дымовые сигналы

Если бы день Шлатта делился на подъемы и спуски, высшей точкой на этом графике был бы выход со школьного двора. На этот день не намечалось больше никаких уроков, никаких занудных стариков, бубнящих о каком-то параграфе, содержание которого он забудет, как только прозвенит звонок. Его внимание привлекло жужжание телефона в кармане, и он торопливо вытащил его, уже зная, чьё имя высветится на экране. --- маленький преступник эй шлатт придёшь ко мне домой сегодня? вечер пятницы, а я один. фил томми и техно отправились куда-то развлекаться. я сказал им что не хочу с ними и они доверили мне следить за домом

король Англии подожди ты меня приглашаешь? я ужн минут пять на пути к твоему дому вилбкр

маленький преступник моя ошибка! до встречи тогда лол --- Он положил телефон обратно в карман и усмехнулся своим мыслям. Британцы никогда не вызывали у него симпатии, но почему-то к одному высокому идиоту он питал несомненную слабость. С другой стороны, и школьные уроки не представлялись ему местом чудес, однако с Вилбуром они познакомились именно на уроке географии. Шлатт помнил это ясно, как день. Рядом с партой бедного отличника образовалось столпотворение, когда учитель произнес заветное «а теперь все выберите себе партнёра для работы на этот учебный год!» Вилбуру повезло, что Шлатт, к которому он в конечном итоге подсел в поисках островка спокойствия, не только выглядел так, как будто ему настолько плевать на оценку по географии, что ему даже списывать лень, но таковым и являлся. Шлатт очнулся от воспоминаний, когда подошел к двери Вилбура настолько близко, что почти уткнулся в неё носом. Впрочем, дверь была лёгким путём — слишком лёгким для Невероятного Шлатта. Он обогнул дом по часовой стрелке и начал свой долгий и тернистый путь взбирания на старый клен, разлапистые ветви которого упирались прямо в окно Вилбура. Пускай Шлатт повторял этот маршрут так много раз, что мог бы проделать его вслепую, взобраться на пышный клен бесшумно было трудно: под силу только такому непревзойденному мастеру стелса, как Шлатт. А ведь именно в бесшумности крылся секрет этой шутки. Последний этап — тысячу раз проверенная на прочность надежная ветка, ведущая прямо к окну Вилбура. Сам парень сидел, уткнувшись носом в учебники (вот ведь зубрила!) и, казалось, не видел никого и ничего вокруг себя. Он даже не шелохнулся, не отвёл взгляд, пока Шлатт осторожно переползал по ветке к его окну. Американец сжал руку в кулак, глубоко вдохнул, а затем забарабанил в окно так громко, что в соседнем дворе с перепугу шумно поднялась стая птиц; сопроводив это оглушительным:  — ВИ-ИЛБУ-У-УР! ВИЛБУР СУТ! Однако шоу стоило подготовки. Вилбур подскочил на своем стуле и начал ошарашенно оглядываться вокруг, пока его широко раскрытые в панике глаза не наткнулись на физиономию Шлатта в окне, улыбающегося во все тридцать два, как Чеширский кот. Ответом на такую блестяще выполненную работу стало только то, что Вилбур поморщился. Ничего, утешил себя Шлатт, гениев всегда не ценили при жизни. По крайней мере, британец подошел к окну и начал возиться с ключом, чтобы впустить Шлатта внутрь. Шлатт знал, что Фил повесил целый навесной замок на окно Вилбура с момента его (Вилбура) совершеннолетия, но никак не мог привыкнуть к этому факту. Что и говорить, Фил был очень странным в мелочах, но почти до скучного обыкновенным, если узнать его поближе. Шлатт знал, что Фил не приглянулся другим родителям (он слышал, как его собственные обсуждали его на кухне, пересыпая свою речь эпитетами вроде «чудовищное недоразумение», «бытовая беспомощность» и «как ему вообще доверили детей»), начиная от его стремления заставить всех, включая собственных детей, называть его