в горчичном лесу

— Завтра парад в честь вашего двадцатилетия, сударь, будут представлены дамы из высшего общества, извольте явиться в подобающем образе. Не позорьте герцога с герцогиней. Каждый раз когда моя история ходит по кругу, я возвращался в задний двор огромного дворца, как грешники уходят в паломничество, где отчётливо можно было увидеть звёзды. И луна, она сегодня полная, как чаша моего крошечного терпения. Стою босоногий в велюровых штанах у входной двери террасы, что позолоченными перилами ведёт в роскошный сад со множество розами. В полвторого ночи шпионом вслушиваюсь в каждый шорох итальянского городка. Затем сидя и укрываясь ночным покрывалом очередного дня, я читал стихотворение, написанное в скучающем просьбе. Оно называлось «диким сердцем» и смысл заключался в том, чтобы жить в моменте. На то мгновение дублей придуманных мною было много, а с двух сторон от меня сидели мои двоюродные братья, с которыми когда ничего не могло, и не вышло. Я читал строчки снова и снова, с помятого залитого избранным с погреба шампанским дрожащего листка и ненавидел всем сердцем его автобиографичность. «Так положено», — говорили мне горничные и воспитатели, что растили меня с пелёнок. Я жил в нем: по-юношески максималистично, романсово и словно завтра не наступит никогда. И его правда не было. Ни с кем из горячо возлюбленных. Я читал и с каждым разом все больше жалел себя, за то, что живу без продолжения по выбранным родительским спутницам. Что не прохожу дальше первого уровня в этой вечно усложняющейся игре под названием — жизнь. Когда-то читая с босяцкой манерой, у Хосока навернулись слезы. Не говорите так, не судите заранее, нам тоже парой суждено проплакать. А я сидел рядом, на одних из тысячи ступеньках с лицом многострадального друга, будущего герцога. Говорят не воспринимать себя всерьёз иногда помогает. *** Вчерашняя дешёвая лёгкая эйфория выветрился, как только Сид открыл нараспашку все до одури тяжелые шторы, в том числе и огромное до пола панорамное окно, и я не без труда смыл слой усталости с глаз, и расчесал пшенично мягкие волосы назад в прибор. Пора стереть и воспоминания. Потому что так положено, так учили, и так надо. — Доброе утро, господин! Сегодня вы будете в блузке карамельного цвета, а штаны подобрали на запах, черные. Желаю хорошего дня. Завтрак подан, вас ждут в главном зале. — Спасибо, Сид, можешь быть свободен. Утро наступило быстрее чем хотелось бы. Моя комната снова похож на поле боя, который я в очередной раз проиграл. По мягкому винному ковру разбросаны вещи, которые снимал с себя уже сам и в забвении; в зону отдыха страшно войти и совсем нет смысла, а в холле с огромной люстрой, что весит не меньше тонны, полно принесенной грязи не с тех туфель. Подают молочный чай, кофе строго нельзя, в надежде на пробуждение, но я не могу поднять себя с ненавистной укрытой массивными балдахинами кровати. Хочу сжечь двуспальный матрас, новую шёлковую постель, подаренные уже подарки, и все написанные письма. Снова думаю, что во мне чего-то не хватает, ненавижу свое лицо, его лицо, ненавижу сходство, которое начало мне мерещится. И по опыту последних десяти лет в конном спорте вспоминаю круги ада, и прямую осанку, что мне предстоит пройти один за другим. Пропасть от товарищей по обществу, многослойных родственников, и для некоторых незваных. По итогу так и не появиться. Балансировать между реальностью и не с комом в горле, с перерывами лёгких вдохов на обеде и по дороге домой… Запрет на посещение общих мест пересечение. Мечтаю разорвать круг, заниматься с Клои Тинг два раза в неделю, выпить холодного пива при лунном свете вместе с дружищем. Раз уж Хосок освобожден от банальных бальных встреч. Не совать нос в политические дела семейства герцогов и