За море Русское. Между Соколом и Орлом

Переход до берегов испанской марки стал для Чурилы настоящим испытанием. В тревоге за судьбу близких Лютобор вел корабль самым коротким путем, наперекор крепнущему с каждым днем встречному западному ветру, прокладывая курс таким образом, чтобы косые латинские паруса могли ловить его потоки. Могучий гураб, точно доверяющий хозяину конь, который беспрекословно идет сквозь огонь и бросается в самое жерло жестокой битвы, противостоял ударам волн и порывам ветра, уверенно оставляя позади поприще за поприщем, разбивая бронированным носом пенные буруны. Ориентируясь по солнцу и звездам, несгибаемый русс продолжал плаванье даже ночью, намереваясь за четыре недели преодолеть путь, обычно занимавший не менее двух месяцев. Меняя вахтенных, гребцов и рулевых, не покидая до рассвета своего места на корме, он уверенно правил в открытом море и даже не пытался переждать непогоду в одной из многочисленных гаваней Киврреотов, сделав первую остановку лишь на Крите, которого, словно по воле кудесника или чудотворца, достигли всего за пять дней. Когда же у западного побережья Пелопоннеса солнце и ночные светила закрыла плотная завеса дождевых облаков, воеводе пришел на помощь мудреный прибор, привезенный Анастасием из его странствий по ал Син. Созерцая плавающую на пробковой подставке в кувшине с водой железную стрелку, которая при любых поворотах корабля неизменно указывала на север, даже такие знающие люди как абу Мехмед или Путша на всякий случай делали знак, отгоняющий нечистого.  — Ну никак я не могу постигнуть, откуда бы простому куску руды так безошибочно знать, где находится Полночная сторона! — недоумевал верный Чурилин кормщик.  — Неисповедимы пути Господни! — на всякий случай творил над кувшином крестное знамение Путша. Чурила с ними не спорил, однако на намагниченную стрелку едва не молился. Мало того, что не позволяла кораблю сбиться в открытом море с курса, так еще избавила от морской болезни, которая уже в первые сутки пути едва не свела сына коваля Богумила с ума. А ведь за время своей жизни на Сицилии, да и за полтора года ромейской неволи юноша от этого недуга никогда не страдал. Другое дело, что любую бурю, не говоря уже о докучливой зыби, он встречал если не на палубе, отдавая команды или сворачивая тугие паруса, то, хотя бы, у тяжелого весла. Увы, пока в настоящем мужском деле от него проку было меньше, чем от рыжего Пирата, который, хотя и на трех лапах, но ловил в трюме уцелевших после капитальной уборки всех корабельных помещений мышей и крыс. Не Горишке же с Афанеор на кухне помогать, как посоветовал сердобольный Тороп. Тем более от одного запаха съестного его мутило.  — Эти страдания тебе Господь во искупление грехов посылает! — убеждал юношу Путша, досрочно освобождая раскаявшегося вероотступника от наложенной на него епитимьи. — Терпи и не ропщи, и да пребудет душа твоя в мире. Чурила роптать не собирался, но досадовал на свою немощь изрядно. Ну что это за житье, когда при малейшем толчке стены или горизонт начинают заваливаться или кружиться, а утроба настойчиво желает поменяться местами с теми частями тела, которые Господь поместил снаружи. Прав был покойный хаджи Яхъя, утверждавший, что море не для слабаков. И добро бы от этих мучений выходил какой толк. Когда Гориславка позвала его, Чурила и вправду решил, что ей нужен, что способен чем-то помочь и как-то поддержать. Увы, двухродная сестра, похоже, взяла его с собой лишь для того, чтобы на виду иметь. Впрочем, обижаться не стоило. Девица хоть и ходила по той же палубе, нередко смотрела отрешенным взглядом смутной тени, изведавшей пищи иного мира, не замечая никого окрест. Гибельные слова рокового обета застилали ее взор, заповедав