Коллекционер

      В преддверии Нового года ожидание чего-то поистине чарующего и неизведанного включается благодаря волшебной атмосфере, которая преследует на каждом шагу, куда ни сунься. Стоит увидеть обвитую мишурой елку или горящую гирлянду в окне темной комнаты, как тут же восторг от предстоящего праздника пробирает до ощутимого покалывания в грудной клетке. И не так важен снег и мороз, когда сознание уже нарисовало стоящего перед домом большого снеговика с кривым ртом и фигуру ангела на снегу, которую успеваешь испортить раньше, чем подняться с земли.       Для меня же ожидание имело совсем иной окрас.       За пару дней до назначенного праздника я порой ловил себя на том, что перестаю дышать, забываясь в мыслях о предстоящем. До мелкой вибрации на кончиках пальцев, до необъяснимого чувства внутри я ждал этого так, как только убежденные верой в Санту дети ждут того в свой дом.       Что ж, если речь зашла о нем, меня Санта перестал навещать еще семь лет назад. Сразу после того, как моя семья сгорела заживо в нашем доме «за все грехи, содеянные на земле Божьей», — так сказал мне священник, увидев меня в церкви одного среди множества пустых лавок. Тогда я лишь задавался вопросом, почему не сгорел вместе с ними, и неутешительные слова священника пролетели мимо меня. Но разве он не должен был сказать привычное: «Земля им пухом» или «Они будут оберегать тебя с небес, мальчик»? Тогда же мне не показалось, что ему может быть что-то известно, а когда осознание в конце концов нагрянуло, было уже поздно.       От родителей у меня осталась лишь властная фамилия Хейл, старый-престарый отель, что был построен недалеко от въезда в Калифорнию, и одна давняя семейная традиция. И как бы ни сошлись линии моей жизни, а традиции я чтил, даже больше — ждал с нетерпением назначенного времени, чтобы отдать дань уважения своей умершей родне и пополнить нашу уникальную коллекцию. Это единственное, что связывало нас настолько сильно.       В холле замигал свет — вполне себе привычное явление. Я отвлекся от чтения книги, когда услышал гул недовольных голосов прямо за дверью. Их было много — людей было много. Я впервые узрел подобное. Обычно спрос на отель не был столь велик из-за его местоположения. В основном в нем поселялись те, кто проезжал мимо, — в отеле часто пустовали номера. Но ведь новые клиенты мне были только на руку.       Дверь задела звенящие хрусталики над входом, и холл начал заполняться людьми. Я насчитал приблизительно тринадцать человек, глядя на прибывших через окошко так называемого ресепшена. Случилось явно что-то нехорошее: после прихода новых потенциальных клиентов воздух пропитался острым возмущением и негодованием. Даже подарки под елкой не сумели бы порадовать меня так, как витавшие в холле эмоции.       — Добрый вечер, — внезапно поздоровалось появившееся лицо в окошке. Я сразу отметил юность и искрящую весельем улыбку. Довольно странно, что эта светлая аура не была замечена мною: слишком уж она выделялась из толпы. — У нас тут… сломался транспорт в двух километрах отсюда. Водитель сказал, что вы сможете нас поселить, мистер… — Глаза молодого человека метнулись к деревянной табличке с моим именем на столе. — Х-хейл, пока наш автобус не отремонтируют.       Я рассматривал разноцветную вязаную шапку с большим помпоном у того на голове. Шарик забавно двигался туда-сюда, стоило мальчишке чуть двинуть головой или начать слишком активно жестикулировать густыми бровями. Чем-то напоминало тиканье больших старинных часов, что находились в коридоре на втором этаже отеля.       — Я надеюсь, у вас будет достаточно номеров, чтобы поселить всех нас. А даже если нет, некоторым придется потесниться в одной кровати. Всяко лучше, нежели простоять всю ночь на холодной улице. Так ведь, мистер Хейл? — Он подмигнул мне, не забыв в очередной раз улыбнуться.       Его нелепые заигрывания походили больше на вежливость, которой были обделены многие в этом городе. «Не местный», — подумал я.       — Комнат достаточно, — последовал мой короткий ответ. Я потянулся за потертым кожаным блокнотом, что лежал на краю стола, и открыл страницу с забронированными номерами. — Ваш паспорт, пожалуйста.        «Мечислав Стилински», — не без особых усилий прочитал я, когда его документ оказался в моих руках. Это только подтвердило мою догадку. Второе, на что устремились глаза, — дата рождения. Двадцать полных лет, хотя я изначально дал ему не больше семнадцати. Восемнадцать — потолок.       — А что означают те цифры? Те, которые висят за вашей спиной? — Знакомый голос на миг отвлек меня от переписывания довольно сложного имени в блокнот, но я не поднял голову, только ухмыльнулся уголками губ. Я прекрасно знал, о чем он спрашивает. — Одна тысяча сто один. Это что, год основания вашего отеля? — Стилински прыснул смехом. — Нет, заметно, конечно, что здание построено не вчера и… О нет, я не об этом. Хотел лишь сказать, что здесь по-особенному уютно. Я словно попал в далекое прошлое.       Я снял с гвоздика ключи, что висели по левую сторону от меня, не обращая внимания на нервный лепет, и протянул их к окошку вместе с паспортом владельца. Его глаза все еще смотрели на стену за моей спиной, где на деревянной дощечке висели белые карточки с цифрами на тонких крючках.       — Ваша комната под номером семьдесят семь, мистер Стилински.       Он наконец-таки глянул на меня, пусть его глаза все так же норовились вернуться к табличке с цифрами. Тонкие холодные пальцы забрали с моих рук ключи и паспорт, и отчего-то я был уверен, что касание не было непреднамеренным.       — Номер семьдесят семь, — отчетливо повторил он, глядя мне прямо в глаза. — И… Стайлз. Можно просто Стайлз.       Стайлз — это ведь прозвище, а не какое-то кодовое слово? С загадками я не лажу, да и подобное впервые слышал. Бьюсь об заклад, что за основу было взято слово «style». Хотя если учесть ту странную шапку с огромным разноцветным помпоном, то, вероятно, это какая-то незлая шутка. Я остановился на слове «smile», так как улыбка парня — единственное, что уж слишком сильно въелось мне в голову, да и давно выстроившаяся очередь не дала бы мне больше времени на размышления.       Просто Стайлз отошел со своей дорожной сумкой в сторону, а пожилая дама уже совала мне в окошко свой паспорт.       — Миссис Браун, не смейте поднимать тяжелые сумки одна. Я сейчас занесу свой чемодан и сразу же спущусь к вам. Ждите меня здесь. — Я снова услышал его голос.       — Ну разве он не чудо? — умилялась старушка, глядя, как Стайлз исчезает с ее поля зрения.       Я лишь забрал с чужих рук документ и коротко кивнул.       Добро пожаловать в отель «Анима».

***

      Прошло по меньшей мере часа четыре, с тех пор как я зарегистрировал всех прибывших и раздал каждому ключи. Я с ощутимым чувством нервозности поглядывал на часы, постоянно отвлекаясь от потертых страниц книги. Но когда понял, что больше не улавливаю смысл, а лишь вожу глазами по буквам от строчки до строчки, закрыл ее и отложил в один из ящиков в столе.       Я завис, глядя в одну точку, а точнее — на небольшие трещинки в виде паутины на настольной лампе. Тонкие иголочки предвкушения покалывали подушечки моих пальцев — я не смог бы просидеть ни минуты дольше.       — Айзек! — позвал я своего помощника, который должен был ошиваться где-то рядом, если вдруг не зависал в буфете.       Айзек появился перед глазами почти сразу. И прежде чем он успел сказать хоть слово, я вышел из крохотной комнатки, до половины обставленной небольшими квадратиками стекла, которая служила нам ресепшеном, и сразу же поставил его перед фактом:       — Подменишь меня на неопределенное время. Но перед этим скажи Финстоку, что он может быть свободен, если в буфете не осталось больше ни одного посетителя и он сделал заготовки на завтра.       — Хорошо, мистер Хейл, — бодро отозвался Айзек с не совсем здоровым блеском в глазах. — А вы пойдете делать обход? — Он не зря выделил именно последнее слово. Поразительно, но этот молодой парень с причудливыми кудрями на голове был единственным, кто мог понять меня чуть ли не с одного лишь взгляда (или, что быть может, мне это только казалось) и, похоже, знал, что творится в отеле в ночь с тридцатого на тридцать первое декабря.       Мне не единожды хотелось спросить напрямую, что ему известно, но это тотчас же разрушило бы ту идиллию, которая складывалась между нами последние три года.       Я утвердительно махнул головой, одновременно смотря на свои карманные часы на цепочке. Время.       