时候 [moment]

      Раздаётся трепетный звук, издаваемый каягымом; сидевший у противоположной стены музыкант со знанием своего дела, довольно улыбаясь, аккуратно подцепляет и перебирает тонкие струны, создавая ласкающую слух мелодию. Ему в аккомпанемент звучит целая симфония из звуков различных инструментов, от громкого гонга вплоть до протяжной и лёгкой тансо. Даже удивляет, насколько компактными оказались музыканты несмотря на габариты своих инструментов, раз сумели уместиться вдоль стеночки, оставив достаточно пространства другим гостям церемонии. Дневной свет струится сквозь раскрытые окна, стремясь попасть в залу и осветить каждый тёмный уголок, казалось, не только залы, но и душ всех собравшихся.

Шёлковые нити покрапывающего дождя обрываются, в ладонях – складной веер

      Бан Чан стоит в первых рядах, иногда морщась из-за неаккуратного движения господ сзади, но быстро возвращая маску невозмутимости и спокойствия, потому что не имеет права выражать недовольство. По привычке держа руку на ножнах, будто бы в любой момент готовый вынуть свой бравый хвандо и начать превращать обидчика в тонкие ленточки, кои в свои волосы по праздникам любят вплетать девушки знатного происхождения, Чан не способен оторвать взгляд от изящно танцевавшего в центре зала бракосочетаний черноволосого паренька в нарядных пурпурных одеждах. Он двигается плавно, лёгкой поступью переходя с ноги на ногу (если это, конечно, можно было увидеть из-под пол ханбока), то тут, то там до хруста прогибаясь в спине; иногда в ходе красивой связки танцор оказывался на коленях, но тут же вспархивал обратно на ноги, выписывая прекрасные фигуры веерами в руках. Те были сделаны под стать роскошным нарядам: полностью фиолетовые, с изображением золотого феникса и фамилией семейного дома избранника; если бы не хорошее зрение, Чан бы подумал, что это всё одна большая конечность какого-то неземного существа, потому что настолько плавно и красиво двигаться могли далеко немногие.

В воздухе витает аромат поблёкших поколений, изысканностью драгоценных камней следует любоваться в одиночку

      Ян Чонин – самое настоящее олицетворение драгоценности: пропитанный изысканностью от макушки до пят, он даже в самых простых ханбоках способен выглядеть утончённо и роскошно; к слову, тот же Чан, будучи человеком неприхотливым, предпочитал их вычурным одеяниям элитных имперских войск. Тонкие алебастровые пальцы Чонина всегда усыпаны различными кольцами, которые раз в месяц имели свойство меняться: страшно даже подумать, насколько обширной была его коллекция. Не то чтобы Чан жаловался, как раз наоборот, активно поощрял увеличение количества приобретённых колец, нередко и сам способствовал этому, всячески балуя своего любимого парня; видеть его счастливую улыбку было намного лучшей наградой, чем заслуженный выходной или дешёвая похлёбка из ближайшей таверны.       Тем не менее, новое дорогостоящее кольцо под заказ, приобретённое для особого случая, теперь затерялось где-то в многочисленных складках постельного белья на койке, а мысль о собственных опоздании и слепоте неимоверно тяжелила душу и поныне. Чан сквозь зубы втягивает воздух, не сводя полного боли взгляда с фиолетовой утончённой фигуры; Чонин, вновь сделав поворот, с громким звуком раскрывает веер, являя миру три каллиграфически написанные золотом буквы фамилии избранника.       