радоваться и любить. Мстительный дух злобной Потворы, укрывшись черными крыльями бури, шел по пятам, грозя бедой. — Она меня не видит и потому пытается дотянуться до тех, о ком молюсь! — глядя куда-то за горизонт поясняла девица, не на шутку встревоженным ее состоянием жениху и братьям. — Обращает в погибель их лучшие качества. У Чурилы это честь, у боярыни — милосердие. Потому у меня нет иного пути, и вы мне тут не помощники. Либо я ее отправлю обратно в навь, либо сама последую за ней! Добросердечный Путша читал над девицей укрепляющие дух молитвы, Инвар попеременно с Торопом стерегли ее сон, забывая о собственном отдыхе. И еще на их многотрудные головы вместе со своими, в общему-то пустяковыми, но досадными немочами навязался Чурила. — Ох, зря я отправился с вами, — в очередной раз перегибаясь через борт, чтобы не запачкать палубу, пожаловался юноша мерянину. — Собирался Горишке подсобить, а вместо того сделался для всех лишь пустой обузой.  — Пустую обузу наставник на борт бы не взял, — успокоил его тот, помогая устроиться на свежем воздухе. — Помяни мое слово, если ты здесь, то в этом обязательно отыщется какой-нибудь смысл. Да и насчет Горишки ты заблуждаешься. Тебя она даже во мраке междумирья признает. Да и та, которая ее защищает, тебе не чужая. Дело происходило на второй или третий день пути. Гориславка нежданно застыла на носу корабля с осиновым копьецом наперевес посреди бешеной пляски бури, выглядывая кого-то в тяжкой свинцовой мгле. Инвар успел ее подхватить за миг до того, как крутая волна, словно древнее чудище, разинувшая свою пасть, слизнула находящуюся не в себе воительницу за борт. Однако вместо благодарности девушка отшатнулась от суженого, как от чужого, явно не узнавая его. — Горишка! — прерывающимся от волнения голосом позвал ее Чурила. — Братец, миленький! — пролепетали холодные губы, и поникшая, сделавшаяся безвольной рука легла юноше на плечо. А из-под длинных Гориславкиных ресниц невидящим рассеянно-ласковым взглядом на него вновь смотрела другая сестра. — И почему не мне Господь судил свести счеты с бабкой Потворой?! — вздохнул Чурила, вспоминая последний день Звениславкиной жизни на земле. — Ведь рядом там стоял, и имел на поясе нож.  — Не поминай! И так от нее, поганой, покоя нет! — прицыкнул на товарища Тороп.  — В любом случае, встретиться с этой старой ведьмой еще придется, — вздохнул Чурила.  — И для этого тебе не мешает набраться сил! — заключил Тороп. Он подошел к Лютобору, и в тот же день русс торжественно передал Чуриле заветный кувшин с путеводной стрелкой.  — Стороны света разумеешь? — поинтересовался воевода, показывая, сделанные на горлышке, насечки. — Будешь следить, чтобы мы не отклонялись от курса. Чурила и следил, начисто забывая о тряских слабых ногах, липкой от докучного пота спине и скрученной узлом утробе. Он больше не пытался завидовать Инвару, который в дневные часы, сменив наставника на корме, на пару с Твердятой или абу Мехмедом управлял кораблем. Без досады на собственную никчемность смотрел на здоровяка Айстульфа, который теперь хоть и сидел на верхнем ряду весел, но греб с прежней неистовой яростью, пытаясь свести счеты уже не с жестоким хозяином, но с самим Посейдоном. У берегов Сицилии, в водах, которые лучше него знал только абу Мехмед, сын коваля Богумила и сам встал к кормовому веслу. — Вам стоит обогнуть Сицилию с юга! — посоветовал Лютобору доместик Регия, который при виде знакомых и грозных очертаний флагмана амир аль бахра Ибрагима сначала отдал команду нацелить на гураб трубки сифонофоров, однако, увидев на мачте ромейский крест, не только позволил ворону войти в порт, но и оказал его команде всяческое гостеприимство. — Мессинский пролив контролируют