За море Русское. Между Соколом и Орлом

Миновали строгие недели Великого Поста, и на Праздник Входа Господня в Иерусалим епископ Ато подарил Каломеле и ее Торопушке украшенную шелковыми лентами пальмовую ветвь, которую следовало прикрепить за окном, отпугивать нечисть.  — В нашей земле существует такой обычай: ветвями этого благословленного Господом растения крестные родители одаривают своих чад во Христе, — с улыбкой пояснил прелат оробевшей молодой женщине. — Поскольку я проводил над твоим сыном обряд, я чувствую себя в какой-то мере ответственным за его судьбу. При этом исполненные мудрости глаза старого священника с такой отеческой нежностью смотрели на боярыню и ее сыновей, что сомнения не оставалось, кому главным образом предназначен подарок. Лют и Вышата безо всякого страха подошли получить благословение. Для них могущественный епископ являлся просто учителем, строгим, но справедливым и исполненным доброжелательности. Уроки арифметики, которые, несмотря на свою огромную занятость, давал мальчикам ученый прелат, как он полагал, являлись лишь скромной благодарностью за бескорыстные и усердные труды их матери. Тем более что несмотря на юный возраст, а младшему Вышате едва минуло четыре года, братья схватывали науку буквально на лету. — Настоящие сыновья морехода! — хвалил сорванцов требовательный учитель. — Если продолжать занятия, то можно освоить и весь квадривиум! Понятное дело, что по малолетству ребятишки не всегда были готовы проявлять должное усердие. Заводилой обычно выступал старший шестилетний Лют, своевольный, неукротимый нрав которого уже вовсю давал о себе знать. Удержать проказника на месте можно было только привязав. Кроме того, как все мальчики, достигшие возраста перехода на мужскую половину дома, он с большим интересом следил за погрузкой и ремонтом кораблей, работой кузнецов и шорников. И даже выделку пергамена, когда послушники монастыря Вика и графские усмари очищали натянутую на рамы кожу от жил и мездры, скоблили ее, удаляя остатки жира, отбеливали с помощью мела и молока, он полагал занятием куда более увлекательным, нежели подсчет каких-то, никому не нужных палочек и начертание закорючек. Впрочем, еще больше ему нравилось носиться наперегонки с братом по коридорам дворца и закоулкам подворья, с проворностью белки карабкаться по ветвям платанов и смоковниц, ездить верхом на подаренном Харальдом пони, удить с дядькой Нежиловцем рыбу, или плескаться на отмели, пытаясь держаться на воде. Уроки плавания ему преподавала мать. Боярыня Мурава не только не боялась моря, но, казалось, пребывала с ним в необъяснимой мистической связи, напоминавшей узы матери и ее плода. Когда молодая женщина, без страха заплывавшая на расстояние границы портового рейда, беззаботно скользила среди пенных бурунов, вспоминались то ли греческие рассказы о прекрасных нереидах, то ли славянские самовильские песни. Говорили, много лет назад умение плавать не только избавило боярыню от заточения в гареме постылого хазарского бея, но и спасло жизнь ее Хельгисону. Купание в море относилось к числу тех немногих радостей, в которых Мурава и нынче не только не отказывала себе, но даже слегка потворствовала, и сыновья, в особенности Лют, зная ее эту слабость, походы к одной из уединенных отмелей между скал временами пытались использовать, как способ уклониться от уроков. Наивная детская хитрость, впрочем, чаще всего пропадала втуне: в том, что касалось выполнения обязанностей каждого, Мурава оказывалась непреклонна. И совершенно напрасно Лют, поминутно отрываясь от немилой арифметики, жаловался на жару и канючил, с надеждой поглядывая на мать: — Ну, матушка! Долго еще? Когда мы пойдем купаться? Ты же обещала научить нас с Вышатой нырять. Маленький Вышата, которому одинаковое удовольствие доставляло играть с братом, забавляться с Торопушкой и Рамоном Боррелем или учить заданный епископом урок смотрел на брата с укоризной: как можно быть таким бестолковым, ведь каждому ясно, делу время, потехе час. А Мурава едва сдерживала улыбку. Впрочем, голос ее звучал строго: — Какое море! — боярыня старательно хмурила она светлое высокое чело. — А как же арифметика? Я совсем не хочу краснеть перед епископом, потому что ты не выучил урок! Обычно этот довод производил на мальчугана должное впечатление, однако когда нежный месяц травень принес в окрестности древнего Барсилия зной, которого в славянских землях не видали и на пике лета, а вода у берега теплотой сравнилась с молоком, только что вышедшим из вымени коровы, прилежание Люта нашло свой предел и каждый новый день занятий начинался со скандала. — Я больше не хочу! — возмущался мальчуган, узнав на праздник святых Жен мироносиц, что уроки продолжатся до Троицы, которая в этом году почти совпадала с Купалой. — Пусть Вышата учит! Ему это нравится. А я лучше побольше с мечом поупражняюсь! Я сын воина, а не какой-то там монах!  — А разве ты не собираешься, когда вырастешь, ходить под парусом по морям? — все-таки усаживая непослушное чадо рядом с братом, переходила к увещеваниям мать. — Да и на войне, если ты желаешь не только сражаться сам, но и вести за собой людей, ты должен, хотя бы знать, какими силами располагает противник. — Тот, кто по-настоящему храбр и за кем Правда и честь, способен одолеть любого врага! — сверкал похожими на самоцветы глазенками Лют. — И никакой науки тут не нужно! Об этом и урманские скальды, и наши сказители сказывают.  — Зато те, которые не только слушали песни, но и бывали на поле боя, еще говорят, побеждай не силой, а умением! — осмелилась добавить Каломела. — А это значит, для того, чтобы одолеть врага, надо правильно оценить свои возможности, выявить слабые места противника, произвести необходимые расчеты и грамотно расставить войско. А как это сделать тому, кто не хочет даже учиться складывать и вычитать! — Как тебе не стыдно! — покачала головой боярыня. — У епископа Ато столько дел, но он находит время, чтобы с вами позаниматься, а ты не можешь побороть свою леность. Что бы сказал отец? Она хотела добавить еще что-то, но голос ее дрогнул, на глаза навернулись слезы. Лют поспешно взялся за стилос и навощенную табличку. Несмотря на капризы, он любил и почитал мать и, хотя почти не помнил отца, скорбел о потере. Когда с уроками было покончено, они в сопровождении людей Харальда все-таки, отправились на лодке к одной из укромных, уединенных бухт, где вдали посторонних глаз боярыня любила поплавать и понырять. Тем более что жара уже немного спала, и скользящие лучи уходящего в сторону Великого Западного Моря, солнца больше не язвили нежную детскую кожу. Да и Каломела была на какое-то время свободна от обязанностей по отношению к Рамону Боррелю. Наследник престола, которому уже исполнилось шесть месяцев, с удовольствием пробовал на вкус измельченные пареные овощи и каши, и молоком кормилицы больше лакомился, нежели питался. Дневное Светило, клонясь к закату, цеплялось розовым брюшком за верхушки окружавших город лесистых гор, обдирало бока и стопы на каменистых тропах, ведущих в исподний мир, пятнало кровью небеса, раздавая всем нищим и убогим этого мира парчу и пурпур. Отражающая великолепие небес тронутая легкой рябью морская поверхность походила на золотоносную реку, в которой чешуйки благородного металла плавают вперемежку с лепестками роз. В зарослях маквиса, сплошь покрывающего нависающие над узкой полоской песчаного берега скалы, возились, устраиваясь на ночлег, птицы, на которых с вожделением глядел пятнистый Малик. Впрочем, активных действий старый пардус не предпринимал и лишь блаженно щурился, подставляя бока лучам заходящего солнца. Оставив сыновей резвиться на отмели под присмотром Каломелы и дядьки Нежиловца, Мурава проверила, насколько надежно закреплены под убором длинные непослушные волосы, и с наслаждением нырнула, рассекая морскую гладь с уверенностью и грацией существа, для которого плыть так же естественно, как дышать или жить. — Когда волны гладят и ласкают кожу, — делилась как-то она своими ощущениями с Каломелой, — это напоминает бережное прикосновение рук моего Хельги, словно любимый все еще со мной! Я пытаюсь