За море Русское. Между Соколом и Орлом

Когда Рас Альхаг и другие звезды Целителя или Змееносца пересекли на небосклоне эклиптику солнечного пути, а встречный Зефир сменил более благоприятный для косых парусов гураба Нот, кирий Ибрагим взял курс на Кипр. Вслед ему неслись стоны и проклятья жителей Сирийского побережья, по которому его люди прошлись моровым поветрием, впереди ждала неизвестность, а в спину дышали беспощадные преследователи. У берегов Сирии и Палестины не нашлось бы военного корабля, бороздящего винноцветный простор под знаком ромейского креста, или под зеленым знаменем ислама, на борту которого не мечтали бы разбойного ворона потопить.  — Весь мир ополчился на нас! — сетовал на судьбу кирий Ибрагим, совершенно не желая признавать, что сам является ее творцом. — Ни в море, ни на суше нет нам покоя! А уж когда последний из торговцев, которому им удалось сбыть товар, предупредил о четырех драккарах, рыщущих возле берегов в поисках какого-то заклятого недруга, его возмущение не ведало пределов. На гурабе никто не сомневался, что на охоту за ними вышел урман Клод.  — Что этот мальчишка себе воображает?! — заламывал руки кирий Ибрагим, за неимением его любимых фиников и изюма нервно перемалывая желтоватыми зубами черствую ячменную лепешку. — Тоже мне, борец с пиратами сыскался! Можно подумать, его соплеменники-викинги, разоряющие города франков и англов, намного лучше нас!  — Вероятно, он, как и другие, просто хочет получить награду, которую за наши головы назначил басилевс, — равнодушно пожал плечами Юсуф. Чурила мог бы поведать о горящих жаждой мести бешеных светлых глазах и о синеглазом подростке, которого Ибрагим из Хандака двенадцать лет тому назад оставил круглым сиротой, но предпочел промолчать. Его мнение на отцовском корабле в последнее время мало кого интересовало. К тому же, какая разница, зачем выходит на морской простор охотник. Встреча с ним в любом случае грозит крупными неприятностями. Кирий Ибрагим это лучше других понимал. Поэтому, хотя море вскипало пенными бурунами, каждый размером с взрослого верблюда, взгромоздившего груз драгоценных пряностей и индийских шелков на причудливо выгнутый горб, а крепнущий ветер нещадно трепал давно не латанные паруса и, точно молодняк в бору, гнул и ломал крепкие весла, он даже не помыслил о том, чтобы повернут назад. Твердо намеренный если не найти пристанище в одном из бывших мусульманских анклавов еще не полностью перешедшего под контроль ромеев Кипра, где и у него, и у Юсуфа имелись приятели, то хотя бы укрыться в одной из изрезавших побережье скалистых бухт, он, взывая к милости Панопеи, правил наугад в сгущавшейся мгле. — Мне знакомы эти воды! — успокаивал он напуганных моряков. — Я ходил здесь еще в годы службы правоверному эмиру Крита абд аль-Азизу. Ветер нам благоприятствует, После полудня волнение прекратится, и мы еще до ночи достигнем безопасных берегов.  — Я бы на этот счет не обольщался, — с сомнением покачал светловолосой, сейчас косматой, как у всех невольников, головой Хельги Лютый борец, сосредоточенно, словно почуявшая след гончая, втягивая носом воздух и внимательно разглядывая доступный ему через отверстие весельной щели, кусок горизонта. — Я, конечно, в этих водах впервые, но могу точно сказать, попутный ветер тоже может наделать немало бед. Эти волны и цвет небес предвещают самую жестокую из бурь, которые нам на этой посудине довелось пережить. — Да о чем тут говорить! — кивнул киприот Прокопий, стараясь удержать рвущееся из рук весло. — Зефир и Нот в это время года всегда приносят в наши края шторма! А уж когда им приходит охота померяться силой, такая свистопляска начинается, не приведи Господь застать ее вне пределов бухты. Воевода и его товарищ оказались правы. Ветер с Полудня, приходящий на Русь живительным весенним теплом или, в крайнем случае, слякотной оттепелью, в этих краях нередко показывал нрав скверный и даже злокозненный. Не случайно арабы и персы знали его под именем жестокого Аримана, хозяина песчаных бурь, приводящего в движение барханы, наполняющего песком с трудом отвоеванные у пустыни колодцы и превращающего плодородные земли в изрезанные оврагами