прослушать наконец всю скопившуюся классическую, которые стоят уже больше полу года. Наконец покинуть городок. Жечь пало санто и свечи. Верить, что зияющая дыра затянется со временем, раз уж она затянулась даже в третьем сезоне любвеобильных. — Тэ, держу кулаки за этот день! Ох, как любезно с твоей стороны, братец. Тем временем в моей скромной обители готовят скромный ужин-парад. Скажу об этом Хосоку, засмеёт от души, начиная повторять как мантру, скромный обитель, и скромнейший из всех скромных парадов парад с массивными балдахинами и ветхим матрасом. Вот так вот, Хосок! А ты не хотел ко мне на двадцатилетие. Это слухи года, говорю же! *** — Твой костюм шит по заказу у лучших, — толкует мистер Ким строгим голосом, уважаемый герцог нашего городка, в том числе, и мой отец. Годами приобретенный опыт гласит: не смотреть в глаза отца во время его речи. Густые брови, хмурый и строгий взгляд, морщинки в уголках глаз, шрам на правой щеке при наличий истории еще до войны — устрашают не на шутку. — Я жалую, чтобы ты примерил его до начало вызова, сын. — тон не терпящий отказов. Хочешь жить, живи (существуй) только по его четким указателям (законам). Либо не живи (существуй) вообще. Выбор очевиден, думаю не стоит озвучивать. — Да господин, как пожелаете. Конечно, отец, спасибо, что поздравил. Но… не стоило мелочиться, твое присутствие бы тоже хватило. *** Вы когда-нибудь воровали? Стаканы из общей кухни для персонала, ободок сделанный из ромашек детьми, Чужого человека? Знаете это чувство? Совсем не то, что вас угостили чашечкой кофе. Я скорбил об утрате самого близкого человека — мамы, две зимы назад и призраком слонялся по дворцу в попытках найти утешение. Высший сорт алкоголя, что бессовестно воровался у лестницы винного погреба не всегда утолял любую боль. Адреналин в крови не хило утешало, уж лучше чем первые за восемнадцать лет нежеланные объятия. Мне недавно вспоминались моменты, когда мы по-дружески выходили за пределы огромного домища каждые божие выходные. Я неизменно получал самые восхищенные в мире вгзгляды от объекта будущей дружбы и даже не допускал мысли о потенциальном дружеском романе. Нам было так весело вместе, что буквально никто больше был не нужен. Ощущая себя как Бонни и Клайд, разводили друг-друга на слабо забавы ради. Обзавёлся памятным зеленым стаканом из местного убежище, который спустя год будет вдребезги разбит о стену в приступе ярости отца, крошечной вилкой из стола за ужином на десерт, чужим меховым плащом из соседней улицы, где почти впервые подрались. В том хлебном лавочке я положил предмет в карман и вышел без всяких препятствий в надежде почувствовать, что никогда не повторится, долгожданную свободу. Разумеется, безделушке не суждено было залечить моей зиявшей сердечной раны. Позже в саду яблони с другого конца планеты меня пристыдил Хосок и рассказал покинувшему разуму, насколько это было глупо. Спустя пару лет я не ведая того стяну чужого парня, а еще через полгода стану собирать в этом самом хлебном вещи с возвратом для новой лавки. В конечном итоге мы все крадем друг у друга время и друг-друга у времени, потому что возвращаемся к родным берегам волнами. *** Все знают, что молодой человек, располагающий властями и средствами, должен подыскивать себе жену. Как бы мало ни были известны намерения и взгляды этого самого человека после того, как дворец объявил активные поиски, эта истина настолько прочно овладевает умами неподалеку живущих семейств, что на него тут же начинают смотреть как на законную добычу той или другой соседской дочки. — Тем не менее это так, — продолжала она. — Только что заходила миссис Лонг и сообщила мне эту новость! Мистер Чон промолчал. — А хотелось бы вам знать, кто будет новоиспечённой невестой? — с нетерпением