исключительно по имени, и заканчивая тем, что в их доме с переезда никогда не было женщины. Но Шлатту нравились безумные решения проблем (вроде того раза, когда Фил пытался заделать дыру в стене, проделанную неугомонным Томми, при помощи туториала на ютубе, сухого рамена, краски и лобзика. Вот это было шоу!), а на жен и имена ему было по большей части плевать. Фил не возражал, когда Шлатт использовал клён как единственный возможный вход в дом, когда он оставался у них после полуночи и ел фрут-лупс на завтрак прямо из упаковки, а этого было вполне достаточно, чтобы завоевать симпатию Шлатта. Вилбур наконец разобрался с ужасным замком, распахнул окно и отошел, чтобы пропустить Шлатта внутрь. Американец уселся на подоконник, спиной к комнате, и снял кроссовки, чтобы обстучать их от присохшей грязи. Потом зашвырнул свою обувь внутрь. — Как дела? — поинтересовался со спины знакомый голос. В голосе Вилбура не было ничего впечатляющего — пожалуй, кроме акцента — но он почему-то всегда подогревал какой-то маленький кусочек у Шлатта внутри. Шлатт неизящно (но всё ещё впечатляюще, верно?) соскочил с подоконника и приземлился на пол в комнате. Половицы жалобно скрипнули. — Всё как обычно, скука по расписанию. — он активно жестикулировал, демонстрируя свои эмоции, и Вилбур наблюдал за ним со смесью веселья и завороженности, как за ходячим цирком, — Если не считать того, что этот придурок Джордж опять сделал это! –возмущенно воскликнул он. Вилбур понимающе хмыкнул. — Опять уснул посреди урока? — спросил он, приподняв бровь, и Шлатт ещё сильнее замахал руками. — Да! Именно это и произошло! Этот парень думает, что он ох как крут, потому что пропустил целый месяц и вернулся с полностью сделанной домашкой, и поэтому учителю просто всё равно, что он спит на уроках! Умник хренов наверняка привлек девчонок или типа того, чтобы они сделали всю работу за него! Ещё эти тупорылые очки… солнцезащитные или что? И на них учителю, кстати, тоже насрать! Наверняка всё потому, что он грёбанный британец. Вилбур привык к его обличительным речам, к его громкому голосу и жестикуляции такой агрессивной, что во время их совместных прогулок Шлатт ненароком заезжал ему пару раз рукой по носу. Привык к ним настолько же, насколько привязался. Способ борьбы с этими речами был только один: подыграть. — Но ведь… — голосом оскорбленной невинности уточнил Вилбур, — Но ведь я тоже британец! — Нет, ты совсем не похож на него. — отмахнулся Шлатт, — Ты… — он замолк, и его взгляд неожиданно прояснился, стал почти что серьёзным, — Ты Вилбур. — произнес он, прежде чем неловко отвести взгляд, как будто он выругался при учителе. Хотя такое Шлатта как раз-таки вряд ли бы смутило. — …И что это значит? — попытался прояснить Вилбур. Шлатт глянул на него как на идиота. — Ты — это ты! Больше тут нечего сказать. Они замолкли на несколько секунд. Вилбур пытался найти в сказанном смысл, а Шлатт прекрасно понимал, что смысла нет вовсе. У него просто не было в тот момент лучших слов, чтобы описать свои чувства. Он — это ведь и правда он, верно? Что может сделать человека лучше, чем просто… быть Вилбуром? — О-кей, справедливо. — Вилбур лениво пожал плечами, заканчивая так и не начавшийся спор. Он вернулся к своим конспектам (Шлатт не верил, что существуют люди, которые делают уроки вечером в пятницу, пока не встретил Вилбура), а Шлатт устроился на свободном стуле и листал ленту. Комната погрузилась в уютное, успокаивающее молчание. Ветки клёна тихо скреблись в окно, Вилбур шуршал ручкой по бумаге, периодически шикая себе под нос, и это — лучший АСМР из тех, что Шлатт когда-либо слушал. Всё это спокойствие разрушилось мгновенно, когда Шлатт положил Вилбуру руку на плечо — кажется, хотел