корабли эмира, а с ними конфликты нам сейчас не нужны! — Мы сами не можем тратить время на пустые стычки, где ни славы, ни золота все равно не добыть, — согласился с доместиком воевода, — но поворачивать на юг — это терять лишних пять дней, которых у нас тоже нет. — Нам поможет ночная мгла! — на правах знатока пообещал руссу Чурила. — Тем более сейчас новолуние, а люди сеида Абдул Касим Али ибн Хасана знают, что в такую пору налететь на скалы или угодить в водоворот охотников обычно нет. — Но там действительно опасно! — обеспокоенно глянул на юношу доместик. — Пролив еще в древности отождествляли с легендарной Сциллой и Харибдой. Чурила только лукаво усмехнулся в ответ. Не мог же он признаться доместику, что в пору своей жизни под кровом амир аль бахра, совершая набеги на ромейские владения, предпочитал преодолевать пролив именно ночной порой, и последнюю вылазку ходил уже на хеландии. — Хаджи Яхъя гордился бы тобой! — похвалил юношу Лютобор, принимая из его рук правило, когда гураб, благополучно пройдя все скалы и водовороты, а также разминувшись с дозорными эмира, оказался у берегов Калабрии. На скорбном сосредоточенном лице Гориславки при этих словах промелькнула улыбка, которая была сейчас Чуриле дороже любых похвал. — Ну что, брат! — дружески хлопнул товарища по плечу Тороп. — Ты и дальше будешь жаловаться на свою никчемность? Мерянин не ведал, что главная служба, ради исполнения которой его побратим оказался на борту, еще впереди. Сделав короткую остановку в Неаполе, где Исидор патрикий ненадолго увиделся со своей семьей, чтобы вновь подняться на борт, они продолжили путь на запад. — Я думаю, нам нет нужды держаться возле побережья, — склонившись над испещренной пометками Хаджи Яхъи картой, поделился с товарищами размышлениями Лютобор.  — Если мы возьмем курс на Сардинию и оттуда сделаем переход до Барселоны, мы сумеем выиграть во времени не меньше пяти дней, а то и неделю! — согласился с наставником Инвар. У Гориславки, которую сейчас слушали, точно пророка или оракула, на этот счет имелось иное мнение: — Мы должны сделать остановку в Генуе! — потребовала она, склоняясь над невидимыми кроснами своей вещей сестры, перебирая связующие миры и человеческие судьбы нити. — Не могу понять, что даст нам этот крюк? — с недоверием глянул на девушку Анастасий, который полагал, что все происходящее с ними, сплошное безумие, не укладывающееся ни в какие рамки здравого смысла. Воительница глянула сквозь него и, словно подбивая уточную нить, выдохнула одно имя: — Герберт! — Прежний учитель молодого Оттона? — уточнил один из священников церкви святой Реституты, прихожанином которой вместе с семьей и домочадцами был патрикий Исидор. — Я слышал, он прибыл в Италию пару месяцев назад. Его августейший покровитель исхлопотал для него место настоятеля аббатства святого Колумбана, что находится в Боббио всего в полутора днях пути от Генуи. — Встреча с Гербертом стоит отклонения от прямого пути! — с готовностью пояснил все еще исполненному скепсиса Анастасию Инвар — В прежние годы он имел обыкновение посылать преподобному Ато письма с каждым купеческим караваном и попутным кораблем, и с не меньшим интересом ждал из Вика новостей. Не думаю, что за время службы Оттонам и пребыванию в должности схоласта школы святого Ремигия он этому правилу изменил. Каковы бы ни были причины смерти его наставника, он наверняка знает о случившемся и, возможно, согласится нам помочь. — Только бы эта задержка не стала для нас роковой! — вздохнул Лютобор. — Мы и так в день проходим больше, нежели планировали, когда покидали гавань Кирении, — успокоил наставника Инвар. — При благоприятном ветре, мы прибудем в Барселону до Сретенья, даже если проведем в Боббио пару дней!