спросила его жена. — Готов вас выслушать, если вам очень хочется мне об этом сказать. Большего от него не требовалось. — Ну так слушайте, мой дорогой, — все продолжала миссис Чон свою тираду, — молодой герцог, по словам миссис Лонг сегодня будет праздновать свое двадцатилетие. В понедельник люди из дворца приезжали в карете, запряженной четверкой лошадей, и осмотрели поместье, объявили об активных поисках спутницы. — Что вы от меня требуете, дорогая? — Тэхен все еще холост, дорогой, в этом-то и дело, что он холост! Молодой холостяк с доходом в четыре или пять тысяч в год, за счет семейства герцогов. Не правда ли, удачный случай для наших девочек? — Как так? Разве это имеет к ним отношение? — Дорогой мистер Чон, — ответила его жена, — сегодня вы просто невыносимы. Разумеется, вы понимаете, что я имею в виду его женитьбу на одной из них. *** Чонгук, тот самый шестой ребёнок семьи втайне мечтал провести все-все выходные напролет в свежей постели с беспечно закрытыми дверями и открытой на какой-то странице с вкладкой книгой. Заполнить всю комнату солнечным светом, на удивление не встречаться ни с кем из друзей, вести светские беседы за чашечкой молочного чая. Он хотел придумывать шутки, писать стихи и сново спать, пока не затошнить. Возможно он больной, потому что у него работы, как в океане пластика. Возможно немножко дурак, потому что действительно об этом мечтал. Однако пред день рождённая суета заставляет забывать отработанные игры в поддавки, сматывать удочки и перестать болезненно озираться. Растерянно стоит, в переполненном высшим обществом людьми, в середине огромного хрустального зала и больше не ищет знакомое себе лицо. Зато разрешает воображению падать на спину и позволяет течению нести самого себя прочь из этого скромного в кавычках зала. Потому что, так нужно. Потому что, миссис Чон, мать, любимая сударыня общества приказала следить за сестрами. Попытки отнекиваться были безуспешными. *** Хосок, тоже кстати, присутствовал. Уже вскоре перезнакомился почти со всеми присутствовавшими. Он был оживлен и любезен, участвовал в каждом танце, жалел о слишком позднем визите бала и даже упомянул вскользь, что не мешало бы устроить бал в своем безупречном замке тоже. Столь приятные качества говорили сами за себя. Как разительно отличался он от своего друга! Молодой господин — Тэхен, и по совместительству причина сего бала танцевал только раз с миссис Хёрст и раз с мисс Маргарет, не пожелал быть представленным другим дамам и весь остальной вечер провел, прохаживаясь по залу и изредка перекидываясь словами с кем-нибудь из своих спутников. Характер его осудили все. Тэхен был признан одним из самых избалованных наследников трона высшего общества. Из-за недостатка дам Чонгук был вынужден в течение двух танцев просидеть у стены. При этом ему невольно пришлось подслушать разговор между молодым герцогом, который стоял неподалеку, и господином Хосоком, на минуту покинувшим танцующих для того, чтобы уговорить своего друга последовать их примеру. — Пойдём, Тэ, я должен заставить тебя танцевать, — сказал он, подходя своему товарищу детства. — Не могу смотреть, как ты целый вечер киснешь глупейшим образом, простаиваешь в одиночестве. Право же, пригласить кого-нибудь. — Ни в коем случае! Ты прекрасно знаешь, танцы не доставляют мне удовольствия, если я не знаком со своим кавалером. Как ты себе представляешь, меня танцующего с одним из приглашённых сударей? А в здешнем обществе — это было бы для меня невыносимой пыткой. Отец эту выходку не оценит, и в этот раз точно выпрет прочь из дворца. — Оу, я не так привередлив, как ты! — воскликнул Хосок. — Клянусь честью, я еще ни разу не встречал за один вечер так много хорошеньких женщин; среди них есть просто красавицы! — издевается, потому