Оставив Айзека позади, я свернул налево по длинному коридору. Лампы едва освещали его, что не давало возможности рассмотреть висящие старинные картины на стенах. Я прошелся легкими касаниями по каждой раме, попутно отметив тонкий слой пыли. А когда оказался напротив двери, ведущей в подвал, оглянулся, нет ли кого на хвосте, и только потом достал связку ключей из кармана черного длинного кардигана.       Послышался тихий щелчок; я вошел в подвал, и тут же запер двери изнутри. Длинная лестница вела вниз. Мои шаги эхом отдавались в большом закрытом пространстве, пока я спускался в то место, где побывала нога Хейлов и никого больше. Рука без труда нащупала выключатель — и после пары искрящих подмигиваний лампы, мрак комнаты уступил место свету. Лампа свисала на двух проводах прямо над моей головой и издавала неприятный писк, словно вот-вот перегорит.       Я прошел дальше, минуя сотни прибитых досок к деревянным стенам, которые служили полочками. На них стояли медные сосуды размером с мой мизинец, что имели форму круглой вазы с тонким горлышком. На каждом сосуде изображался индивидуальный узор, а особенные из них были украшены не только узорами, но и дорогими камнями. Небольшие пробки из коры дуба затыкали медные «вазы», а ниже, уже на самой полке, были прибиты таблички с выцарапанными на них именами.       Я полной грудью вдыхал будоражащий воздух собственного трепещущего волнения и неприятной сырости, пока доставал картонные коробки из-под заставленного колбами и разными травами стола. В них лежали пустые сосуды, и я каждый раз с необъяснимым восторгом выбирал те, что дополнят коллекцию в этом году. Я мог часами перебирать каждый, внимательно рассматривая детали, дабы быть уверенным, что подойдет именно он.       Сделав свой окончательный выбор, я поднялся и закинул сосуды в один из карманов. Во второй же карман поместил пять небольших стеклянных колб, что были наполнены отваром с изумрудным отливом. Иными (человеческими) словами — яд.       Ожидание томилось внутри слишком долго, поэтому я не мог больше оставаться здесь. Спустя пару мгновений я снова оказался в том же коридоре. Картины тихо задрожали, мелкие хрусталики на люстрах звонко затрещали, соприкасаясь друг с другом. Я ощущал эту вибрацию, она пробиралась сквозь кожу прямо до костей, пока я шел в нужном мне направлении.       — Да, я чувствую вас, я знаю, что вы здесь.       Они направляли меня. Моя семья всегда направляла меня, и после их смерти ничего не изменилось.       Я снова вспомнил того священника, что сказал мне однажды неприятную фразу. Возможно, кто-то узнал, что Хейлы — потомки древнего рода магов, и решил истребить нас, дабы «избавить землю Божью от иродов». Могу предположить, меня спасло лишь то, что я не имел материальных сил, в отличие от моих родителей и двух сестер. Но они прогадали, давая мне шанс на жизнь, ведь то, что было внутри меня, никак не могло отнести меня к списку простых смертных.       Люди жестоки, особенно если дело касается их веры. Они готовы на все, лишь бы существование иного разумного вида на земле не перечило их представлениям и законам жизни. Что ж, не мне их судить, если карма все же существует. Единственное, о чем жалею, что не сумел словить последний вдох каждого члена своей семьи в медный сосуд, который веками хранит человеческие души. Тогда я смог бы найти для них подходящие тела и возродить обратно. Чтобы они снова были здесь. Чтобы мы снова были вместе.       Разве не этому они годами меня учили? Добывать чужие души, смотря на то, как из хрупкого человеческого тела желтой струей вытекает жизнь. А что тело без души? Ничто, лишь кожа да кости. Душа же — источник жизни, наполнитель бесполезного тела. Чем чище душа, тем светлее аура вокруг человека. И я вижу ее в каждом — в каждом, кроме себя.       Мелкое «землетрясение» прекратилось, но в моих карманах в такт шагам все еще довольно громко тарахтели колбы и медь. Я остановился возле первой комнаты под номером одиннадцать, прислушался, едва дыша, и медленно толкнул дверь от себя, но та была заперта. Пришлось какое-то время поискать в связке ключей нужный, чтобы отворить ее. Я уже было занервничал, когда проворачивал ключик в замке. Но, глубоко вздохнув, снова толкнул дверь.       