Мы не доживём до утра

Я в этом мире эмигрант, но ненадолго тут Я появлюсь ненадолго и надолго пропаду, Давай ты расскажешь потом, о том как мне правильно жить Ещё немного пороха, детка, подожги.

Честно сказать, Рома врёт, говоря про лес и любовь к нему, когда его очередной раз спрашивают о том, зачем он пошёл в академию МЧС. Врёт и не краснеет, только улыбаться, протирая линзы своих уже слегка поломанных очков. Он улыбается каждый раз, светит, пытаясь держать лицо. Говорит, что умрет, если не увидит тайгу, вдруг она без него сгорит. Ему верят, Рома всегда был хорошим актером. Бабушки охают счастливо, щебечут о том, как хорошо воспитали внука. Дедушки хвалят и гордятся, похлопывая по плечу. А Рома всё так же им улыбается и врёт. Ну, не скажет же он им, что этот чертов лес и огонь снятся ему вперемешку со звуками гитары уже несколько лет подряд. Какое-то время Ильин ненавидел эти сны. В них было так жарко, словно кожа горела, а он сам задыхался, проваливаясь под землю. Каждая ночь — это словно его личный ад. Тогда и мысли о карьере спасателя не было. Он всегда был хорош в математике, мама пророчила ему отличную карьеру банкира или же экономиста. И Рома может им и стал бы, если бы в одну из таких ночей ему не приснилась музыка. Что-то до ужаса знакомое, спокойное и тёплое. Тот жар, который спать ему не давал, вдруг ушёл на второй план. Теперь ему снилась только музыка, гитара, костёр и венок из больших ромашек. У парня словно переклинило в голове. И он, отрицающий до этого все знаки судьбы, вдруг решил им последовать. И вот он стоит перед одним из командиров спасательных групп, вновь рассказывая про свою любовь к лесу. Тот в глаза смотрит угрюмо, не верит от слова совсем, лишь уходит вслед за Катей, с которой Рома уже успел сдружиться. Через пару часов Ильин узнаёт от него, что его ждёт его первый вылет. Раз любишь, так защищай. Рома, правда, рад. В конце концов, он сюда не штаны пришёл протирать. Конечно, ещё должна пройти полугодичная практика. Но на ней учат тому же, чему и в академии. В этом нет смысла. А сидеть всё оставшееся лето на базе и каждый день зубрить одно и то же — не лучший из вариантов. В конце концов, сталь закаляется в огне. Практика — его лучший учитель. Только вот первое знакомство с командой не задаётся. Он улыбается им, пытается проявить инициативу. Но на него смотрят как на дурака. Или как на ребёнка, который возомнил себя мужчиной. В общем, Рома старался. Стараний не оценили. Кажется, единственный хоть как-то улыбается в ответ — это парнишка с гитарой наперевес, который уже во время полёта представляется как Максим. Представляет вслед за собой и команду, объясняет насчёт ритуала со спичкой, помогает с костюмом. Рома улыбается ему в ответ, всё кивает, чувствуя странное, словно забытое чувство. Чувство теплоты. Но неожиданный прыжок в горящий лес отрезвляет сознание. И только сейчас Рома понимает, что прыжки над учебным полем — это одно, а прыгать в самое пекло, с возможностью упасть в огонь или в воду, — это совершенно другое. Но этот экстрим заводит. Он улыбается, смеётся после пережитого, пытаясь выпутаться. Карабины не поддаются, и он просит помощи у команды, которая проходит мимо, словно его и нет. Может быть, Рома и остался там висеть, если бы не помощь Максима. — У него какие-то проблемы? — фыркает Рома, когда Шустов отвязывает от спины парашют. — У кого? — усмехается Максим, стягивая ткань с веток. — У командира вашего... Нашего. Со всеми новичками так? — А как по-другому? Только так и закаляются. Но вообще он мужик классный. К нему главное прикипеть, остальное сложится, — Шустов сворачивает парашют, протягивает парнишке. — На, сложи в рюкзак. — Спасибо, — бубнит Рома, неосознанно