***

Накануне прибытия в Геную, Чурила проснулся посреди ночи в холодном поту, силясь избавиться от настигшего его во сне кошмара. Юноша увидел себя снова в цепях, прикованным к веслу ненавистного дромона, ощущая на своей коже жгучие удары бичей. Конечно от этого жуткого орудия наказания и устрашения сын коваля Богумила претерпел значительно меньше мук, нежели Лютобор, чье тело без рубашки напоминало много раз переписанный палимпсест, или тот же Тороп, который под плетью работорговца в свое время едва не погиб. Однако и на ромейском корабле, где ему довелось провести бесконечные месяцы рабства, без ката-истязателя не обошлось. Уроженец земли франков, ровесник Чурилы по имени Матиас, выбился в надсмотрщики из рабов и не просто дорожил своим положением, но и находил в возможности ежедневного издевательства над людьми истинное удовольствие. Еще большей радостью загорались его бесцветные глаза на маловыразительном, невзрачном лице, когда ему поручали заколоть свинью, свернуть курице шею, утопить приблудного кота или отравить докучавшую хозяину собаку. Сказывали, он и в рабство-то угодил потому, что не сумел уплатить какому-то купцу штраф за зверски замученного щенка, который, как на грех, оказался хозяйским любимцем. К несчастью Чурилы тот купец был выходцем из каких-то славянских земель и потому, узнав, что на корабле находится соплеменник виновника его несчастий, Матиас отыгрывался на юноше всеми доступными способами, какими хозяин судна позволял. А уж узнав, что Чурила еще и заботится о Хаджи Яхъе, негодяй и вовсе положил себе за цель сжить обоих со свету. Хотя вмешательство амир аль-бахра Ибрагима не позволило этим замыслам осуществиться, в отличии от хозяина судна Матиас от ответственности каким-то образом ускользнул. Он не попал в плен, и его не видели среди убитых, и в последующие годы Чурила, вспоминая о нем, нет-нет, да и жалел, что судьба не позволила им свести счеты. В последние недели образ бесчестного палача стал для сына коваля Богумила чем-то вроде навязчивого кошмара. Глядя в роковое пламя священного йольского костра, юноша узнал Матиаса в человеке, отравившем епископа Вика. — Смотри в оба, ваши пути уже пересеклись! — голосом другой сестры предупредила двухродного брата Гориславка, когда он рассказал ей о своем сне. — На земле Италийской в хороводе миров! — Только нам хоровода миров не хватало! — вздохнул Инвар, опечаленный тем, что нареченная опять его не видит. — Нам бы Герберта в аббатстве застать да боярыню с моим Харальдом вызволить!

***

— Надо же, какой популярностью сегодня пользуется эта обитель! — услышав вопрос о том, как быстрее добраться до Боббио, удивился один из судовладельцев, следивший с причала за разгрузкой своего нефа. — Вы за сегодняшнее утро уже третьи, которым позарез надо туда попасть. Не просто так говорили, что новый настоятель упрочит славу аббатства и преумножит наследие святого Колумбана! — Кто были предыдущие двое? — прерывая словоохотливого корабельщика, спросил Лютобор. — Сначала девчонка одна справлялась, — ничуть не обидевшись, с готовностью пояснил мореход. — Она из Барселоны вместе с паломниками, направляющимися в Рим, только сегодня утром приплыла. И уже купила на моем корабле аж два места на обратную дорогу. — Как она выглядела? — опережая наставника, спросил судовладельца Тороп. — Как-как? — удивился тот. — Приветливая такая, миловидная. Волосы, насколько я разглядел под покрывалом, белокурые, глаза, точно две фиалки на весеннем лугу. Только грустная очень. Такие лица бывают у женщин, которые надеются отмолить неизлечимо больных. И кто ее одну-одинешеньку в эдакую даль отпустил? При ней, правда, годовалый мальчуган еще находился. Но о нем о самом сплошная забота! — Каломела! — потрясенно произнес имя возлюбленной мерянин. — Точно! — кивнул