация, ну нельзя же! У Игоря ладонь горячая, Игорь Диме говорит в полусмехе, что Дима неженка и одеваться надо теплее, и руку вырвать не даёт: греет в своей. (Дима молчит о том, что руки холодные, потому что вся кровь прилила к щекам.) Игорь говорит что-то ещё, про эшеровский лабиринт на Кирочной и жуков на Захарьевской, Дима слушает, не улавливая половину: Игорь так близко и такой красивый; — Дима теряется. Дома говорит с зеркалом, пытается не влюбиться сильнее: бесполезно. Игорь случайно делает хуже от встречи к встрече. Накидывает на плечи куртку, когда Дима лажает с прогнозом погоды, хвалит за отчёты, запоминает, сколько ложек сахара Дима в кофе кладёт: всё, невозврат, Дима поплыл, как лёд по Неве. (Тоже в апреле.) Окончательно тает и трескается установка на «всё в себе» где-то к началу мая. Неделя жары, душно и ветер тёплый, лижет грудь; Дима жмурится, стоя на светофоре у Зингера. Он рассчитывает провести эту ночь с Палаником и соседской кошкой, которая приходит через балкон, но Игорь считает иначе: Игорь, как всегда, заявляется без предупреждения. Вечер пятницы, Игорь немного пьян, прижимает Диму к многострадальной стене и целует в шею. Дима говорит классические «не надо, не делай глупостей, проспись, потом пожалеешь», а оттолкнуть нет ни возможности, ни желания: Дима сдаётся, Дима тут заведомо проиграл. Игорь смотрит в глаза серьёзно и будто не пил совсем, отвечает, что нет, не пожалеет, и вообще, главное, чтоб Дима не пожалел. Дима неловко смеётся. Представлял так много раз, что теперь даже стыдно. Дима шёпотом говорит: «тогда, пожалуйста, продолжай». Получается почти беззвучно, но Игорь считывает по губам: целует взасос. Дима чувствует, как спадают моральные скрепы и очки с переносицы. Соседская кошка фоном говорит всё, что думает о двух дураках, презрительным мявом.