касаясь пальцами чужой руки. И его словно током пробивает. Тепло бежит от затылка до самых пят, обволакивает словно одеяло. Ноги в момент ватные, а перед глазами яркие картинки, в которых только Максим. Максим-Максим-Максим. И его улыбка, в голове голос звучит. Рома почти отпрыгивает от парня, шокировано смотрит на него, прижимаясь к стволу дерева, дышит рвано. — Это что за хрень?! — вырывается громкое у Ильина. — Что за глюки! У вас тут галлюциногенные грибы горят, что ли? — Эй, спокойно, — Шустов руки вперёд выставляет, улыбается мягко, успокаивающе. Ближе подходит, касается дрожащего плеча. — Пойдём в лагерь и там поговорим. — Не трогай меня! — Рома сделал бы ещё один шаг, но он и так прижат спиной к дереву. Бежать некуда, а Максим сейчас почти нависает над ним. — Это что такое? Или я один это видел? — Не один, — усмехается слабо Максим. — Ты что-нибудь слышал о родственных душах? — Да ну нет... Это же всё бред! — Не бред, как видишь. Пойдём в лагерь, нас уже заждались. Рома стоит на месте, ждёт пока уйдёт Шустов и только потом почти на негнущихся ногах следует за ним, путаясь в высокой траве. Они не говорят друг с другом до самого вечера. Да честно сказать после тяжёлой смены сил говорить нет. Ещё бы немного и первая смена будущего героя России Романа Романыча стала бы последней. Ноги гудят, и Рома пытается успокоить тремор в груди. Но он с трудом дышит, пихает между зубов травинку, неосознанно падает рядом с Максимом, глядя в костёр. Рядом раздаются первые звуки гитары, и парень еле-еле сдерживает довольный стон. Мелодия из снов успокаивает сердце внутри. — Ты в порядке? — тихо спрашивает Максим, ведя пальцами по струнам, заглушая их разговор, который и так никому не сдался. Алексей Павлович с кем-то уже почти полчаса связывается по спутнику, рассказывая во всей красе о случившемся. Зотов и Журавлёв с дровами носятся, смеются так, что, наверное, в деревне слышно. А Величук весь в себе, как это и бывает в последнее время. По сути, они с Ромой представлены друг другу. — Ну... Да, — выдыхает Ильин, косо поглядывая на то, как Шустов перебирает струны. — Хочешь поговорить? О том, что произошло утром. — Так сразу? — Рома удивлённо глазами хлопает, поворачивая голову в сторону Максима. Его кудряшки так забавно выглядят в свете огня. Они падают на лицо, и у Ромы вдруг закололо в пальцах. И он поддаётся порыву, касается волос, убирает за ухо, касаясь кожи. Прикрывает тяжёлые веки и вдруг видит, как так же касается этих волос, поправляя их, пока Максим играет ему на гитаре. Они посередине какой-то большой комнаты, в растянутой домашней одежде, в одеялах, на подушках, а из открытых окон светит солнце. Рома уже не отшатывается, но руку убирает, краснеет. Внутри словно всё переворачивается. Он смотрит на Максима, который взгляда не поднимает и почти на автомате играет, думая о чём-то своём. — Расскажи мне, — просит Ильин, облизывает сухие губы. — Ты сам всё видишь, — шепчет Максим. — Судьба играет с нами. А Рома словно таит в своих раздумьях и мыслях, ковыряясь палкой в костре и до сих пор поверить не может в происходящее. Да и не верил никогда. Мама рассказывала ему в детстве эти сказки о вечной и прекрасной любви. А когда он, любопытный, спрашивал о том, нашла ли мама эту любовь, то получал в ответ ничего путного. Только с возрастом понял, что этого так и не произошло. Как и у папы, бабушек и дедушек. Все они прожили долгую жизнь, так и не найдя этой любви. Чем же он её заслужил? Поэтому позволял себе забываться в разных связях с девушками и парнями, не грея головы. Ведь жизнь коротка, чтобы проводить её в печалях и раздумьях. А тут вот оно как оказалось. Вечная любовь его сама нашла. И у этой вечной любви