корабельщик. — Именно так ее и звали. Диковинное имя, ни с каким иным не спутаешь! — Видно совсем плохи на том берегу дела, коли кроме этой малышки, да еще с грудным дитем, не нашли, кого в такую даль к Герберту отправить! — помрачнел лицом Лютобор. — А кто второй? — поинтересовался он у наблюдательного морехода. — Да какой-то парень, — неприязненно передернул плечами тот. — Наружности его вам даже описать не сумею. Лицо самое что ни на есть обычное. Даже не разберешь, откуда родом. Вот только глаза! Ну точь-в-точь, две выгребные ямы! — Это он! Матиас! — в ответ на вопросительные взгляды товарищей кивнул Чурила, нащупывая под одеждой унаследованный от Хаджи Яхъи, набор ножей. Всем известно, что нет на свете большей докуки, нежели ждать и догонять. Особенно если блуждаешь по незнакомому городу, не ведая, какой дорогой отправились те, кого тебе необходимо отыскать, но точно зная, что безжалостная Скульд наточила нож и вложила его в руку убийцы. А уж если узкие до безобразия улочки по случаю торгового дня то и дело оказываются перегорожены громоздкими повозками, гружеными кувшинами с маслом и вином, тюками льна и шерсти так, что гнутся оси колес и ломаются спицы, и это, если не считать толпящихся повсюду праздных зевак и домовитых покупателей, то путь и вовсе превращается в подобие жуткого лабиринта царя Миноса. И почему только Генуя как во времена римлян и лангобардов не осталась небольшим рыбачьим поселением, расположенным в стороне от торговых путей. Но нет, недавнее нашествие фатимидов и постоянная угроза от обосновавшихся на Корсике мавританских пиратов, побудившие горожан в рекордные сроки возвести укрепления, способствовали привлечению в город талантливых ремесленников, воинов и строителей. А наличие просторной бухты, достаточно глубокой, чтобы принимать не только плоскодонные челны, но и крупные морские корабли, вроде дромона, ворона или нефа, послужило процветанию торговли, что тоже способствовало разрастанию града и привлечению в него новых людей, которые хоть и ютились в нездоровой тесноте, но предпочитали безопасность удобству. И конечно же, как и все жители крупных городов, привыкнув к постоянному мельканию новых лиц, генуэзцы утратили любопытство и наблюдательность. Кроме разговорчивого корабела, имевшего в отношении Каломелы свой интерес, никто из горожан ни на болгарыню, ни на ее преследователя даже внимания не обратил. Да это и понятно. Кого в городской сутолоке может заинтересовать идущая по своим делам молодая мать, пускай и привлекательная лицом, но скромно одетая и погруженная в свои горькие думы. А что до Матиаса, нынешнее ремесло и просто научило его становиться невидимкой. — Это то же самое, что искать жемчуг, потерянный на галечной отмели, — разводил руками, вызвавшийся выполнить обязанности проводника уроженец побережья по имени Марко, тот самый, с которым патрикий Исидор ужин не мог поделить. — Особенно если на твое сокровище покушается хищный коршун! — вздыхал в ответ Тороп! — Да погоди ты, еще рано впадать в отчаяние! — пытался успокоить порывавшегося то ли немедленно бежать прямо по головам, то ли, подобно своему ангелу-хранителю, расправить крылья и лететь мерянина сердобольный Исидор патрикий. — Может быть, этот Матиас искал настоятеля Боббио по совершенно другому вопросу! — Только бы успеть! — вымученно улыбаясь неаполитанцу, отвешивал поклон кресту очередного храма бедный Тороп. — Ты видишь что-нибудь? — с тревогой смотрел Инвар на безмолвную Гориславку, вещие пальцы которой словно передвигали на невидимых кроснах уток, вплетая в основу еще одну нить. — Давно она так? — спросил Чурила, безуспешно пытаясь отыскать в толпе знакомые бесцветные глаза на неприятном малопримечательном лице. — С самого утра, — нахмурился сэконунг. — То ли грезит наяву, то ли ворожит! Я