Нужно предаться земле, чтобы добраться до лёгкости

      Больше всего на свете Чан любил вести беседы с Чонином, потому что с младшим действительно было о чём поговорить. Светскими их разговоры точно не назовёшь, так как они могли болтать обо всём на свете, начиная с сегодняшней погоды и заканчивая смыслом жизни, стирая напрочь разницы в сословиях и статусах. Их точки зрения практически всегда различались, и было ли это в силу возраста или в силу воспитания, не суть важно; Чану, пусть он и придерживался иного мнения, безумно нравилось слушать, как его предназначенный с жаром доказывал, что солнце ночью потухает, будто огонь костра, задутый чужим неосторожным дыханием.       На подобные вылазки Чонин, вопреки собственной неуверенности по поводу внешности, старался одеваться как можно скромнее, практически не нанося никакую краску на лицо; конечно, основной причиной было нежелание попадаться на глаза вездесущей публике, от которой потом без последствий не отвяжешься, но Чану была озвучена пламенная речь о желании стереть границы между ними (что, по сути, походило на правду, и не скажешь, что Чонин солгал). Чан всегда на это отшучивался иными способами стирания границ, которые являются намного более приятными, нежели подобный, из-за чего Чонин, будто в первый раз, предательски краснел, выдавая собственное смущение с потрохами. Сейчас же смотреть на его выбеленное и накрашенное под стать фарфоровым куклам, которые продаются за баснословные деньги в центре города, лицо было невозможно без чувства тоски и осознания того, что сколько бы Чонин не пытался притвориться простолюдином, таковым он никогда не станет.       Возможно, Чану стоит признаться и в том, что он безумно любит смотреть на абсолютно чистое лицо своего предназначенного; не то чтобы накрашенным Чонин выглядел некрасивым, как раз наоборот, прекрасным и дух захватывающим. Просто Чану казалось, что младший, стоит ему стереть защитную краску с лица, становится куда более открытым, настоящим и доверчивым? Основой любых отношений принято считать доверие, и больше всего на свете Чан хотел, чтобы Чонин доверился ему целиком и полностью не только на словах.       С Чонином, тающим от тёплых прикосновений и жмущемуся к крепкой груди, Чан чувствовал себя легко и беззаботно, и ради этого ему необязательно было умирать, как считают многие. Вот только теперь, кажется, выхода иного нет, с такой огромной потерей смириться он не сможет; разница в статусах и положениях ещё никогда так больно не жалила, предательски подкравшись со спины.

Ценные размышления распутываются, становясь ясными и последовательными

Сила мысли способствует созреванию незрелого сердца

Во сне ты думаешь о скором моральном созревании

      Мысли роились, множились и сдавливали голову как в тисках; Чан, поглощённый самоуничижением, даже дышать перестаёт и еле сдерживает испуганный вскрик, не сразу заметив подкравшегося к нему Чанбина. Тот, с жалостью смотря на подавленного друга, пытается мягко убрать сжатую до побелевших костяшек руку с хвандо; Чан, придя в себя, сам её опускает безвольно болтаться вдоль туловища.       – Не думал увидеть тебя так скоро, – шепчет он, коротким кивком приветствуя младшего. – Слуги настолько быстро подготовили всё к пиршеству, что теперь шныряют без дела?       – Меня прикрывает Уён, так что могу выкроить пару мгновений на отдых, – в ответ хмыкает Чанбин, влажные руки вытирая о поношенный ханбок и взгляд с Чана переводя на сидевшего за столом второго виновника торжества, что одёргивал синий ханбок и с явной теплотой улыбался танцевавшему Чонину. Чан в бессильной злобе на это кулаки сжимает, ногтями в ладонь вгрызаясь.       Потому что это он должен был сидеть по правую руку от императора Пака, любуясь танцевавшим для него возлюбленного; это с ним Чонин должен был провести остатки своих дней в любви и здравии. Чан готов жизнью поклясться, что Чанбин разделяет его чувства, судя по красноречивым взглядам в сторону, просто из-за своего статуса не сможет никаким образом воспротивиться происходящему.       – Ты всерьёз собрался смотреть на то, как твой предназначенный возьмёт под руки другого мужчину и свяжет с ним свою жизнь? Это самоубийство, на которое, конечно же, согласится морально зрелый человек.       – Уморительно это слышать от тебя, хён. Разве ты не тем же самым занимаешься сейчас?

Не нарушая неизменный порядок, инь и ян стремительно вращаются,

Так уничтожь это вертящееся на прежнем месте колесо!