самые очаровательные кудряшки, горящие глаза, полные жизни, тёплая улыбка. — А если я тебя не люблю? — ещё тише шепчет Ильин, смотрит пытливо. Максим ошибается, запутывается в нотах и смеётся тихо, наконец поднимает взгляд, шепча в ответ: — Было странно, если бы ты уже меня любил. — А если бы я не поступил в академию? Или же на год позже? Или если... — Какая разница? — перебивает Шустов, смотрит со щемящей нежностью. — Сейчас же ты рядом... Ты подойди поближе, почувствуй, что я рядом. Пойми, что никуда я не уйду. Максим играет что-то незамысловатое, а у Ромы улыбка глупая, будто эта песня только для него. Краснеет, как девчонка при первом поцелуе. Хорошо, что они сейчас у огня и этого никто не увидит в темноте. Кроме самого Максима, конечно же. Он же так близко, коленка к коленке. Чужое дыхание можно почувствовать. Когда звучит отбой, Рома ещё долго не может уснуть. Он кутается в тонкую куртку, нацепив капюшон на голову. На земле спать холодно и после огня совсем непривычно. Ерзает туда-сюда, пытаясь хоть как-то устроиться. За что получает не одно замечание от Соколова. Но даже когда сон забирает и его, Рома продолжает крутиться. Ровно до того момента, пока не чувствует спиной чужую грудь и руки, которые обнимают. Максим прижимает, обнимает, пытается нацепить на плечи край своей куртки. Рома притихает, хлопает глазами, не дышит, кажется, совсем. А после случайно дёргает бёдрами, пытаясь вытащить из-под задницы несколько камней. Всё это вызывает у Шустова тихий смешок. — Не лучшее время для соблазнения, — шепчет на самое ухо Максим, убирает жёлтый капюшон. Чужие волосы тут же лезут в нос, щекочут. — Иди в жопу, — фыркает Рома и кусает губу, когда слышит ещё одну усмешку за спиной и слабый толчок навстречу. Пытается после этого отодвинуться, но руки держат крепко. — Макс... Не нужно. — Ты дрожишь, как лист на ветру. — А если парни увидят утром... — Ничего страшного. Они поймут, — выдыхает Максим, прижимает к себе, утыкается лбом в затылок, находит в темноте руку, переплетая пальцы. Цветные картинки из прошлого снова скачут перед глазами. И ему самому вдруг становится теплее. — Это... Галлюцинации? — хрипло спрашивает Рома, кусая губу. Детский интерес горит внутри и теперь он от Максима не отстанет. — Нет. Это воспоминания. Из прошлой жизни. — То есть когда-то были такие же Максим Шустов и Роман Ильин? — парнишка голову поворачивает, а потом и вовсе сам разворачивается. В тёмной чаще ничего не видно и они вот-вот носами столкнуться. Но так ещё теплее. Максим обнимает, позволяет Роме голову себе на плечо положить, совсем не думает о том, что они знакомы меньше суток. Они посреди горящего леса и может быть это их последняя ночь. Никто от этого не застрахован. Плевать на все рамки и глупый этикет. — Ну, не совсем уж так, но да. Когда-то мы были, — Шустов улыбается, ласково проводит по волосам, за ухом. Ему вдруг так захотелось его спрятать. Рома хороший, он видел это в его глазах. И может быть даже спасателем станет замечательным. Но сейчас он просто мальчишка. Зелёный ещё, боится. И у Макса всё щемит внутри. — Ты мне снился, Ромашка... Я слышал твой голос в голове, когда пекло и горели деревья над головой. — Ты тоже мне снился... Можно сказать, что я здесь из-за тебя. — Ну, вот видишь. Судьба сама знает, когда надо было нас свести, — Максим голову слегка поворачивает, в невинном движении касается губами лба, глаза прикрывает. — Спи, Ромашка. Время уже позднее. Рома хотел бы фыркнуть, съязвить. Но в руках этого кудрявого солнца спокойно. Он сам не замечает, как засыпает.

Давай тут зажигать, будто мы не доживём до утра. Сгорай в этом пламени, танцуй для меня. Давай тут зажигать, ведь нам с тобой не дожить до утра.