даже начинаю опасаться, как бы ее, как ту другую, окончательно не утянуло в иной мир! — Она просто пытается тех, кого любит, защитить и указать дорогу! — пояснил Чурила, сам толком не ведая, какую из сестер имеет в виду. Он сейчас вообще затруднялся облечь свои ощущения в слова. Еще в тот момент, когда ступил на причал, пересекая границу Земли и Воды, и подобный древнему Харону корабельщик описал ему Матиаса, Чурила ощутил неведомое присутствие, похожее на прикосновение арабского Мактуба или славянской Доли. Это ощущение усилилось, когда городское чрево распахнуло свою глубину. Конечно, лишь недавно поднявшаяся из безвестности Генуя не могла соперничать ни с Константиновым градом, каждый камень которого говорил о святости, ни, тем более, с Римом, где собор, возведенный над могилой святого Петра, соседствовал с языческими форумами и превращенными в крепости древними гробницами. Вот только из каждой подворотни на Чурилу веяло холодом междумирья, каждый проулок, открывая кусочек ясного февральского неба, слепил его блеском радужного моста и сиянием ангельских крыл, а каждый перекресток указывал путь, давая в руки выпряденную познавшими время норнами нить. Конец этого свитого из судеб нескольких десятков не самых чужих для Чурилы человек вервия из последних сил удерживала припавшая к невидимым кроснам Гориславка, и юноша не мог двухродную сестру подвести. В какой-то момент его буквально толкнуло в сторону от направления, которое указывал неплохо знавший Геную Марко. Напрасно лигуриец пытался объяснить, что северные ворота, вблизи которых, по всей вероятности, следует искать и Каломелу, и Матиаса, расположены совсем в другой стороне. Пожелав спутникам удачи, Чурила свернул в незнакомый проулок и помчался по мощеным камнями извилистым улицам, точно гончая, взявшая след, ведомый не совсем человечьим, но, безусловно, вещим чутьем. Его путь протекал словно в каком-то ином мире, ибо, петляя между домов и хозяйственных построек, перескакивая через сточные канавы и огибая кучи мусора, молодой воин не встречал никаких живых существ, кроме, голубей и кошек. Куда-то исчезли купеческие повозки и, напоминающие движущиеся холмы, ослики и мулы, на которых привозили в город плоды своих трудов местные крестьяне. Пропали разносчики и дюжие слуги, с завидным упорством влекущие в гору носилки господ. Даже зеваки и кумушки либо удалились по делам, либо отправились куда-нибудь ближе к порту, поискать более интересное зрелище, нежели представляют собой задние дворы и подворотни. Если бы Чурила лучше знал город, он бы догадался, что сестра или помогающие ей могущественные силы вели его наперерез пути Каломелы и ее преследователя, которые, опасаясь заблудиться, шли в сторону северных ворот напрямик по центральным и людным улицам. Причем для молодой болгарыни такой выбор маршрута являлся спасительным: мастер своего дела, Матиас выжидал момент, чтобы выполнить поручение заказчика вдали от посторонних глаз. Возможно Каломела так бы и добралась до своей цели, где ее нагнал бы возлюбленный, но, желая поскорее достигнуть аббатства, молодая женщина решила спрямить путь, к радости Матиаса свернув в какой-то уединенный безлюдный переулок… Чурила вылетел из-за угла в тот момент, когда бесчестный убийца обернулся, дабы убедиться, что никто ему не помешает, и занес над окаменевшей от ужаса жертвой острый нож. Матиас успел еще сделать замах, когда все шесть ножей Хаджи Яхъи, выпущенные уверенной рукой сына коваля Богумила, вонзились ему в спину. Каломела закричала и, прижимая к груди ребенка, опрометью бросилась бежать, чтобы буквально через миг очутиться в объятьях Торопа, а Чурила тяжело осел на землю, не в силах перевести дух, пока к нему не подошел Инвар и не протянул фляжку с водой. — Хороший бросок! Не зря ты на гурабе весь борт