безводные солончаки. К берегам Кипра, одичавший Нот прилетел на растрепанных фиолетово-черных крыльях грозовой мглы. Столкнувшись с противодействием властвовавшего в эту пору в западной части побережья брата Зефира, он пришел в боевую ярость. А поскольку Западный ветер ни толики из своих владений уступать не собирался, оба Эоловых сына схватились, точно два кулачных бойца, обмениваясь ударами, бешено кружа по небесному помосту, выбирая момент, чтобы сделать захват, и своей сокрушительной мощью погружая средний мир в подобие первородного Хаоса. Неистовое дыхание разбушевавшихся повелителей воздушной стихии превращало могучие волны в гигантские барханы и обрывистые, изрезанные ущельями скалы, увенчанные снеговыми шапками и сотрясаемые вспыльчивым Вулканом. Воздушные духи рангом пониже срывали с макушек волн пенную соленую кипень, и, точно яблоневый цвет, клочковатыми хлопьями уносили в небо, где комкали и мяли, словно льняное или конопляное прядиво, из которого валяли мохнатые кучи грозовых облаков, придавая им самые причудливые и устрашающие формы. А уж приметив среди перемешанного с небом морского простора суденышко ничтожных смертных, все ветры разом уселись на снастях и завели песнь погибели и гнева, устрашающие звуки которой усиливала, разнося от носа до кормы, каждая отдушина, каждая не проконопаченная щель. — Вон как завывают, — уважительно басил, поводя широкими плечами, Прокопий. — Если даже мы их ярость ощущаем, то, что же творится сейчас наверху! Если бы Исмаил ас-сакалиба имел обыкновение вести разговоры с невольниками своего приемного отца, он, несомненно, сумел бы удовлетворить любопытство неверного грека, поведав о многоведерных бочках соленой воды, низвергающейся из пучины морской на палубу многострадального гураба вперемежку с потоками идущего стеной ливня, грозя унести за борт все и вся. С другой стороны, разве юноша, более привычный к мечу, нежели к перу, сумел бы найти слова, чтобы описать полыхающие ярче пожара зарницы, огненными лезвиями разрезающие покров громоздящихся одна на другую, туч. Разве сумел бы он поведать о ревущих ветрах, налетающих то с Полудня, то с Заката, сбивающих с ног, не позволяющих сделать вдох, с мясом вырывающих канаты из слабеющих рук матросов, делающих тщетные попытки убрать паруса. С одним из этих бесполезных драных полотнищ одерживающий верх в борьбе Нот разобрался и сам. Сорвав парус с мачты, точно гнилое тряпье, которое выкидывают из дома прокаженного, он подхватил его и отдал на растерзание прежде податливым, а ныне тяжким, как камень, грозящим перемолоть в пыль корабль и всех, кто находился на нем, суровым волнам. Впрочем, рожденный на острове, Прокопий не хуже приемыша своего ненавистного хозяина чуял, что гурабу и всем, оказавшемся на его борту, грозят неприятности, в сравнении с которыми, встреча в неравном бою с урманским хирдом могла показаться всего лишь дружеской пирушкой. Точно попавшего в могучий воздушный поток пернатого тезку, ворона амир аль-бахра кидало с волны на волну. Многострадальный корабль, захлебываясь точно живое существо, тяжко переваливался с борта на борт и с носа на корму, вздрагивал всем корпусом при каждом толчке, как дрожали лошади, которых, случалось, перевозили в трюме, поместив благородных животных в сетки, привязанные к потолку, чтобы они не переломали ноги. Все, что оставалось незакрепленного, либо моталось, как половая тряпка по палубе и трюму туда-обратно, либо летело за борт. И угрожающе натягивались канаты, удерживающие заполненные оливковым маслом амфоры, драгоценный груз, снятый с недавно захваченного у сирийских берегов греческого торгового корабля. Гребцы из последних сил пытались удержать окоченевшими пальцами сделавшиеся вдруг скользкими и верткими весла. Дюжие парни и крепкие мужи бариджи, сидящие на верхнем ряду, привязывали себя ремнями и канатами к скамьям, чтобы их не смыло за борт. Прознавшие об этом невольники только издевательски скалили уцелевшие в общении с ражими надсмотрщиками зубы, проверяя крепость цепей:  — Ну что, неверные собаки, не пришлось бы вам завидовать нашей доле!  — Да чему уж тут завидовать?! — сердито отбрехивались набившие в эту ночь больше шишек, нежели за всю свою жизнь, надсмотрщики, в очередной раз, поднимаясь на ноги, и только для того, чтобы снова упасть. — Когда мы покинем это гибнущее корыто и пересядем в шлюпки, не думаю, что хозяин смилостивится и отдаст вам ключи от цепей!  — Тогда мы отправимся на суд Божий все вместе, — весело рассмеялся афинянин Деметрий. — А вас морские спруты утащат в ад по одному! Видит Бог, кирий Ибрагим, и в особенности Юсуф, заслуживают, чтобы их постигла судьба святотатцев Гаруна аль Рашида, которых он отправил на двухстах кораблях в Миры Ликийские, осквернить гробницу святителя Николая. Я согласен, чтобы Господь удвоил срок наших воздушных мытарств, а то и вовсе лишил надежды на спасение, только бы узреть, как нынешних хозяев и их людей заберут демоны пучины!  — Да погодите вы, что толку выяснять, кто раньше в рай или ад попадет?! — отплевывая воду и тяжело переводя дух, нашел в себе силы усмехнуться только что побывавший на верхушке мачты и спустившийся вместе с помогавшими ему Чурилой и Гориславкой на нижнюю палубу чуть-чуть отдышаться Тороп. — Сейчас обстоятельства таковы, что на службу к батюшке Велесу, или, как его кличут в здешних краях, этому, как его, Нептуну-Посейдону отправимся всей гурьбой без разделения на верных и неверных. Вдоль побережья острова сплошные скалы, и нас несет прямо на них!  — В этой гряде есть проход, — нахмурился Прокопий. — Только я скорее себе язык откушу, чем соглашусь его показать. Конечно, мои жена и дочери живут в Кирение на севере острова, но в здешних городах тоже есть женщины и дети, и я совсем не хотел бы, чтобы их постигла судьба супруги комита и, тем более, прочих невольниц. — О проходе в гряде ведает и Юсуф! — по-собачьи отряхиваясь, фыркнул Тороп. — Я тоже его видел. Только провести там корабль в такой шторм не сумел бы даже прошедший между Симплегадами легендарный Тифий. Мерянин выжал и снова надел заскорузлую от соленой влаги рубаху, а затем, вроде бы, невзначай приблизился к скамье Лютобора, подавая наставнику знаки и явно имея что-то ему сказать. В это время Гориславка, бросив дерзкий взгляд на двухродного брата, угольком из жаровни быстро начертила на краешке скамьи русса изображение хищной птицы. Хотя через мгновение рисунок оказался стерт, Чурила успел разглядеть, что рука воительницы нарисовала не вестника богов Рарога, каким его накалывали на плечо мужи русской дружины, а ястреба или морского орла, вроде того, который красовался на штевне ладьи Клода из Руана. Неужто урманский сэконунг со своими людьми нашел пристанище в той же самой бухте, в которую стремился кирий Ибрагим? Впрочем, как бы там ни было, а иного укрытия, кроме безвестной гавани, окруженной обрывистыми скалами и, точно волнорезом, защищенной камнями гряды, поблизости не было. Другое дело, что путь туда пролегал по остро отточенному лезвию или по натянутому над пропастью волоску.  — Если бы существовала сила, способная ярость волн хоть на несколько мгновений обуздать! — вздохнул Прокопий, который, несмотря на свое незавидное нынешнее положение, все же не хотел умирать. — В ясную погоду течение между скалами гряды подхватывает корабль и буквально вносит в бухту. При этих словах на сером от напряжения лице Лютобора появилось странное выражение, точно он это чудодейственное средство и в самом деле когда-то знал, а теперь пытался припомнить. Впрочем, времени для размышлений оставалось все меньше и меньше: корабль несло на скалы. Неумолимо приближавшиеся каменные исполины походили на первенцев Земли и Неба тысячеруких великанов и гигантов, вновь замысливших восстание против олимпийских богов и первой жертвой своего гнева избравших Посейдона и его род. Подле враждебных берегов в полосе вздымавшегося до небес прибоя, казалось, гибли сонмы перепоясанных на брань тритонов и нереид. Чудовищные спруты, кракены и другие неслыханные порождения морской пучины громоздили свои усеянные присосками уродливые щупальца, чтобы в следующий миг оказаться разорванными в клочья пены, вражьей кровью омывающей щит утеса. И в самом центре этой эсхатологической битвы бултыхался злополучный гураб. Клокочущие яростью волны безжалостными цепами хлестали по его