Утро наступает резко. После хорошего и крепкого сна просыпаться не хочется. Рома находит себя на том же месте, только не в объятьях Максима, но под его курткой. Рядом сидит Зотов, который пытается очистить свою куртку от мокрой травы. Косо глядит, кивает на ромино "Доброе утро" и только мягко улыбается. Ильин сонным взглядом находит Максима, что дрова рубит для костра, спорит с Костей о какой-то глупости. Даже Алексей Павлович улыбается им. Улыбается и Роме, когда тот появляется в их кругу. Всё идёт не так уж и плохо. Ровно до того момента, пока до них не доходит известие о новом пожаре. И пожаре страшном. Рома и Соколов одни об этом узнают, пока остальные ребята в деревне. И внутри уже привычный тремор. Парню даже кажется, что он так скоро себе тахикардию заработает. Постоянный бег, страх, голод и высокие шансы умереть. Такая себе перспектива. В деревне какая-то странная атмосфера. Вроде бы веселье, но чувствуется паника в воздухе. Рома плетётся за командиром, испуганно выглядывает из-за его плеча, смотря точно в глаза Максиму, который от каждого слова Соколова мрачнеет, хмурится. А потом всё как в тумане. Скорые сборы, паника среди людей, стычки. Он сам чуть пару раз по лицу не получил, пока пытался вразумить людей. Не нужны им вещи. Им бы самим ноги унести отсюда, потому что дым от огня, который поверху идёт, уже до деревни дошёл. Рома бегает туда-сюда, выстраивает людей в колонну, стараясь быть полезным. Старается защищать. Как и хотел. Но кто вот его защитит? Максим вылавливает его из толпы слишком резко. Рома ойкает, запинается о чью-то корзинку, но шагает за парнем, который заводит за угол незнакомого дома, обнимает крепко, аж рёбра хрустят под чужими руками. — Максим?.. Ты чего? — Боюсь, — выдыхает Шустов, улыбаясь мальчишке нервно, держа его за плечи. — Впервые за столько лет... Я боюсь, Ромашка. — Всё будет хорошо, — Рома сам улыбается натянуто, гладит по руке. — Я обещаю тебе. Не может же всё так закончиться? — Не может, — кивает парень, мягко касается губами лба чужого, гладит по волосам. — Играть тебя на гитаре научу. Ты парень талантливый. Я, кажется, это точно знаю. Теперь Рома улыбается ему счастливо. И верит на слово. Как и Максим ему. Только вот когда Максим поднимается с вертолётом в воздух, внутри Ромы что-то колет, дурно совсем становится. Ему бы дух перевести, но времени нет. Огонь уже совсем рядом, нужно идти к воде. Рома пытается не думать о плохом. Он помогает, подгоняет, просит не смотреть назад. Он слишком суетится, даже команда это замечает. Но как же тут не суетится, если просто сердце не на месте? В голове образ улыбающегося солнца, его тепло и музыка гитары. И если сердце ещё верит в лучшее, то голова уже утверждает обратное. Они не на учениях и огонь кроме них больше никто не потушит. А Максим там один, лишь с гитарой за спиной и кудряшками на голове. Этого хватит, чтобы спасти весь мир, но кто спасёт самого Максима? И всё обрывается окончательно, когда Рома чувствует холод внутри. Они посреди горящего леса, а его трясёт, словно на улице за минус двадцать. Сил нет, и в какой-то момент он падает на землю. Руки дрожат, и, кажется, что уже не встанет. Так и останется здесь. — Эй, ты чего, — Зотов плеча касается, сжимает. — Давай, поднимайся. Идти надо... Ром, ты меня слышишь?! — Максим... Где Максим? — шепчет почти в бреду Рома. Голова кружится, но он поднимается с земли с помощью рук Сергея. — До воды надо дойти... А там и Максим будет. Давай, молодой, не отставай. Рома уговаривает себя, поднимается по крутой дороге. А внутри уже и сердце не верит. Остаётся надеяться только на Алексея Павловича, который героем побольше него будет. Он уходит, пытаясь спасти их всех. И Рома молится. Не знает кому, не знает зачем. Просто просит помочь. Сейчас он чувствует себя слабым. От него словно несколько кусков оторвали, выкинули в этот огонь. И ему, поломанному, спасение не нужно. Поэтому он и отдаёт своё одеяло девушке, которая смотрит на него с такой благодарностью, что Рома наконец-то понимает. Всё это не зря. Командир не возвращается и Ильин, прижавшись к земле, плачет. Эти слёзы, которые в таком огне высыхают, обжигают щёки. Ему кажется, что он с ума сходит. Потому что музыка в голове опять играет. Приевшаяся мелодия, голос и смех. Или может быть это просто