испоганил! — улыбнулся товарищу урман, намекая на первые дни плавания, когда раненый воин, не зная, чем себя занять, пытался упражняться в меткости. — Я верила в тебя, брат, — поддержала жениха Гориславка. Сделав движение, напоминающее то, которое выполняет ткачиха, обрезающая нитку, она с невозмутимым видом подошла к ошеломленной избраннице крестового брата, чтобы принять у нее малыша. Поскольку в дни службы матери во дворце маркграфа мальчуган нередко переходил с рук на руки, забавляя скучавших по своим детям служанок и дам, возражать он не стал, только на всякий случай проверил грудь незнакомки, нет ли у нее молока. — Торопушка, любимый! — точно молитву-оберег без конца повторяла Каломела, одной рукой продолжая обнимать удобно расположившегося у Гориславки сына другой вцепившись в плащ потрясенного не меньше нее возлюбленного. Слезы градом катились на побледневшие нежные щеки из ее широко распахнутых темно-карих фиалковых глаз. — Бедная моя! Сколько же тебе пришлось перестрадать! — непослушными пальцами запутавшись в водопаде рассыпавшихся из-под сбившегося покрывала белокурых волос, прижимал к себе возлюбленную Тороп. Как только представилась возможность, уже на борту ворона, мерянин, подтверждая отцовство, показал первенца светилам, земле и воде, вложив в маленькую ручонку весло и меч, главные орудия морского и воинского ремесла, а добросердечный Путша, не дожидаясь окончания похода, совершил над кметем и его Каломелой обряд, на который не хватило времени в Болгарии. Играть свадьбу, правда, пока не решились: какое уж тут веселье, когда надо друзей и благодетелей вызволять из беды, однако щедро разукрашенный бисером, купленный еще в Доростоле болгарский женский убор Тороп на мать своего сына хоть и запоздало, но одел. Стараясь каждым днем супружества доказать избраннице, что все тяготы и мытарства она претерпела, храня ему верность, не зря, мерянин предугадывал ее любое желание, а сына пестовал, как не всякая мать. Неунывающий балагур и добряк, всегда готовый подставить товарищу плечо, он пребывал в растерянности, ошеломленный и обескураженный счастьем, которое так неожиданно и так щедро отсыпала ему прежде не баловавшая его своею ласкою судьба, и был готов не только взвалить на себя любую работу, но едва в закупы не идти к тем, перед кем считал себя в долгу. Наставнику, побратимам и крестовой сестре приходилось едва не силой его вразумлять, напоминая те разы, когда Тороп вытаскивал их самих если не из пламени битвы, то из жестоких объятий огневиц. Тем более что и Каломела рисковала жизнью на улицах Генуи не ради бабьей дури, а пытаясь спасти свою дорогую госпожу. Как только молодая женщина обрела дар речи, она поведала о событиях последних месяцев, увы, лишь подтвердив и дополнив печальные картины, которые Лютобор и его товарищи видели в пламени йольского костра. — Мы не смогли ее остановить! — виновато глянула она на воеводу, рассказывая о том страшном выборе, который сделала на причале его жена. — Мурава всегда поступала так, как ей велела Правда, — бесстрастно отозвался русс, но его пальцы сжали лезвие кинжала так, что на землю потекла кровь. — Тебе не за что себя винить! Один из убийц, насколько я понял, уже получил по заслугам, не уйдут от ответа и остальные, — пообещал он, глядя на виднеющийся вдалеке недавно заложенный собор. — И все-таки жаль, что все произошло так быстро, и теперь этот негодяй замолчал навсегда, — посетовал Чурила, вместе с Инваром отправляя труп своего прежнего мучителя в путешествие по городским стокам. — Думаю, он мог бы поведать немало интересного о том, кто на самом деле виновен в смерти епископа Вика. — Убийцы и так известны, — пожал плечами сэконунг. — Вопрос в том, как их изобличить. Если даже Герберт не сумеет нам помочь, придется уповать лишь на Господа.