заглянуть за горизонт и думаю о том далеком неведомом береге моря, на котором он меня ждет и откуда шлет мне весть! Мурава, конечно, говорила о мире ином, однако ее вещее сердце, уже восемь лет бившееся в такт с сердцем Хельги Лютого борца, подводило ее к той счастливой истине, о которой привыкший к строгой дисциплине разум не смел даже возмечтать. Впрочем, пока время для добрых вестей не пришло, а из-за гор в гости катила беда не беда, но досада и докука. Обычно, когда боярыня выходила на берег, Каломела встречала ее на мелководье с мягким, плотным покрывалом. Хотя Мурава всегда купалась, надев длинную сорочку, мокрая материя, повторяя контуры тела, делала доступными для нескромных глаз все соблазнительные изгибы и выпуклости, а стати прекрасной матери двоих сыновей могли позавидовать и юные невесты. Однако нынче, поскольку, сопровождавшие купальщиц мужчины вслед за Лютом и Вышатой умчались далеко по пустынной отмели или ныряли на глубине, а маленький Торопушка, которого заботливая мать никогда не оставляла в воде одного, так умилительно играл с ракушками, Мурава решила выйти на берег одна. Сказать, что она была прекрасна, значило просто промолчать. Ее исполненное умиротворения, обращенное в сторону играющих детей, лицо напоминало, вероятно, лик самой праматери Евы в еще не утраченном, раю. Замешкавшись у кромки воды, боярыня распутала узел на затылке, выжимая, набравшиеся влаги волосы. Внезапно с ее уст сорвался возглас страха и удивления, по телу пробежала дрожь, выражение спокойствия сменила гримаса досады и неприязни. Молодая женщина метнулась к одежде, а Каломела, подхватив на руки Торопушку, кинулась к ней с покрывалом. Но было уже поздно. Полускрытые зарослями ладанника и лавра на узкой козьей тропе стояли двое незнакомых молодых мужчин. Опоясанные длинными мечами, одетые как богатые купцы или собравшиеся на охоту сеньоры, они беззастенчиво пялились на боярыню. И если опушенные золотистыми ресницами мускатного цвета глаза одного выражали пылкий восторг, то другой смотрел жадно и оценивающе, как на скаковую лошадь или ловчую птицу. Его правую щеку пересекал длинный изогнутый шрам, а левая рука имела шесть пальцев. Стоявшие на уступе на высоте примерно полутора саженей над берегом, незнакомцы подобрались так близко, что Каломела смогла разглядеть даже эту впечатляющую деталь. Завидев спешащих к молодой госпоже спутников, чужаки удалились, тревожа мелкую живность и птиц, а Мурава, закутавшись в длинный широкий плащ и укрыв ладонями пылающее лицо съежилась на дне лодки, захлебываясь рыданиями. — Господь наказывает меня за грехи! — разобрала Каломела ее бессвязную речь. — Не стоит казнить себя, — пытался утешить ее дядька Нежиловец. — Этот грех лежит не на твоей, а на их совести. Не видели разве, что нелепие творят?! Да и забудь ты о них, Муравушка! Пускай идут себе своей дорогой! Мало ли здесь разного народа ходит. Барселона — крупный торговый город, к тому же, сюда со многих земель приходят богомольцы, следующие по пути Святого Иакова. — Хороши паломники, — хмыкнул раздосадованный ротозейством своих людей Харальд. — Что толку идти по святым местам, когда один блуд на уме? Кабы знать, какого они роду-племени, спросить бы с них виру за обиду или вовсе поучить уму-разуму, вызвав на хольмганг-поединок! — Человек слаб и подвержен искушениям, — возразила ему, снисходительная к кому угодно кроме себя Мурава. — А для мужчины женская плоть — такой же соблазн, как для льва косуля, даже если он следует по пути очищения от грехов! Незнакомцы и в самом деле прибыли в Барселону для того, чтобы затем пересечь всю Испанию, ради поклонения одной из величайших христианских святынь. Только чаяниям дядьки Нежиловца о том, что они проследуют к своей благой цели от боярыни стороной, оправдаться было не суждено. Когда Каломела вернулась во дворец, там царила суета, являющаяся неизменной приметой встречи важных гостей. Повара спешно резали и ощипывали жирных каплунов и фазанов, кравчие откупоривали бочки с лучшим вином. Смотрители покоев отпирали кладовые, руководя