что, отчасти, он тоже по сударям. — Ты танцуешь с единственной хорошенькой девицей в этом зале, — сказал молодой господин, взглянув на стоящего в конце зала Юнги, что зло зыркнул глазами: сын очередного влиятельного кармана. — А твой кавалер оценит? — Про кого это ты говоришь? — прикидывается дурачком. Обернувшись, Хосок увидел Юнги, но заметив хмурые тучи над головой своего человека улыбнулся во все тридцать два своему возлюбленному. А тот в ответ засиял ярче самой английской люстры, и незаметно слился с толпой танцующих. Затем указав кивком на другую даму: — Как она тебе? Видя заинтересованность в глазах, Тэ отвел взгляд и холодно сказал: — Что ж, она как будто мила. И все же не настолько хороша, чтобы нарушить мой душевный покой. А у меня сейчас нет охоты утешать молодых леди, которыми пренебрегли другие кавалеры. Возвращайся-ка к своей даме. Уверяю, ты теряешь со мной время, которое мог бы провести, наслаждаясь ее улыбками, — с усмешкой, опять же стрельнув глазами на золотую макушку напротив. — Имей ввиду, что отец следит за тобой, — и отошёл на другой конец комнаты. Надо бы подышать свежим воздухом. *** Многоэтапные знакомства напоминают отношения без обязательств. Вечное ожидание или обещания подойти по позже не гарантируют серьезных решений и намерений на ваш счет. Ты все время делаешь то, что хочешь и тянешь одеяло по привычке на себя, дабы выставить себя в выгодном свете. Никаких заспанных лиц по утрам, открытой двери уборной комнаты, или готовки. Тебя только лишь постоянно проверяют, испытывают на прочность. В любой момент все также может оборваться, и терпение герцога может после совместного танца с кавалером улететь из городка на свидание и больше никогда не. Но вот что здорово, и никогда нельзя забывать, что это всегда обоюдно со мной и моей душою. Ты можешь не отвечать на письма, сходить в другую компанию и найти там свой приют. Ты никому по-прежнему и вовеки ничего никогда не должен. Также легко вышагиваешь по брусчатке миленькой улицы, легко выпорхнув в разгар горячего сезона. В этой игре неважно, кто сидит на двух стульях,  ставить ли на тебя ставки, или диверсифицировать риски и вкладываются везде по-разному через отца. Исход за судьбой? *** Насколько жадно и алчуще мое сердце до нежности, насколько безнадежно к любви, что теперь хочет хотя бы ласки. Бездомной озлобленной кошкой может делить приют с теми, кто уже его по-честному занял, втиснется в самой неудобной позе под самой ненадежной, но все же крышей, страшно шикнет, если кто посягнет, но если отнимут, то отряхнется и снова побредет голо и голодно дальше, если прогонят. Грош цена такой жизни, дорожной, бродячей, нечистой. На таких даже не злятся, но и не надеяться. Из жалости пускают ненадолго погреться передохнуть и снова в мучительный неприкаянный путь по жестокой зияющей равнодушием пустыне, в надежде что лунная ночь дарует оазис, или хотя бы лукавый мираж. — Быть может, это неплохо, — очень тихо, — ваше желание, — пауза, — хотеть, — еще тише, — танцевать с кавалером? Первое, что врезается в память — голос, совсем не уверенный, какой-то просящий надежды, и совсем тихий. С долей отчаяние. Настолько владеть собой, чтобы в подобных обстоятельствах не выдавать своих чувств. Однако в этой способности может таиться и некий страх знакомый годами. Ты не сможешь исцелиться, если продолжишь притворяться, что тебе не больно. Было ли у вас такое, что вы смотрите на человека и думаете «блин, я хочу общаться с тобой так, как ещё никто с тобой не общался». И это происходит. — Потанцуешь со мной? — с улыбкой на губах. — А можно? — просит, надеется. — Только не здесь. И мы уходим. Из скучного бала, от светских людей, от этой роскоши и хрусталя. *** Между огромными замшелыми утесами тянулась