В комнате горел ночник, и я снова мог разглядеть девушку, которую избрал за день до сегодня. Она лежала на спине, слегка наклонив голову. Черные как ночь волосы разметались по подушке, создавая вокруг ее головы ореол. Она была молода и красива, чем-то похожа Лору, и я бы вселил в это тело ее душу, находись та в моих руках.       Я подошел к двуспальной кровати и опустился на колени. Я почти не дышал, и не столько потому, что боялся разбудить девушку, как потому, что мои легкие сжимал водопад эмоций, словно я делал это впервые. По-другому и быть не могло. Когда в твоих руках находится человеческая жизнь, и только ты можешь решать — забрать ее или нет, по-иному ощущать себя никак не получается. Отец называл это минутным чувством власти, хотя я всегда чувствовал скорее щекочущее чувство азарта.       Я достал одну колбу с отваром из левого кармана и медный сосуд — из правого. Ее плавное дыхание обволакивало спокойствием, но мои руки все равно мелко подрагивали, когда я снимал деревянные крышки. Мое сердце забилось быстрее, когда из стеклянной колбы меж тонких приоткрытых губ потекла зеленоватая жидкость. Несколько капель попало на белую простынь, и от нее, несомненно, нужно будет избавиться. Во рту пересохло от ожидания.       Девушка уже не могла открыть глаза, но из ее рта стал выходить кашель вместе с едва заметным зеленым дымом. Она стала подниматься с кровати, явно испуганная отсутствием зрения, но я заботливо уложил ее обратно на подушку, придерживая за плечи. С каждой секундой ее кашель ставал все тише, и я знал, что Айзек в этот момент со зловещей улыбкой меняет последнюю цифру на деревянной доске и вычеркивает из блокнота имя Эллисон Арджент. Я словно видел эту картину прямо у себя перед глазами и, возможно, мы все-таки имели особую связь.       Дыхание девушки снова стало ровным. Я отпустил ее плечи и взял с пола сосуд, чтобы поднести его к губам, по которым минутами назад стекал яд. Я ждал ее последнего вздоха так, как дети ожидают гром праздничного салюта на зимнем небе. И когда он случился, как можно быстрее закрыл крышкой медный сосуд с узором лука и стрел.       Я наконец-то выдохнул, прикрывая глаза. На мою спину едва ощутимо легла знакомая ладонь, и я знал, что это моя мама. Ради таких редких моментов единения с семьей стоило не изменять старым традициям.       — Спасибо, что вы рядом, — шепотом произнес я, когда касание растворилось в воздухе.       Я выключил ночник, оставляя комнату в кромешном мраке, и поднялся на ноги.       — Спокойной ночи, — произнес я, глядя на безжизненное тело в кровати. — Теперь уже навсегда.       Комната тридцать четыре, пятьдесят восемь, шестьдесят два… Каждый раз я выходил из номера, полон жизненных сил и едва ощутимой тоски. Каждый раз тихо закрывал двери на ключ и старался не оборачиваться в их сторону. Принадлежности в карманах все еще тарахтели, стоило мне сделать шаг. Еще не все колбы опустели, еще осталась одна комната.       На втором этаже громко ходили часы, кряхтя, словно уже на следующий день обещали сломаться. Я обратил внимание на двигающиеся стрелки, которые тут же напомнили мне о разноцветном помпоне на шапке и озаряющей улыбке ее обладателя. Я шел в верном направлении и не мог не ликовать, так как через несколько минут нашу семейную коллекцию пополнит особенная душа. Она будет стоять на полке отдельно от остальных, где мы храним только избранные, совершенно отличающиеся от других души. И появившийся трепет внутри только усиливал желание закончить начатое.       На дверях висело позолоченное число семьдесят семь. Я снова прислушался и толкнул дверь от себя. Та сразу поддалась, что не могло меня не удивить. Я тихо вошел и повернулся к двери, чтобы закрыть ее на ключ, как чуть не опешил от разрезавших тишину слов.       — Я знал, что вы придете, мистер Хейл, только не думал, что так поздно. — Стайлз, что лежал до этого ко мне спиной, начал плавно переворачиваться в мою сторону.       Его ухмылку освещала тусклая лампа на прикроватной тумбочке, а я совершенно забыл, как дышать. Солгу, если скажу, что подобные случаи были редкостью, но они никогда не сопровождались подобными фразами.       Окно задрожало, и я наверняка знал, что это не от ветра.       