      – До сих пор не могу поверить, что они оба обвели нас вокруг пальца, – остроумная реплика была тактично проигнорирована. Чан глаза вверх возводит и губу до крови закусывает; хотелось истерически рассмеяться, всё происходящее походило на неудачную шутку, зашедшую слишком далеко. С замиранием сердца он ждал, что вся процессия остановится, и Чонин, его любимый мальчик, отбросит к чертям чужой веер и с распростёртыми объятиями подлетит к Чану, бросаясь на шею и осыпая лицо предназначенного поцелуями, таким образом извиняясь за ужасную шутку. Чан поклясться готов, он намеренно пропустит все строевые тренировки, заберёт младшего с собой, увезёт в самое сокровенное место, какое только может быть. Он в жизни не повторит ту же самую ошибку: на этот раз Чонину ничто не будет угрожать, и единственный веер, который будет лежать в его руках, – изумрудный, принадлежащий семейному дому Банов, пусть и не настолько знатному.       Вот только каягым упорно не смолкал, а Чонин разбегался разве что для выполнения очередного танцевального элемента.       – Я бы не советовал тебе спешить с выводами, – Чанбин, немного в сторону Чана отодвигается, почувствовав нечаянный толчок сзади, и тут же воровато по залу оглядывается: нет, Уён пока не машет активно руками, подавая сигнал бедствия, и наложница О не шныряет ищейкой по всей зале.       – Прекрати оправдывать Сынмина, – раздражённо шипит на него Чан (ну что за наивная душа этот ваш Чанбин!), руками в бок упираясь и горькой усмешкой одаривая уже своего предназначенного. – Поигрался с тобой, как ребёнок с игрушкой, а как только наскучило, так сразу выбросил, избавился! Пожалей свои чувства и себя, Чанбин, очнись же наконец! Ещё скажи, что ты не против всего того, что происходит, и ты точно сумасшедший любитель доставить себе душевные страдания.       – Я знал о свадьбе, хён, и не скажу, что моё несогласие что-либо поменяло бы, – возможно, Чан угадал, попал в самое яблочко, без усилий прицелившись. Вероятно, сейчас Чанбин, смотря на чересчур довольного Сынмина, готов рвать и метать, потому что подобное отношение не заслужено им от слова совсем. Да, Чанбин был пленён в ходе очередных захватнических походов, да, все его привилегии канули в лету, стоило императору Паку провозгласить приобретённые земли своей колонией; да, Чанбин должен богов благодарить за то, что он вообще живой остался и отделался малой кровью, прислуживая нынешним господам, но это не делает его чувства менее значимыми, он тоже человек, чёрт возьми!       Казалось, Сынмин это понимал: взяв старшего под своё крыло, он относился к нему великодушно, намеренно физически и душевно не истязая. Он впустил Чанбина как слугу в свой дом, а впоследствии уже как господина в своё сердце, в свою душу, голову, открылся старшему, насколько это было свойственно для его натуры и статуса. От Чанбина была колоссальная отдача несмотря на то, что грандиозных планов и надежд на их недо-отношения тот не строил (возможно понимал, что долго и счастливо, к сожалению, к ним не относится, потому и старался выжать из настоящего момента всё, что мог), так что скорый финал не был воспринят чрезмерно болезненно, в отличие от старшего.       – Такое ощущение, будто ты один пребывал в неведении, хотя в народе уже лет пять-шесть ходил подобный слух.       – Всё же о приближавшейся помолвке своего предназначенного не со мной я бы предпочёл услышать из его же уст, нежели от доброй бабушки на площади, продающей шпильки для девичьих кос, – и Чанбин согласно кивает, потому что старший снова прав; возможно, Сынмина всё же стоит поблагодарить за честность.       – Ты бы всё равно ничего не поменял, хён, так смысл был тебе говорить об этом? Вероятно, Чонин не хотел сделать ещё больнее.       – Мог бы вообще не делать больно, предупредив заранее о желании остаться друзьями и не переходить границы.