вверх извилистая тропинка. Чонгук несколько раз то брал меня под руку, чтобы помочь взобраться на камни, то обеими руками поддерживал, когда надо было спрыгнуть вниз. Мы отдыхали, лежа в траве; я прислонился головой к его плечу. Сосны, кольцом вздымавшиеся вокруг нас, образовали как бы уходящий ввысь темный колодец, в отверстие которого был вправлен кусочек неба. — Поцелуешь меня? — ребяческий смущенно, робко. И целуются. Глубоко, настойчиво, влажно, крепко удерживая, не дают отстраниться. Целуются без грубости, с долей горечи, что скапливалось долгими днями без, мягко, любящий, с языком — к языку, долго, мокро, а после отпускают друг друга, чтобы один из них закончил: — Откуда у меня ощущение, что нас разъединили пару жизней назад, чтобы вновь столкнуть сердцами? Если бы не это наше общее «сейчас», я бы так и не узнал, где именно во мне расположено «скучать», и до каких чудовищных размеров оно может разрастись, и как ничего с этим не поделать. Вы знаете, что такое крепко обнимать человека и заранее по нему скучать. Чувствовать и бояться больше смерти, что в эту самую минуту он ускользает. Мимолетен, будто ветер в руке, высунутой из отверстий кареты на полном ходу. Вот его спина и созвездие родинок, что ты заучиваешь про запас наизусть, запоминаешь, в какую сторону смялись волосы этим вечером. Будто засушиваешь цветы в книге, чтобы в самые тёмные часы достать их и запахом заполнить свою пустую без него комнату. Услышать шепотом от высушенных особей, что он шептал им в далекое осеннее утро. Когда чёрная сатиновая рубашка пахла вашими объятиями и дикими апельсинами. Когда познакомились мгновение назад, а вам уже было жарко ютиться вдвоём под одним весенним одеялом и лучами восходящего солнца. Я бы начал собирать по крупинкам каждый наш будущий день, словно бережный домашний урожай и закупорил бы на зиму, наслаждаться, или спасаться от голода, когда нагрянут беспощадные холода. — Я загадал желание. — Расскажешь? — Ни за что, — утвердительно кивнув. — Молодой господин так не честно! — в сердцах возмущается. — Гуки, — не закончив фразу наклоняется вперёд, и целует, целует и еще. *** Я открыл себе новую тайну лежа на тропинке и обнимая говорящего Чонгука, оказалось, существует тон голоса, который люди используют, когда говорят о чём-то настоящем. Запомните его. И когда снова услышите, остановитесь, заткнитесь на одну чёртову секунду и слушайте. *** Весь день вспоминаю каждую нотку запаха, пору на спящем лице, взгляд и прикосновение. Здесь ты гладишь по щеке, а тут собственнически обнимаешь, сгребаешь медвежьей хваткой, отворачиваешься, но преспокойно закидываешь тяжелые ноги. Вдыхаешь затылок, прижимаешь так близко, что скорее сливаешься, перемешиваясь с моей кожей. Заправляешь мне волосы за ухо, переплетаешь пальцы, заставляя считать свои руки крошечными в твоих. Еле касаясь, шагаешь вверх по бедру пальцами, целуешь в лоб, и у меня предательски вздымаются брови от умиления. Того и гляди, заурчу прямо под ухо. Силюсь делать вид, что не мечтаю маниакально откусить от тебя кусок повкуснее, сжать до хруста ребер насколько это в моих силах. Старательно не смотрю дольше нескольких секунд. Высокомерно заставляю подать себе руку на ступеньках, открыть дверь к тебе в сердце. Но целую спину и довольнейше улыбаюсь, пока не заметишь. Ненавижу, язвлю, саркастично колю через слово, но сдаюсь с самого начала. Ложусь на весенний прохладный песок и даю волне накрыть с головой. Трусливо вскидываю кверху лапки. Обреченно тону с довольнейшим идиотским выражением. Знаете, он замечательный человек. Говорит сладко, слушает жадно, вылавливает детали, как башмаки из грязного озера. Швыряется ими спустя время, чтобы не пульнули в него раньше. Язвит, остроумничает, носит улыбки. Врёт, что