палубе. Точно кровожадный хищник, забавляющийся с полупридушенным куренком или мышом, они то подбрасывали корабль к небесам, то разверзали под ним пропасть, вроде той, какая образовывается во время землетрясения, когда незыблемая, казалось, твердь лопается и расходится под ногами трещинами, чтобы в следующий миг сомкнуться, поглощая в вечном сумраке людей, животных и дома. Тем более, что в то время, пока корабль из последних сил скользил по гребню, пытаясь не перевернуться, другие волны накрывали палубу и всех, кто на ней находился, и только следующий гребень вновь выдергивал сопротивлявшийся из последней мочи гураб на Божий свет. Впрочем, говоря о свете, теряющие от страха рассудок матросы, имели в виду всего лишь мир, где дышат воздухом, ибо кругом стояла кромешная тьма.  — Киприда гневается на нас, не желает пускать на свой остров! — горестно простонал абу Мехмед, из последних сил сведенными от холода пальцами сжимая неподъемное правило.  — Это все из-за того, что Юсуф дарованную ему богиней Елену отверг, — отсмаркивая морскую воду, поддержал товарища, помогавший ему Баязид.  — Да из-за этой бабы все наши неприятности и начались! Об этом даже кирий Ибрагим говорил, — согласился с критянами нанятый в Кайруане рулевой левого борта, чьи предки-карфагеняне едва не одолели Великий Рим.  — Так чего же мы ждем? — встрепенулись остальные матросы.  — Выкинуть ее за борт, и всех делов!  — Киприду мы этим, конечно, не задобрим…  — Так хоть Посейдона почтим! Нам всего лишь надо, чтобы море успокоилось. С Афродитой потом разбираться станем! Какие-то горячие головы уже побежали вниз, тащить на расправу полуживую от страха и морской болезни жену комита. Однако на пути у них встал Юсуф. — Отставить! — проревел он громовым голосом. — Кто вам, собачьи дети, дал право на мою законную добычу посягать?! Я покажу вам жертву, которой давно от нас просит Посейдон, ибо тот, кто не в состоянии исполнить долг кровной мести, не может быть морскому Владыке угоден! Он твердой, насколько позволяла качка, походкой отправился на нижнюю палубу, дабы выдать на расправу кровного врага. Момент был самый подходящий: ни кирий Ибрагим, ни Чурила не осмелились бы сейчас ему путь заступить. А в случае чего можно было бы все свалить на трусливых матросов, тем более, что каждый из них, в слепой жажде жизни отрекаясь от Творца в надежде кровавыми гекатомбами заслужить милость темных богов и демонов пучины, не задумываясь, предал мучительной смерти не только всех рабов-христиан, но и половину своих товарищей. Однако в тот момент, когда племянник амир аль-бахра отработанным за последний месяц движением протянул покрытую рыжими волосами, лапу чтобы положить ее Лютобору на плечо, вычеркивая русса из Книги Жизни, корабль, словно норовистый конь, резко дернулся куда-то в сторону. Видно, Посейдон, а вернее, батюшка Велес не желал гибели отважному кормчему, который столько лет исправно платил ему дань, да еще и гусельными перезвонами услаждал. А может быть, это вмешался кто-то из взошедших на Небеса сподвижников Белого Бога? Многие из христиан потом утверждали, что в тот момент видели на нижней палубе гураба, неведомого им почтенного старца, лицом похожего на Святителя Николая. Рука Юсуфа в роковом захвате нашла что-то живое, и вечный полумрак нижней палубы огласил исполненный ужаса и изумления вопль Никона Фракийца:  — За что?! Почему меня?! Смилуйтесь! Я вам еще пригожусь!  — Да какой от тебя прок?! — наклонился, чтобы расклепать цепь один из матросов, который, как и большинство членов бариджи, не расслышал упоминание кровной мести. — Курдючный жир, которым ты был прежде богат, из тебя давно вытопился, а больше ты ни на что не годен! Чурила про себя отметил, как при словах о курдючном жире загорелись глаза Хельги Лютого борца. Похоже, ражий матрос, сам того не подозревая, дал воеводе ключ к решению задачи, над которой тот бился, едва услышав о существовании прохода в гряде, не обращая внимания ни на погибельные волны, ни на черные замыслы Юсуфа. Тем временем Никона, сняв с него цепи, пытались оттащить от весла. Двое дюжих матросов держали его, еще один выкручивал ему пальцы рук.  — Не трогайте меня! — по-бабьи тонко и истошно верещал бывший работорговец, как утопающий за соломинку цепляясь то за борт, то за, ненавистную прежде, скамью. — Отпустите! Где кирий Ибрагим?! Я должен кое-что ему рассказать! — Обойдешься, неверный пес, и без кирия Ибрагима! А все, что хотел, расскажешь и Посейдону! — грубо расхохотались матросы, которым наконец удалось выкинуть изо всех сил упиравшегося бедолагу в проход.  — Это очень важные сведения! — пока его тащили к лестнице продолжал голосить Никон, — Меня запугивали, но теперь я все расскажу, ибо мне уже нечего терять! Чурила с ужасом понял, что сейчас Фракиец выдаст бунтовщиков, включая Гориславку с Торопом, и первым побуждением юноши оказалось желание раньше, нежели жалкий предатель вновь разомкнет уста, перерезать ему глотку. Приемыш амир аль-бахра не собирался сочувствовать неверным рабам и их сторонникам, просто больше смерти он страшился выбора, который в случае обнаружения мятежа ему пришлось бы сделать. К счастью, раньше Фракийца заговорил Лютобор: — Оставьте этого несчастного! — повелел он таким тоном, будто не только уже командовал гурабом, но и в самом деле имел власть над стихией. — Я знаю, как успокоить волны около гряды, и смогу провести корабль в бухту! В первый момент Чурила решил, что русс, подобно герою басни, сумевшего заворожить самого Мидгардсторма, велит принести ему гусли и, поднявшись на крыльях вещей песни туда, где растревоженная ветрами неведомых вселенных колышется крона Мирового Древа, призовет на помощь духов семи или даже девяти миров. Но хотя ничего подобного не произошло, способ, которым предлагал воспользоваться воевода, по разумению не только Чурилы, но и других членов бариджи, имел явное отношение к ведовству, а по мнению кирия Ибрагима, являлся чистым безумием.  — Вылить в море оливковое масло?! Самую ценную добычу последних месяцев? Да ты, видать, совсем рассудок потерял! Ты понимаешь, неверный, что если я даже распродам по одному всех дармоедов с нижнего ряда весел, я не возмещу моих убытков!  — Как тебе будет угодно, — словно, начинающий сердиться, барс, фыркнул в ответ русс. — Продолжай свои сокровища оберегать! Только не думаю, что Посейдон тебе более щедро заплатит, если ты вместо того, чтобы умаслить его бороду первосортным елеем, доставишь ему мутную тюрю вперемешку разбитыми досками обшивки, черепками и человеческими костями! — А ты прежде это средство-то применял? — поинтересовался у Лютобора абу Мехмед, со своего места у кормового весла, с тревогой глядя, как невольники и матросы поднимают на палубу амфоры с маслом. — Так поступали мои предки, когда им случалось попадать в шторм за пределами Геркулесовых столбов, — пояснил русс, в который раз разворачивая гураб, чтобы избежать столкновения со скалами. — Правда они использовали китовый жир, но масло, надеюсь, тоже сгодится. Оно, как ты, наверняка, знаешь вместо того, чтобы смешаться с водой, образовывает на поверхности пленку, ненадолго смиряя ярость волн. Причем, этот способ годится лишь, когда речь идет о спасении одного корабля, ибо, как только волнам удается порвать пленку, их ярость не ведает пределов.  — Да этот неверный просто над нами издевается! — точно упустившая добычу гадюка, изливал свой бессильный яд Юсуф, глядя на приготовления к рисковому маневру. — А если его средство не подействует или мы не успеем пройти гряду до того, как волны вырвутся на свободу?  — У тебя есть идеи получше? — осадил его кирий Ибрагим, — Или ты готов сам встать у правила и провести корабль между камнями гряды?  — Почему обязательно идти в бухту? Можно попытать счастья в открытом море, где нет этих проклятых скал.  — При таком шторме, да еще и в кромешной тьме? Да я вижу, тебе точно не терпится на свидание с родней Посейдона попасть! Что, земных баб уже мало, решил попробовать ласк нереид?  — Действовать всем разом, по моей команде, — наставлял матросов Лютобор, совместным с четверыми рулевыми усилием, возвращая корабль на курс, — Поторопитесь! Времени у нас в обрез! Поначалу Чурила ничего особенного не замечал, да и не мог заметить. Сначала он по пояс в воде, едва удерживаясь на ногах, трудился вместе с матросами в трюме, под жалобные стоны кирия Ибрагима и шипение Юсуфа отвязывая амфоры и по цепочке передавая их наверх. Затем занял свое место возле смоленого борта, по левую руку от Торопа и по правую от сестры. Мокрая, как и все на корабле, до нитки Гориславка из-под расплывшейся и от этого еще более уродливой маски печенега ободряюще улыбнулась ему и устремила взор на корму, привычно ожидая приказа любимого наставника. Ждать пришлось недолго. Круто выйдя из поворота, Лютобор поймал течение, скомандовал:  — Давай! — и потоки зеленоватого прозрачного масла потекли в море. На корабле наступила мертвая тишина, прерываемая только раскатами грома, надрывом воем штормового ветра и ударами волн, разбивающихся об утесы. Моряки смотрели на волны, волны, занятые борьбой с ветром и сушей, не обращали внимания на моряков. Поскольку Чурила, да и не только он, ожидали увидеть чудо подобное тому, которое сотворил пророк Муса, поворотивший вспять воды моря Чермного, в первый момент юноша испытал разочарование. За бортом корабля ничего не менялось. В фантастическом и прерывистом блеске зарниц, терзаемые ветром волны, вздымая чудовищной высоты гребни, с размаху бросались на скалы, чтобы разбиться в пенный прах и превратить в пыль и тлен все живое и неживое, оказавшееся в их власти.  — Ну и что дальше?! — скептически протянул Юсуф. — Говорил я, что этот неверный просто над нами смеется! Пустить ему кровь! Вдруг лучше масла подействует! — Протри глаза! — в отсутствии кирия Ибрагима, который, заламывая руки, о чем-то говорил с Лютобором на корме, позволил себе осадить Юсуфа Чурила. — Или они у тебя уже совсем залиты вином?! Юноша имел право на подобные речи. Следовало родиться слепым или никогда в своей жизни не хаживать в море, чтобы не заметить, как бешено ревущие, увенчанные пенными космами крутые валы возле гряды, точно ледяной коркой скованные маслянистым покровом, обращаются в ленивую, медленную зыбь. И в этот момент прозвучала команда Лютобора:  — Все на весла, парус развернуть! И да поможет нам Господь! Повторять команду дважды не пришлось. Места занимали, кто, как придется, вперемежку члены бариджи и рабы. Чурила оказался рядом с киприотом Прокопием и здоровяком лангобардом с варварским сложным именем. Тороп взобрался на вершину мачты, Гориславка и еще несколько человек ставили парус. А на корме, уверенный и спокойный, незыблемый, точно скала, даже не удосужившийся обвязать себя канатом, одетый алмазным покровом соленой пены, освещенный всполохами зарниц, обнимая правое кормовое весло стоял Лютобор. Трудно сказать, каких усилий стоили ему твердость и спокойствие, но, глядя на этого отчаянного кормчего и горделивого, как небожитель, вождя сейчас никто бы не поверил, что более года он жил в постоянных лишениях, терпел побои, голод, издевательства кровного врага. Что за могучая сила питала его, преданного и плененного, оторванного от родной земли? В глубине души Чурила знал ответ. Вот только произнести его даже наедине с самим собой значило перечеркнуть всю свою прошлую жизнь, все, чем он гордился и чем, как думал, дорожил. Другое дело, что юноше все чаще казалось, будто та жизнь была всего лишь сном, обернувшимся кошмаром в душный знойный день, когда на борт гураба по-хозяйски нагло взошел Юсуф. Что же до жизни будущей, то о ней следовало поразмыслить когда-то потом, пережив этот дивный и ужасный миг. Крыльями огненных серафимов трепетало сердце в груди, хотелось смеяться и кричать от восторга, россыпью брызг взмывая над бездной в омытое дождем небо. Туда, где дивный голос Феникса, или Алконоста пел и пророчил о завороженных волнах пролива, которые приведут корабль не в безвестную бухту, не в легендарный грот Киприды, не на остров вероломной Цирцеи, а в землю обетованную, где каждый получит той мерой, какую он заслужил. Ветер с бешеным ревом ударил в паруса, наполняя их свежей силой, кажущиеся сейчас легкими, как тростинки, весла в слитном усилии толкнули корабль вперед. И подобный древнему Арго, минующему жестокую твердыню Симплегад, гураб кирия Ибрагима легкокрылой ласточкой скользнул в пролив между камнями гряды и, подхваченный течением, устремился в бухту. Тихие, мирные воды ласково приняли его.