показать какой-то особенно смешной мем. Он не знал, почему просто не позвал его по имени, и пожалел о своём решении мгновенно — Вилбур дернулся так, словно Шлатт его ущипнул. В его взгляде, направленном прямо на Шлатта, явственно проступила паника — не забавная и смешная, как реакция на крик из-за окна, а всерьёз. Спустя пару мучительно-долгих секунд паника слегка рассеялась и его взгляд смягчился, но потерянное настроение было уже не вернуть. — Я… Черт, извини… — голос у него всё ещё был напуганный и напряженный, — Я не специально. — Не-не, мой проёб. — попытался успокоить его Шлатт, хотя сам находился в смятении. Он никак не мог взять в толк, что пошло не так, — Я не знал, что ты не любишь, когда тебя трогают.  — Нет, я нормально отношусь к прикосновениям. — произнёс Вилбур не грустно, но очень-очень тихо, — Просто сейчас было странно. Я этого не ожидал, и как будто из-за неожиданности оно ощущалось не так, как должно быть. Может, это потому, что я, кажется, не помню, как оно должно ощущаться. — его голос постепенно возвращался к норме, хотя намек на страх всё ещё остался.  — А когда ты… обнимал кого-то в последний раз или типа того? — поинтересовался Шлатт, стараясь не звучать бесцеремонно (что довольно сложно, когда «бесцеремонно» — твоё второе имя).  — Говорю же, не помню! — беспомощно отозвался Вилбур так, как будто он был в чём-то виноват. Шлатт расторопно соединил точки у себя в голове. Живёт в семье, полностью состоящей из парней, нет девушки, единственный близкий друг, которому и в голову не приходил физический контакт (жать руки слишком официально, а обниматься как-то по-гейски), проводит всё свободное время в своей комнате. Странное чувство, паника. Где-то он уже слышал такое.  — Слушай, а помнишь, ты мне рассказывал про ту штуку, которая появляется если слишком долго избегать прикосновений? — спросил он, — СенсОрное что-то там.  — СЕнсорный голод. — поправил его Вилбур своим голосом всезнайки, и Шлатт непроизвольно закатил глаза. Вилбур, впрочем, не обижался, — Ты думаешь, у меня такое? Шлатт пожал плечами:  — Мы не узнаем, пока не попробуем. На этот раз отвёл глаза уже британец.  — Вилбур? Тишина.  — Вилбур, ты хочешь обняться? Вилбур всё ещё молчал. Потом заговорил, но так, словно выталкивал из себя слова через силу.  — Так. — он резко и шумно выдохнул, — Хорошо. — дыхание у него было сбитым, как будто он только что куда-то бежал, — Я паникую, мне кажется, что я не заслуживаю этого. В смысле, не заслуживаю объятия. Это прям такая ясная, чёткая мысль. Ещё мне кажется, что я просто не вспомню, как это делается. Шлатт не неженка и не сопляк, но у него от этих слов до физической боли сжалось что-то внутри. Как Вилбур вообще мог считать, что чего-то не заслуживает? Особенно такой примитивной вещи. Ах если бы он знал, что всё настолько плохо, раньше! Конечно, Шлатт не доктор и не психолог, но…  — Ничего. — выговорил он мягко, — Я тебе напомню. …Но он его друг. Вилбур растирал сухие глаза, его нижняя губа подрагивала. Он выглядел почти до болезненности жалким. Шлатт понял, что ему и в самом деле хочется стиснуть его в объятиях. — Сначала раскрой руки… — Вилбур осторожно распахнул полусогнутые руки, силуэтом напоминая какую-то большую птицу, — Да, вот так. — Шлатт успокаивающе улыбнулся ему; робкая улыбка, дернувшаяся в уголке губ Вилбура, была ему ответом, — Сейчас я прижму тебя к себе, а ты просто положи руки мне на спину. Не так уж и сложно, верно? — подбодрил он британца. Тот лишь кивнул. Шлатт неуклюже подтащил к его стулу свой. У Вилбура стул был на колесиках, поэтому ему, к счастью, не пришлось ничего делать. Шлатт обхватил его руками, слегка помедлил, прижимая — он сам, кажется, уже очень давно не обнимал кого-то серьёзно, чувственно, как сейчас. Он услышал, как Вилбур ахнул у самого его уха, но только сжал его в объятиях крепче. Пару секунд они сидели молча, и из-за нервов заношенная домашняя футболка ощущалась очень нежной. Тепло от Вилбура шпарило, как от печки. Потом дыхание Вилбура из размеренного и тяжелого начало сбиваться — как это бывает, когда кто-то плачет. Но он не плакал. Только сухо трясся, слабо вцепляясь пальцами Шлатту в спину.  — Я не буду плакать. — выговорил он задушенно, — Не буду, это глупо. И тогда он разрыдался. Слезы текли по его щекам и впитывались Шлатту в толстовку, он всхлипывал тяжело и жалобно, потерянно. Шлатт вздохнул, притянул Вилбура к себе ещё ближе и положил ладонь ему на голову. — Ты в порядке, всё в порядке. — бормотал он ему на ухо, поглаживая его по волосам. — Выпусти всё наружу, давай, приятель, не сдерживайся. Вместо ответа последовал новый поток слёз. Впрочем, Шлатт ответа и не ждал. Он всегда плохо справлялся с чужими слезами: строгое воспитание не позволяло ему полностью побороть интуитивное отвращение, возникавшее каждый раз, когда кто-то при нем плакал. Но чёрт, если его лучшему другу необходимо вытереть об него немножко соплей, ему придется сдерживаться (хорошо, что Вилбур не видел его лица). И отвлекаться на что-то. На стене тикали большие часы в виде лупоглазой совы. Клен всё так же скребся в окно. Солнце клонилось к закату: его лучи, лежащие на ковре, становились более насыщенными. От Вилбура почти ничем не пахло, кроме теплого запаха тела и совсем немного — стирального порошка. Шлатт иногда двигался, потому что руки начинали затекать, но не размыкал объятий. Он чувствовал, как мышцы в теле Вилбура то натягиваются, то расслабляются вновь. Толстовка на его плече промокла насквозь. Вилбур уже почти успокоился, только вздрагивал иногда со слабыми всхлипами. Потом и эти всхлипы затихли, и тогда Шлатт выпустил его. — Ты как? — спросил Шлатт, — В порядке? Кивок. Вилбур поерзал, заплаканный, неловкий и тоненький от потери прикосновения, и Шлатт немедленно протянул его обратно. Облегченный тяжелый выдох защекотал ему ухо. На этот раз Вилбур уже не плакал — просто наслаждался касанием. И Шлатт, возможно, наслаждался тоже. Ну так, самую чуточку. По-дружески. — Ты справишься с этим. — пообещал он, — Я включу что-нибудь из Нетфликса и могу приготовить попкорн, если хочешь. Мы можем няшиться под пледиком всё время, пока тебе не надоест. — «даже если это немного по-гейски» — хотел добавить Шлатт, но передумал. — Эт-то было бы очень мило, спасибо. — Шлатт услышал, как его зубы перестукнули, будто от холода, хотя голос уже был полностью спокоен, пусть и слегка охрип, — Спасибо, правда. Спустя пару минут Шлатт наконец выпустил его из рук. Уже просохшие глаза Вилбура сияли, как феи из того детского мультика. Шлатту в голову пришла глупая мысль: что, наверное, вовсе и нетрудно быть лучшей версией себя, когда на тебя так смотрят. — Без проблем! — бравадно ответил он, откидываясь на стуле и уводя взгляд чуть-чуть влево. Слишком уж солнечно-счастливым Вилбур выглядел, что Шлатту казалось, будто он прерывает что-то важное, — Всё, что угодно, для моего лучшего друга.  — Что, даже позволишь мне выбрать фильм? — уточнил Вилбур, и Шлатт мотнул головой. Вот ещё! Если подпустить Вилбура и Нетфликс друг к другу, он выберет самую сопливую мелодраму в мире.  — Не сегодня. Вилбур притворно обиженно нахмурился, но спорить не стал. Они оба поднялись со стульев и неловко забродили по комнате: ноги затекли у обоих. — Как же мне повезло. — произнёс Вилбур в пустоту. Наверное, кому-то это утверждение показалось бы неуместным: но только не Непревзойдённому Шлатту. Потому что Шлатт чувствовал себя так же.