знак, что ещё не всё потеряно? Может именно поэтому он тащит Алексея Павловича, когда тот после своего волшебного возвращения уже идти не может. Ну, не может быть так, чтобы они не выжили. Они ведь команда. Друг за друга. И пусть он в этой команде всего пару дней, но он тоже её часть. И наверное волна холодной воды — это то, в чём он так нуждался. Голова трезвеет, дышать легче, он даже шутит. Однако с рассветом приходит опустошение. Рома молчит, не думает ни о чём. Он боится. Но сердце внутри не жжёт. Даже не трепещет. Оно будто и не бьётся. Замерло ещё тогда, в огне. Ему спать жутко хочется. Голова тяжёлая совсем стала и даже если он упадёт на землю, то здесь и уснёт настоящим мёртвым сном. Только вот когда они появляются в аэропорту, сон рукой снимает. Он застревает среди людей, пробирается до команды через детей и их родителей. Он добирается последний и последний узнаёт о том, что был прав. Сердце его осталось в огне. У Валеры голос на хрип спускается, парни молчат, слезы по лицу скользят. А Рома словно задыхается. Воздуха не хватает, хоть кругом лес. Он ведь до последнего верил, как ребёнок, который ждёт чуда. Верил, просил, молился. Но всё прошло мимо. Будто он в пустоту кричал. И рядом теперь только Катя, которая сжимает плечо до боли, пытается унять его боль. Получается плохо. Они ведь были знакомы с ним всего двое суток, но у парня словно отняли весь белый свет. С закатом нужно улетать, но Рома не может даже подняться. Его почти затаскивают на борт. Без ругательств, без уговоров и угроз. Максим успел команде тогда утром рассказать, они всё понимают. Они потеряли своего друга, а Ильин потерял смысл только-только начинающейся жизни. До боли несправедливо. Ильин спит в самолёте, спит на базе, словно забывается во снах. Не ест, не пьёт. Только спит. Потому что в этих снах Максим. С гитарой и без. В военной форме, в обычном костюме, в рубахе, с ромашками на голове. Они то в Москве, то в Петербурге, то в какой-то тихой деревне. Роме почему-то хочется остаться здесь. Здесь ему спокойно. Только вот нужно возвращаться в реальный мир, где его ждёт уже его команда, пожары, звание героя, которое он точно получит через лет так десять. Его ждёт будущее. В котором нет Максима. Он себя такими мыслями без ножа режет. Но в какой-то момент Максим пропадет и из снов тоже, оставляя Рому одного. Днём в пустоте и ночью тоже в пустоте. Головой понимает, что всё, это конец. Нужно идти дальше. — Это вот тебе, — говорит Соколов Роме, отдавая жёлтую, рабочую куртку. Несколько часов назад прошла церемония прощания. А они до сих пор у каменной стены стоят. Ильин слегка хмурится, разворачивая подарок. А это оказывается его же собственная запасная куртка, которая вчера из раздевалки пропала. — Вовнутрь посмотри, — добавляет мужчина. — Это наш тебе подарок. Рома слегка ткань выворачивает и выдыхает равно, замечая пришитую изнутри бирку. «М. Шустов». На глазах снова наворачиваются слезы. Он к себе прижимает этот кусок ткани затертой. А от него Максимом пахнет. Рома точно узнаёт этот запах конфет и ромашек. — Спасибо, Алексей Павлович, — голос дрожит, но ему всё равно. — Это очень много значит для меня... — Не жалеешь, что пришел в МЧС? — спрашивает мужчина, гляда на парня, которого сломало всего за полторы недели. Не лучшее начало работы. — Нет, — спокойно выговаривает Рома, накидывая вторую куртку на плечи. Вечером уже холодает. — Я ведь служу России. И звание героя само себя не получит. Соколов улыбается. Напряжение между ними наконец-то спадает. Даже кажется дышать легче становится. — А если серьезно? — А если серьезно, то если бы у меня была возможность изменить свой жизненный путь, то этого бы не произошло. Только ради одного знания о том, что где-то в будущем он уже ждёт меня, стоит проживать это снова и снова. Хотя, — Рома глаза опускает, глядя на мозоли на пальцах. Он уже второй день учит аккорды на гитаре, которую нашел в актовом зале. — Он ведь и так рядом. Я это знаю. Всегда был и всегда будет. Алексей Павлович улыбается ему слабо, кивает. Если Рома говорит, что Максим рядом, то значит так оно и есть. Теперь они все спокойны.

Отдай мне своё имя, принадлежи мне, И хоть один раз за эту ночь скажи "нет". Всё идёт к тому, что до утра нам не дожить Проливные дожди будут тушить этот пожар потом.