Стайлз откинул одеяло и встал, грациозно выгибая спину. Его совершенно не смущала собственная нагота, а я, как зачарованный, не мог оторвать взгляд от его идеального тела. И стоило бы скрутить этого легкомысленного юношу, влить в него последнюю порцию яда и наблюдать за тем, как его душа с каждым вздохом становится моей. Но я не мог оторвать от него глаз, а он уже успел подойти ко мне и придвинуться вплотную. Ему были чужды понятия о личных границах, а правила приличия и подавно.       Стайлз опустился на колени и стал терзать пальцами мой ремень, пока тот окончательно не поддался. Он был слишком умен, раз знал, что нужно начинать не с приветственных поцелуев. Его длинные пальцы стянули с меня штаны вместе с нижним бельем, пока я приглаживал его мягкую щеку большим пальцем. Ох, да он идеален еще больше, чем я мог подумать. Стайлз принялся сразу же заглатывать на всю длину, придерживая ствол рукой у основания.       Но мне не хотелось брать то, что предлагали — никогда.       Моя ладонь зарылась в его темные жесткие волосы, и я полностью перехватил инициативу. Я толкался в его горячий рот на пробу — медленно и неспешно, пока не понял, как глубоко он может взять и не давиться при этом от каждого движения. Мне было хорошо. Настолько, что я не обращал внимания на то, как часто открываются и закрываются двери шкафа, как время от времени трещит люстра над головой, — я видел только искры перед глазами.       Стайлз не был против выбранного мною темпа, несмотря на то, что по его щекам уже скатывались одинокие слезинки. Его руки плотно сжимали мои бедра, и хотел бы я тоже иметь опору, чтобы не думать еще и о том, как устоять на нетвердых ногах. Моя хватка в его волосах усилилась, я услышал тихий стон снизу, что прошелся вибрацией по всему моему телу. У него идеальные губы. Идеальный язык. Идеальное горло. Идеальные мокрые глаза. Этого не может быть. Таких людей не существует.       Я увеличил темп, когда одинокие искры перед глазами начали превращаться в яркие вспышки света. И стоило Стайлзу переместить свои ладони выше и грубо сжать мои ягодицы, как тонкие иглы удовольствия пронзили все мое тело и я излился в его горячее горло.       Стайлз прижался к моему бедру, обвив его двумя руками. Мы молча приходили в себя. Его длинные ресницы щекотали кожу, стоило ему моргнуть, а тяжелое дыхание отдавало прохладой.       Полагаю, он пришел в себя первым, раз нашел силы подняться на ноги, пусть и использовал мое тело, как опору. Стайлз взял меня за руку и потянул к кровати, а я снова невольно залюбовался его совершенными изгибами. Он лег в постель и согнул ноги в коленях. Сомневаюсь, что он осознавал, как его большие карие глаза манили к себе. Невероятно.       Я снял свой кардиган и бросил его куда-то на пол. Медные сосуды вместе с колбами зазвенели в унисон, но я вряд ли тогда обратил на это внимание, хотя и переживал, чтобы ничего лишнего не выкатилось из карманов. Штаны с бельем, что находились в районе щиколоток, и тоненький гольф полетели вслед за кофтой. Теперь уже я стоял перед Стайлзом полностью нагой, наблюдая за его помутневшим взглядом и расслабленным лицом. Его грудь опускалась и поднималась, а я смотрел на это, как зверь смотрит на свою загнанную в угол добычу.       Стайлз достал из-под подушки шуршащую упаковку с презервативом и небольшой тюбик смазки. Он действительно был уверен, что я приду, гаденыш. Я опустился на колени меж его ног и нагнулся к его лицу, чтобы вытереть ниточку слюны с подбородка. Это бледнокожее тело — чистый холст. Он идеален для художника. Но я один из немногих, кто понимает, что тело ничего не стоит. Имей он другие формы, изгибы, рост, будь он непривлекательным — не имеет никакого значения. Душа — единственное, что действительно важно. А его светлая душа — единственное, что действительно важно для меня.       Я бы испортил его тело, чтобы оно не казалось совершенством. Оставил бы на нем шрамы в виде древних рун или карты мира. Его шею украшала бы выцарапанная веточка рябины, правую ключицу — карта Калифорнии, левую — карта Соединенных Штатов. Я бы сделал его своим и воплотил свои фантазии в реальность, но родители учили не привязываться к людям. «Они чувствуют все по-другому, их эмоции отличаются от наших», — говорили они. Я не стал бы рисковать возможностью продолжить почти оборвавшийся род Хейлов ради ничего не стоящей человеческой жизни.       