расторопными слугами, которые перетаскивали из одного помещения в другое резные лари, вычурные скамьи и кресла. Прислужницы графини развешивали по стенам узорчатые покрывала, взбивали расшитые подушки, расстилали ковры. — Что здесь происходит? — поинтересовалась Каломела у запыхавшихся и немного раздраженных нянюшек. — В Барселону нагрянули послы из халифата или двор сеньора графа почтил присутствием сам король Франков? — Вельможи сеида халифа аль-Хакама — люди учтивые, и о своем прибытии обычно предупреждают, — отозвалась кормилица госпожи графини Марта, которая по слухам сама происходила из берберов и была много лет назад захвачена в плен и вывезена в Тулузу во время одного из приграничных столкновений. — А королю франков до этой земли и дела нет. Пока сеньор граф исправно платит дань и держит границу на замке, Лотарь и его кузен герцог франков и граф Парижский о нашей марке и не вспоминают! — Так что же произошло, почему в замке переполох? — Все как обычно, — отмахнулась Марта, — Прибыли гости из Нарбонны, которых ждали не раньше сентября. Причем на этот раз к нам пожаловали не только каноники архиепископа, но и сам господин виконт. Он, видите ли, решил посетить наше графство по пути к мощам Святого Иакова. Как будто в Компостелла из Набонны прямой и более безопасной дороги нет! Надо сказать, что, плохо скрываемую, досаду Марты вызвали не столько дополнительные хлопоты, связанные с приемом нежданного гостя, сколько те обстоятельства, в которых в Барселону прибыл этот гость. Хотя после освобождения от мавров Нарбонна находилась в вассальной зависимости от Испанской марки, и ее виконты получали свой титул и права на владение из рук графов Барселоны, в последние сто лет, особенно после начала правления дома де Нарбонн, этот титул стал наследственным, а выбор сюзерена диктоваться исключительно соображениями выгоды. Виконты объявляли себя либо вассалами Тулузы, либо и вовсе признавали над собой главенство архиепископов, политику которых, особенно в последние годы, они всячески поддерживали. Поэтому нынешний визит Раймунда де Нарбонн в Барселону и в самом деле был связан не столько с желанием виконта совершить паломничество в Сантьяго-де-Компостела, но преследовал дипломатические цели, главной из которых являлось оказать влияние на графа Борреля в щекотливом и болезненном вопросе Таррагонской епархии. — Сеньор граф надеется, что госпожа Леутгарда как-то сумеет повлиять на виконта, — пояснила Марта, пока они вместе с Каломелой переодевали маленького Рамона Борреля, готовя его к визиту важных гостей, — Все-таки Раймунд де Нарбонн — ее двоюродный брат. Напрасные чаяния! Когда он приезжал с матерью к нам в Тулузу, это был взбалмошный, избалованный мальчишка, и таким, похоже, и остался. Всеми делами виконтства заправляют архиепископ Аймерико, а главным образом его каноник Вадамиро, прозванный Меченным, или Шестипалым. — Шестипалым? — внутренне содрогнулась Каломела, вспомнив наименее приятного из бессовестных соглядатаев. — Ну да, именно Шестипалым, кивнула Марта. — Говорят, это печать самого Диавола. Я, конечно, в таких вещах не очень разбираюсь, но руки у него со всеми пальцами загребущие. Уж если что ухватил, точно не упустит! Вместе с тем, сеньор архиепископ бесконечно ему доверяет. Будучи одним из самых искусных единоборцев всего королевства Западных Франков, Вадамиро нередко выступает в качестве телохранителя. Кроме того, он вместе с Гербертом из Орийяка обучался у нашего епископа Ато основам квадривиума и потому с легкостью справляется с обязанностями казначея. Говорят, в годы своего ученичества он подумывал о принятии сана, однако его непрекращающееся распутство и буйный нрав вызвали гнев епископа Ато.  — Надо же! — удивилась Каломела. — А я думала, ученость всегда является спутницей добродетели. — И не говори, милая, — махнула рукой Марта. — Вадамиро был изгнан, долгое время скитался, занимался охраной купеческих караванов и даже подвизался на поприще ярмарочного бойца, пока, наконец, не нашел приют в Нарбонне, где сумел возвыситься и даже добился должности каноника, не являясь духовным лицом. Она хотела поведать о каких-то еще более интересных подробностях, но тут ее позвала госпожа, и Каломела, покормив маленького наследника осталась наедине со своими страхами и переживаниями. Всю ночь она провела без сна, пытаясь убедить себя в том, что беспокоиться пока рано. Может быть, это просто совпадение, хотя шестипалые каноники ей еще ни разу не встречались. Однако около полудня нянюшек уведомили о том, что высокие гости собираются нанести наследнику визит и вскоре после этого вслед за четой графов Барселонских в сопровождении епископов Ато и Цезария вошли давешние любители вечерних прогулок по потаенным уголкам побережья. Молодой виконт де Нарбонн выглядел очень возбужденным. Его зеленые чуть навыкате глаза вслед за причудливой мыслью блуждали в дивных далеких краях на подступах к стране наслажденья. Он с мальчишеской непосредственностью обсуждал с синьором Боррелем вчерашнее приключение, горя желанием разыскать прекрасную незнакомку, которая, как он предполагал, является одной из дам графского двора. — Когда я увидел ее качающуюся на волнах, я сперва решил, что на поверхности резвится дельфин или иное морское животное, — в красках живописал он, взволнованно теребя плащ зеленого хорошо выделанного сукна. — Поэтому, когда она вышла на берег, я поначалу просто не поверил глазам своим, а затем не сумел глаз отвести, настолько она была великолепна! — И все же, полагаю, мой дорогой родич, если тебе не посчастливилось лицезреть одну из морских нимф, о которых любят рассказывать в старинных преданиях, — мягко пытался увещевать его маркграф, — то ты стал жертвой феи Морганы или иной волшебницы, насылающей на путников дивные видения. Среди дам двора и просто знатных особ графства едва ли сыщется хоть одна, способная даже держаться на воде, не то что плавать с ловкостью дельфина. Когда мы с благословления епископа Ато, — кивнул он в сторону ученого прелата, — прошлым летом, выдавшимся еще более жарким, нежели нынешний конец весны, попытались по примеру ромеев организовать купальню, большинство богобоязненных жен и девиц не пожелали даже окунуться, полагая это грехом. Так что, если красавица, которую ты видел, и принадлежит этому миру, то, скорее всего, это какая-нибудь крестьянка или одна из дочерей рыбаков. — У крестьянок и дочерей рыбаков я никогда не встречал таких изысканных лодыжек и узких ступней! — с видом знатока возразил воспламененный Раймунд. — Да и руки у них как правило напоминают лопасти весел, или лопаты! Видели бы вы ее! — Молодой правитель Нарбонны сладострастно прищурился. — Эта женщина способна затмить красотой не только легендарную Каву, но даже библейскую Вирсавию! А пышности ее роскошных волос позавидовала бы сама царица Савская! Шрамолицый Вадамиро, который слушал своего сеньора вполуха, оценивающим взглядом изучая богатое убранство покоев, промычал что-то невнятное и, рассеянно кивнув, передал своему господину серебряную погремушку для маленького наследника графства. Он приехал в Барселону ради переговоров, и любовные мечтания молодого виконта его занимали мало. Женщины, впрочем, как и остальные живые существа, похоже, являлись для него средством достижения целей и удовлетворения потребностей. На Каломелу он бросил всего лишь один надменный, мимолетный взгляд и потерял всякий интерес, видимо не узнал. Молодая болгарыня уже почти перевела дух в надежде, что все обойдется. Но в этот миг цепкие глаза Вадамиро, прохаживающегося вдоль окон, у которых усердные прислужницы сидели над пяльцами, приметил в руках одной из них знакомый Каломеле лист пергамента: дорогой ее сердцу рисунок, изображающий ее ладу милого Торопа, Хельгисона и боярыню. Бесцеремонная женщина взяла пергамен без спроса, желая скопировать цветочный орнамент, которым Каломела решила обрамить раму. — Какая примечательная миниатюра, — бесстрастно констатировал Вадамиро. — Выполнена в манере художников дома Каролингов, но кем-то не из местных. Да и люди на рисунке одеты на ромейский или даже русский манер. Граф Боррель, который