все хорошо, вежлив в работе, собран, сдержан и расставляет приоритеты. Много пьёт, иногда удается забыться. Придумывает себе самодельную семью и верит в неё, иногда переживает, чтобы никто не обиделся. Иногда обижается и становится собой. Не раскрывает карты из страха проиграть, как и все мы. Ютится в своем крохотном мирке и не помышляет, что за дверьми есть еще что-то, не хочет задуматься, мчится сломя голову что есть сил. Не оглядывается, потому что больно, летит. Чонгук исключительный человек. Правда в том лишь, что я вижу в нём себя. И это невыносимо больно. *** Сегодня, я сижу напротив него в пустой комнате и говорю дважды каждый раз. Каждое предложение начинается со слов «прости, что перебиваю», хотя мы были одни. Гук смеётся и держит свои крохотные по мне руки на моих, и говорит «твоя мама научила тебя хорошему», и я сжимаю стакан вина, молясь, чтобы не разбить его. Всю свою жизнь я любил парней с губами, как будто океаны пробуют морскую воду на вкус с каждым поцелуем, пока они путали мои руки в бинтах, ожидая, что это залечит их раны, но мои пальцы научились перерезать людей, которых я люблю больше всего. Парни в поисках сердца между моих сломанных рёбер, расширяя свои руки подобно лестнице, чтобы достать то, что от меня осталось, и, кажется, я никогда не хотел останавливать их. Я предупреждаю их, что мои рёбра сделаны из остатков мела, а сердце уже давно превратилось в пепел. Они по-прежнему ищут, но так ничего и не находят. Точнее они искали, это было в прошлом, в далеком прошлом. Сегодня рядом со мной в комнате находиться Чонгук. Мой человек, что постепенно лечит мои раны. Нет, я не использую его. И он меня тоже. Мы вместе поднимается потихоньку. Шагами через. Доходим. Отдыхаем. Доходим. И отдыхаем сново. Мы вместе, держимся за руки, переплетаем пальцы. Мы любим. Учимся быть любимым. *** Легонько стукаю по плечу и возмущенно: — Ну ты хоть чуточку, капельку, самую малость по мне скучал?! Охотно и быстро кивает. Еле разглядываю пьяными глазами любимое лицо в темноте и убедившись, расплываюсь в улыбке. Кладу голову на грудь и засыпаю. Постоянно трогаю лицо, будто в страхе, что все чувства разом создали мне очередной мираж и нас на самом деле тут нет. Слушаю твои новые стихи, твои любимые стихи, читаю тебе в ответ свои-любимые. Смотря прямо в глаза, положив твои маленькие ладони себе на лицо. Будто бы самый красивый момент в жизни заключался не в свиданиях, внимании, цветах и письмах, а в этом вечере, когда все, что чувствуешь можно говорить чужими правильными словами. В волшебной комнате, где ты пишешь письма, а я тихо поклоняюсь. В нас наедине впервые за год, что убегал от тебя в своей голове, сбежав ото всех снова — с тобой. — Тэ, что ты загадал, в тот первый вечер? — Быть вместе, родной. *** целовать веснушчатые плечи и лежать в обнимку в тишине, терять ненужный никому дар речи, но разговаривать с тобой во сне. вести там очень важные беседы: о том, что счастье — мыльный пузырёк, о том, что ложка хороша к обеду, и как бы нам уехать на восток. мы заперты в своих мирках тревожных, и выйти сложно, как ты не крути. и ваши эти «хочешь — значит можно» не действуют, когда тебе не три. как здорово, наверно, верить в сказки и ждать, когда придёт прекрасный принц. но разве можно жить, меняя маски, и затеряться где-то меж страниц? с тобой так хочется забыться, жить на ощупь, идти наперекор судьбе, забыв про страх. и в голос петь, и быть к себе попроще и чтоб огонь в глазах и ветер в волосах. и что бы к чёрту посылать обиды и старый добрый «сплин», как в лагерях. скрипка, поезда, родные виды, и звёзды ночью пересчитывать на небесах. писать стихи, хоть ямбом, хоть хореем и кружиться в танце до утра. и нет на этом свете никого дурнее, и не помогут никакие доктора.