Я раскатывал латекс по своему стволу, смотря как капли семени скатываются с чужой красной головки. Смазка холодила мои пальцы, и я пытался согреть ее, чтобы Стайлз не ощущал яркого дискомфорта. Первый палец проник внутрь легко и без сопротивления. Стайлз до этого растянул себя сам — плохой мальчик. Я вставил сразу три пальца и услышал глубокий стон. Стайлз пытался толкаться навстречу, его тело изнывало от желания. А когда я нащупал бугорок простаты, то он и вовсе подпрыгнул с громким шипением. Я не вытаскивал пальцы, пока не услышал молящее хныканье.       Руки опустились по обе стороны от его головы, пока я входил в него сразу на всю длину. Теперь я знал, что еще идеального таилось в этом парне. Его стоны. Громкие, протяжные, глубокие. Его голос звучал теперь совсем иначе, если сравнивать с тем, что я слышал в холле. Он обволакивал с головы до ног, и я не слышал даже, как сильно бьется его сердце и как постанываю сам.       Стайлз сжимал меня в себе до белой пелены перед глазами. Я кусал его тонкую кожу на шее, не желая оставлять того без следов. Его выпирающие ключицы так и просили, чтобы по ним прошлись шершавым языком. Я уткнулся носом в его шею, вдыхая невероятный запах свежести и удовольствия.       — Боже! — и это было второе, что он проронил с момента моего появления в комнате.       Я всем телом чувствовал, как он дрожал. Или, быть может, эта дрожь принадлежала мне. Я толкался в него все сильнее и яростнее, а его короткие ногти оставляли красные полосы на моей спине. Я протиснул руку между нашими телами и обхватил его истекающий белесыми струйками ствол рукой, и через несколько мгновений Стайлз с вскриком уже изливался мне на живот. Я не останавливался, желая продолжить его разрядку, а затем, почувствовав тягучий узел внизу, укусил его за шею в районе сонной артерии и излился следом.       Было непозволительно так долго лежать на худом парне, поэтому мне пришлось найти в себе силы, чтобы приподняться и улечься рядом. Завязанный презерватив уже валялся где-то на полу, а я искал в тумбочке влажные салфетки. Предусмотрительный Стайлз ведь должен был предусмотреть и это.       — Под кроватью, — прозвучал безжизненный голос где-то сзади.       Я нашел салфетки сразу же и принялся вытирать свой живот, кинув перед этим пачку Стайлзу. Тот же, закончив «ванные» процедуры, сразу притиснулся ко мне под бок, положил голову на плечо и даже не постеснялся закинуть на меня ногу. Он медленно водил длинным пальцем по моей груди, пока, видно, не решил, что лежать в тишине совсем не позволительно.       — Я выяснил причину недовольства ваших клиентов, мистер Хейл, — с тихим вздохом начал он. — Они начитались глупых статей в газетах и думают, что этот отель таит в себе нечто страшное, раз здесь каждый год умирают люди.       — А вы так не считаете, мистер Стилински? — с напускной серьезностью в голосе спросил я.       — Спрашиваете меня, верю ли я в привидения или в загадочное пересечение лей-линий? Я человек науки, и как бы ни хотелось верить в сверхъестественное, мой мозг сразу же пресекает всякие попытки. Легче поверить, что люди сами накладывают на себя руки, желая начать Новый год с чистого листа, то бишь без собственного существования.       — А что насчет мелких землетрясений, что случаются в этом месте так часто?       Стайлз лишь тихо посмеялся.       — Ваш отель, мистер Хейл, настолько стар, что даже несильный ветер заставит эти стены шевелиться.       Можно было позволить ему уже сменить официальное обращение на вполне себе неформальное, но моя фамилия из его уст звучала так очаровательно, что я никак не мог отказаться от некого шарма, дополняющего наш диалог.       — Вы глубоко ошибаетесь.       — И в чем же? — Стайлз перевернулся на живот, чтобы посмотреть мне прямо в глаза.       — В том, что дело в ветре. — Я коснулся ладонью его лица и принялся гладить скулу большим пальцем. — Я коллекционер, Стайлз, и коллекционирую человеческие души.       — Шутник, — он, смеясь, упал на спину и прикрыл глаза. — Шутник, причем совершенно несмешной.       Я знал, что он не поверит, но рассказать об этом было так приятно. И пусть он далеко не уйдет с моей тайной, но я на миг вспомнил, каково оно на вкус — доверие.       — Давай спать, — снова подал голос Стайлз. — Мне сегодня утром еще несколько часов придется провести в автобусе, чтобы добраться до Бейкон Хиллс. Нужно отдохнуть.       Ты не прав, дорогой, ох как не прав. Никуда тебе больше ехать не нужно.       Я не собирался оставаться до утра в этой кровати, как и не собирался спать со Стайлзом в принципе. Но измотанный физической активностью я провалился в глубокий сон, а проснулся лишь тогда, когда сквозь шторы начали пробиваться первые лучики света. Стайлз мирно посапывал на другой половине кровати, обнимая двумя руками подушку под головой. Я сумел подавить возникшее ниоткуда желание провести рукой по его бледной спине и тихо поднялся с кровати.       Пока я одевался, мысли о том, что скоро я получу его себе навсегда, снова заняли мою голову. Былые эмоции, что укутывали меня до того момента, пока Стайлз не опустился передо мной на колени, возвращались ко мне. Я чувствовал приятное волнение в груди, пока поднимал свой черный кардиган с пола. Как можно тише попытался извлечь из одного кармана сосуд, в котором скоро окажется душа этого прекрасного молодого человека. Мой выбор пал на особый узор: фигура лиса, чьи девять хвостов заменяли девять камней рубина. И я окончательно убедился, что не прогадал.       Рука нащупала пять стеклянных колб в другом кармане, но каждая из них оказалась пуста. Какая неприятная неожиданность. И пока стекляшки крутились в моих пальцах, я вспоминал, куда дел пятую порцию отвара. На двух колбах обнаружились маленькие трещины, а когда я потрогал карман снова, то он оказался влажным. Яд вытек, и это заставило меня злиться на собственную неосторожность.       Придется пополнить запасы. И чем быстрее, тем лучше.

***

      Прошло не менее получаса, пока я добрался до подвала и намешал новую порцию яда в целую колбу. Нужно было дать ему настояться хотя бы несколько минут, чтобы он подействовал должным образом. Поэтому я направился к ресепшену: мне нужно было еще кое-что сделать.       Часы показывали половину восьмого, в то время как я открывал блокнот. Делая пометки черной ручкой, я сперва не услышал голос, что доносился с окошка. Тот, кого мне и меньше, и больше всего хотелось видеть, стоял напротив, хлопая длинными ресницами. Только теперь в одежде и с растрепанной после сна прической на голове.       — От водителя нет никаких новостей? — спросил Стайлз немного встревожено. Ребячество исчезло из его глаз, а я совершенно не понимал, что было тому причиной.       — Полагаю, если бы ваш автобус уже отремонтировали, водитель бы лично постучал в двери каждого, чтобы как можно быстрее отправиться в дорогу.       Стайлз безнадежно выдохнул, невесомо ударив по стеклу.       — Они бы могли прислать уже другой автобус. Или… Я не знаю. Миссис Браун… — спустя несколько мгновений продолжил он. — Я не могу к ней достучаться, хотя вчера обещал, что разбужу ее в семь.       — Все в порядке, — прозвучала одна не из самых удачных попыток успокоить. — За ней приехала машина какое-то время назад. Вот, взгляни. — Я протянул ему блокнот с вычеркнутым именем миссис Браун и временем, когда она покинула отель. Только Стайлз смотрел отнюдь не в блокнот, а за мою спину, на изменившееся за ночь число.       — Может, чаю? — ненавязчиво предложил я и закрыл блокнот, отложив его на край стола.       — Да, хорошая идея.       Уже через несколько минут поднос с чаем находился во временной комнате Стайлза. Там было холодно: он открыл окно, чтобы чистый воздух заполнил помещение и унес с собой остатки минувшей ночи. И если бы не это, вероятно, я бы и не заметил, как одинокие снежинки опускаются с неба на землю.       Стайлз показался из душа в одном халате и, попутно вытирая голову, пошел закрывать окно. На незаправленной кровати лежала его дорожная сумка, на которой находились аккуратно сложенные вещи и пара носков сверху. Стайлз сел на край, откидывая полотенце куда-то назад.       — М-м-м, имбирные пряники, — как-то горько произнес он, но все же подхватил один с тарелки.       Я взял чашку с чаем и сел в кресло, что находилось недалеко от кровати. Чашка была очень горячей, но после того, как Стайлз превратил комнату в морозильную камеру, мне отчаянно хотелось погреть руки.       — А ты не пошутил вчера, — наконец продолжил он, вертя пряник в форме елки между пальцами.       По моему лицу расползлась улыбка, которую сил не было сдерживать. Умный мальчик. Я почему-то был уверен, что он догадается. И даже пропустил мимо ушей, как вместо «Мистер Хейл» ко мне стали обращаться на обычное «ты». И ничего не хочу слышать о том, что между нами разница всего в три года.       — И как ты понял? — Вероятно, дело было в цифрах.       — За миссис Браун не могла приехать машина. — Стайлз говорил это твердо, без толики страха в голосе, а я все не мог разгадать, почему он выглядит совершенно спокойным. — Она возвращалась домой от дальних родственников из Европы, чтобы провести Новый год со своими детьми и внуками, которые должны были приехать к ней сегодня вечером из Колорадо. Такси она взяла бы с малой вероятностью, учитывая не резиновую пенсию, а если и решилась бы, то, уверен, позвала меня с собой, чтобы получилось не так дорого. Тем более что ехать нам по одной дороге.       Стайлз отставил пряник, горько выдохнув, и потянулся руками к чашке. Он обхватил ее длинными пальцами и стал дуть пар, что поднимался вверх прозрачными струйками от горячей жидкости.       Я поражался тому, каким разным он может быть, и не сказать, что это не приводило меня в восторг. От веселья и игривости до умения соблазнить и абсолютной серьезности.       — Столько всего можно коллекционировать, Дерек. Виниловые пластинки, комиксы, модели игрушечных машинок, алкоголь или на худой конец марки. А то, что делаешь ты… Я не понимаю.       В его глазах плескалась боль, а я не понимал, из-за чего у него так болело. Было видно, что он все еще не может до конца принять происходящее. Не может поверить. Но его мозг, привыкший оперировать фактами, убеждал в обратном.       — Марки… — брезгливо повторил я. — Что такое разноцветные куски бумаги в сравнении с самым ценным, что только есть у человека. С тем бессмертным, что существует вечно, лишь время от времени меняя тело.       — Ты ничтожество, — изрек Стайлз. Он с недовольством сделал несколько глотков и отставил чашку. Я лишь громко посмеялся.       — Коллекционер, — поправил я его и пристально посмотрел в глаза напротив. — Ты уже вызвал полицию?       — Да. — Ответ совсем не удивил, мне даже стало лестно, что я смог предугадать его ход. — И ночью ты пришел далеко не затем, что я предложил. — Его голос был переполнен отчаянием; быть может, в какой-то момент я все же посочувствовал ему. — Я теперь до конца своих дней не смогу смыть тот позор, что…       Его речь внезапно прервалась. Он схватился обеими руками за горло, словно надеялся, что это поможет ему снова задышать полной грудью. Я достал из кармана сосуд и сел рядом с ним, мягко притягивая к себе. Он громко кашлял, пока моя рука успокаивающе гладила его по спине.       — Тише, расслабься, — шептал ему на ухо, пока он барахтался из стороны в сторону и пытался отодвинуться от меня.       Его кашель при каждом новом вдохе превращался в хрип, а я обнимал его так, словно прощался на долгое время. Но ведь так оно и было. Только с маленькой поправкой — навсегда. Он уже не двигался, мирно лежал на моем плече, издавая хрипящие звуки.       Я уложил Стайлза на кровать и стал поглаживать его лицо, наблюдая за тем, как его волшебные большие глаза покидает жизнь. На его последнем вдохе я снова почувствовал, как Айзек меняет последнюю цифру на деревянной доске. Закрытый сосуд, наполненный новой душой, уже лежал в моем кармане, а я смотрел на мертвое тело, что больше не казалось таким уж идеальным, как прежде, и в который раз убедился: душа делает человека особенным, не наоборот.       Я закрыл его распахнутые веки ладонью и поцеловал в холодных лоб.       Стоило убрать улики со всех комнат, ведь полиция уже вот-вот прибудет. Я бы вызвал ее сам, как делал каждый год до этого. Сама полиция, как обычно, снова отдаст тела ближайшему патологоанатому, который ничего не обнаружит. А далее и не станет совать свой нос, ведь боится этого места не меньше тех, кто приходит сюда, или тех, кто обходит его стороной. Да и магическое тридцать первое число все еще не закончилось.       Хотя я не стану ждать полночи, чтобы сказать это.       С Новым годом, дорогая семья.