был не прочь похвастаться достижениями мастеров, работающих для его библиотеки, начал объяснять и даже решил представить высоким гостям Каломелу. Однако в этот миг виконт де Нарбон, который бросил всего один взгляд на рисунок, сначала схватился за сердце, потом прижал пергамен к груди и начал покрывать его поцелуями. — Это она! — воскликнул он в порыве страсти, не обращая никакого внимания на то обстоятельство, что маленький Рамон Боррель, вдоволь наигравшись с новой погремушкой уже начал засыпать. — Это та самая женщина. Если Вы, дорогой кузен, знаете о ее спутниках, то, думаю, Вам также известно, кто она и где она живет! — Я знал, что Феофания Русская — особа неординарная и всесторонне одаренная, — улыбнулся в рыжеватые усы граф Боррель, видимо пытаясь вообразить, как могла выглядеть его прекрасная гостья, застигнутая врасплох. — Но я даже представить себе не мог, что ее дарования настолько разнообразны! — И вы, сеньор граф, еще находите повод, чтобы улыбаться?! — возвел горе бесцветные очи епископ Цезарий. — Между тем, мы все с вами находимся в большой опасности! Я всегда подозревал, что эта чужестранка, — обличающим жестом ткнул он в пергамент длинным желтоватым ногтем указательного пальца правой руки, — привержена какой-нибудь опасной ереси или вовсе занимается чародейством и волшбой! Ибо ее ученость и ее красота не могут не вызывать подозрений! А эта ее странная привычка выкупать и освобождать русских рабов якобы в память о погибшем в неволе муже и вовсе не поддается никакому разумному объяснению. Еще когда достойный Вадамиро рассказал мне о вчерашнем происшествии, я с прискорбием подумал о том, что в графстве еще не до конца побеждено язычество или, что в окрестностях нашего города вновь появилась ведьма! Ибо разве способна обычная женщина, — он указал на, поглощенного созерцанием рисунка, Раймунда де Нарбонн, — внушить подобную страсть! Теперь все встало на свои места, и мы должны предпринять соответствующие меры! — А вы, любезный брат Ато, — повернулся он к епископу Вика, — хвалили ее добродетель!  — И я готов свою похвалу повторить еще раз, — на лице ученого прелата не дрогнул ни один мускул. — Феофания Русская погрешила против добродетели не больше, нежели Вирсавия или Сюзанна. Насколько я понял, берег в том месте, где она купалась, был совершенно пустынным, мужчины из ее свиты играли с детьми и видеть ее не могли. — Но разве это не верх легкомыслия ублажать свою плоть, отдавшись на волю волн? — брезгливо скривил неприятное одутловатое лицо Цезарий.  — А разве наша плоть не требует заботы? — защищая духовную дочь, парировал Ато. — Или вы, святой отец, подобно болгарским еретикам, земную юдоль называете творением Диавола? Я, конечно, знаю людей, которые полагают верхом добродетели жить в телесной грязи и умереть от чесотки и вшей, — продолжал он, воодушевленный одобрением во взгляде сеньора Борреля, возмущенного обвинениями в адрес женщины, без помощи которой наследник престола не смог бы появиться на свет. — Я же называю добродетелью любовь к ближнему, выраженную в заботе о нуждающихся и страждущих. Сопровождавшие графскую чету придворные заулыбались и закивали головами: многие из них переняли от арабских соседей привычку держать не только душу, но и тело в чистоте, и обличительных проповедей Цезария, убеждавшего их, что совершение омовений является верхом разврата, явно не одобряли. И только шестипалый Вадамиро, так и оставшийся стоять возле пугливо склонившихся над пяльцами, прислужниц, смотрел на епископа Ато взглядом голодного волка, мечтающего вцепиться в горло Доброго Пастыря евангельской притчи. Цезарий открыл было рот, на ходу придумывая какой-то новый довод, очерняющий боярыню, но в это время заговорил Раймунд де Нарбонн, которому затянувшийся спор явно надоел. — Я мало, что понял из высказываний святых отцов, свидетелями ученого диспута которых мы все только что стали, — заявил он непосредственно и простодушно, — но я знаю одно: мне нужна эта женщина. И если она, как я понял, свободна, я хочу, чтобы она стала моей женой.