***

— Не понимаю, к чему такая спешка, — недоумевал Анастасий по дороге в Боббио, куда путники отправились сразу же, как только удалось договориться о лошадях, передвигаясь преимущественно рысью, временами пуская коней вскачь. — Если процесс начнется Великим постом, у нас в запасе еще уйма времени!  — И в самом деле, брат, — подержал критянина Прокопий, — Мы-то люди ко всякому привычные, а каково ей, — он указал на забывшуюся ненадолго в объятиях Торопа Каломелу, — А уж малыша мы просто растрясем! Хотя после пережитого молодая болгарыня едва держалась на ногах, она не только наотрез отказалась расстаться с письмом каноника Фругиферо, но также не решилась оставить на борту ворона маленького Торопушку. Хотя большую часть пути до аббатства мальчуган проделал, переходя с рук Гориславки в медвежьи, но при этом очень бережные объятья Прокопия или своего отца, для Каломелы он все время оставался на виду. — Эта девочка видела вещи пострашнее сегодняшнего перехода, а ее сын и вовсе родился на корабле и с первых дней жизни приучен к качке, — имея в виду штурм царского дворца Преслава, странствия Каломелы с богомилами и ее мытарства в неволе, возразил товарищу Лютобор. — Гориславка говорила о Громнице, до которой осталось меньше седмицы, — пояснил он сухо и сумрачно, стараясь не выплеснуть наружу клокочущую в глубине его переливчато-самоцветных глаз жестокую боль. — А после событий сегодняшнего дня я склонен доверять ей куда больше, нежели заверениям лжецов и убийц! Хотя к тому времени, когда они постучали в ворота аббатства святого Колумбана, стояла глухая полночь, едва услышав имя покойного епископа Вика, молодой настоятель немедленно их принял. — Я был глубоко опечален тем, что дела здешней обители, требовавшие незамедлительного решения, помешали мне как положено проститься с моим учителем, — проговорил Герберт, прочитав письмо каноника Фругиферо и выслушав Каломелу, которая несмотря на волнение и усталость говорила очень убедительно и складно. — Еще больше я огорчился, когда до меня дошли слухи о том, что смерть высокочтимого епископа произошла не от естественных причин. Однако если бы до меня раньше дошли все обстоятельства этого дела и те обвинения, которые враги преподобного Ато выдвигают против его духовной дочери, пытаясь и самого настоятеля Вика представить пособником черного колдовства, я бы выехал в Барселону незамедлительно! Конечно, я лично не был знаком с Феофанией Русской, но мне есть, что сказать в ее защиту и есть что суду предъявить! Особенно если сторону обвинения будет представлять не только епископ Цезарий, но и мой старый знакомец Вадамиро. Он открыл выполненный из рыбьего зуба щедро украшенный резьбой ларец, в котором обычно хранятся реликвии, драгоценности или регалии, и показал гостям письмо, написанное на четверти пергаментного листа. — Хотя этот документ и не имеет отношения к смерти моего учителя, — пояснил ученый аббат, — он проливает свет на обстоятельства еще одного убийства, совершенного недавно. Думаю, сеньоре Леутгарде и ее супругу будет небезынтересно узнать о том, что в гибели графа Тулузского повинен никто иной как каноник архиепископа Аймерико! — Герберт возвысил голос, и его светлые, ясные очи озарило пламя предстоящей битвы. — Это письмо попало ко мне случайно, — продолжал он, пытаясь побороть все больше охватывающее его возбуждение, — вместе с рукописью одного старинного богословского трактата, который настоятель собора Нима подарил школе святого Ремигия в качестве платы за обучение своего племянника. Когда я узнал руку Вадамиро и прочитал текст, я понял, что тут вмешалась сама длань Провидения, ибо тот, кто пытался спрятать письмо, поместив его между страницами трактата, явно не подозревал о планах достойного священнослужителя. — Это и в самом деле почерк каноника, — подтвердила Каломела, которая видела «примирительное» послание, привезенное Маттиасом в Вик. — Кому же письмо, оказавшееся в школе святого Ремигия, предназначалось и о чем в нем идет речь? — спросил Лютобор. — Адресатом является вассал Тулузы виконт Нима, который, как и правители Нарбонны, давно стремился выйти из подчинения. Вадамиро недвусмысленно предлагает ему услуги своих головорезов в решении вопроса с несговорчивым Раймундом Четвертым. Доподлинно неизвестно, что ответил виконт, однако, зная подробности неудавшегося покушения на вашу боярыню прошлым летом и детали сегодняшнего происшествия в Генуе, нетрудно догадаться, кто направил руку разбойников, прервавших земной путь сеньора Тулузы. В какой-то степени я чувствую себя виноватым, ибо до сегодняшнего дня полагал, что не гоже скромному чернецу и поглощенному нуждами обители аббата вмешиваться в дела мирские. Возможно, если бы я раньше придал письмо огласке, мой дорогой учитель был все еще жив. Всей своей последующей жизнью: и в годы борьбы за кафедру архиепископства Реймского, и на престоле понтифика, подобно своему учителю и святому Колумбану, Герберт неуклонно отстаивал главенство Божьей Правды над страстями и желаниями людей, словно искупая свою невольную вину. А пока он отдал распоряжения о том, чтобы нежданных, но дорогих ему гостей разместили со всем возможным удобством и начал готовиться к далекому пути.