Это кажется безумно лёгким, но пламя гнева так и разрывает горло

Разрисуй же цветочный зонт, измени выражение лица, не ударь маской в грязь

      Церемониальный танец подходит к концу, судя по замедляющейся в центре фигуре и постепенно сходящей на нет мелодии. Веера резко захлопываются, и Чонин, быстро заткнув один куда-то за пояс, вытягивает оставшийся перед собой, неотрывно смотря на Сынмина. Тот, бросив мимолётный взгляд в сторону Чанбина (уж сильно он, нервно теребящий свой простецкий ханбок, выделялся среди торжественно разодетой толпы), медленно приподнимается из-за стола и плывущей походкой приближается к младшему. Встав напротив и встретившись взглядом со своим женихом, Сынмин улыбается, пытаясь – к сожалению, не особо удачно, улыбка, как ему казалось, была естественной от слова ни капельки – приободрить нервничающего Чонина, у которого рука с веером мелко подрагивала. Стоит отдать ему должное: несмотря на дрожь, он держался стойко и мужественно; Чанбин, заметив чужую босую ногу, невольно поёжился, ибо стоять босиком на мраморе, должно быть, такое себе удовольствие.       Резко рассекая воздух сложенным веером, Чонин руку вбок, к груди, отводит, замирая на долю секунды.       – Клянусь защищать тебя ценой своей жизни, – Чанбин с ходу узнаёт этот жест (что, в принципе, ожидаемо, он и сам в какой-то момент готовился к браку по расчёту) и шепчет его смысл, а у Чана что-то в груди ухает вниз, и низ живота болезненным спазмом скручивает; он прерывисто выдыхает, пытаясь ослабить давящее напряжение и успокоить бешено колотящееся сердце. Неужели женихи уже клятву дают друг другу? Так скоро?       Сзади слышатся раздражённые шиканья, и оба быстро извиняются, коротко поклонившись, прежде чем вернуть взгляд на разворачивавшийся обряд.       Чонин, отсчитав про себя пятнадцать счётов под мелкую дробь, что издавал чангу, руку вверх поднимает и полный круг ею выводит, чтобы потом резко в противоположную сторону выпрямить.       – Даже когда солнце закатится, и земля погрузится в беспроглядную тьму, я стану твоим светом, дающим тебе надежду и силы продолжать путь.       – Почему именно так? – недоумевает Чан, голову на бок склоняя и предпринимая попытку отсрочки нарастающего нервного срыва. – Продолжать путь разве не означает двигаться вперёд?       – То ли это связано с китайскими предубеждениями, то ли в самом Камгаке есть какая-то легенда, связанная с этим, не вспомню точно, – усиленно хмурится Чанбин, напрягая собственную память. Впервые он искренне жалеет, что довольно часто увиливал от ненавистных занятий по истории. – Тут всё строится на дипломатии, ни одна из сторон не должна чувствовать себя ущемлённой.       – Сторона? Кто? Здесь не только люди из Камгак? – Чан, наивная душа, пытается как можно незаметнее осмотреть зал, и цепкая рука Чанбина, ухватившая его под подбородок и повернувшая голову в нужную сторону, пришлась очень кстати. Завидев совершенно незнакомых дипломатов, облачённых в красные и бордовые ханьфу, на местами седых макушках которых величественно восседал вытянутый и доселе невиданный головной убор, Чан тихо угукает и мягко из чужой хватки вырывается.       – Твой Чонин всё-таки довольно известен в китайских кругах, хён. Вполне ожидаемо, что брак Кимов и Янов будет везде предан огласке.       

Склонись, вымаливая награду

      Сынмин как будто откуда-то из рукавов достаёт тонкую кисточку и миниатюрную банку с красной краской. Чанбин, завидев, что по залу пошло шевеление, тянет Чана за рукав вниз, на что Чан крупно вздрагивает и с явным непониманием ситуации смотрит на друга, который, сев на одно колено, кивком показывает на Сынмина. Тот, орудуя кисточкой, старательно вырисовывает на оголённой Чонином руке неизвестные символы; младший, придерживая шёлковый рукав, заворожённо следит за юркими и иногда щекочущими движениями, неотрывно наблюдая за вырисовываемыми иероглифами. Чан быстро, не желая выделяться, падает на колено, слегка поморщившись из-за неудачного приземления – как бы неприятных синяков не осталось.       – Обязательно скрепление союза с двух сторон, – быстро отвечает Чанбин только раскрывшему рот Чану, и тот, протянув тихое «а», в благодарность кивает, мол понял. Сам же Чанбин беспокойно теребит собственный блёклый рукав, с горечью отводя взгляд. – Чонин танцем с веерами показал свою верность, а Сынмин его помечает краской.       – Это разве… ну, честно? – недоумевает Чан, брови к переносице сводя, и теперь нижнюю губу в попытках разбушевавшиеся нервы успокоить жуёт. По мере приближения к апогею свадебного процесса душа покрывалась мелкими трещинами, а самообладание быстрым ручейком убегало сквозь пальцы; только мысленное напоминание о собственном местонахождении позволяло Чану держать себя в руках. – Ну, фактически, Ин только воздухом что-то намахал, а Ким прямо его собственнически помечает. А как же обоюдные обязательства? Получается, что Сынмин себя от обета верности освобождает?       – Всё, что я знаю, – это то, что один из супругов помечает другого духовно, в то время как второй должен оставить какой-то материальный след. Не мы это придумали, хён, это уже многовековые традиции.       – Что он там написывает-то, а? – раздражённо языком цокает Чан, закатывая глаза. – Мы так долго стоять будем?       – Стоим, пока не закончит выписывать на хандже «верность, сила и опора» вроде и не… ну-       – Та-а-ак, что-то я не понял твою запинку, – Чан голову в сторону поворачивает и встречается с разбитым Чанбином, скользившим безэмоциональным взглядом по рубиновой складке на бедре чужой парадной военной формы. Краска с чужого лица будто сошла насовсем. Чану такое состояние друга не нравится от слова совсем, он даже рукой перед его немигающим взглядом машет, и только потом до него доходит весь ужас ситуации. – Не говори мне, что дальше они на глазах у всего зала поцелуются, и- всё.       – Не говорю, – мрачно отзывается Чанбин, губы в очередной раз нервно кусая. Гнетущее ожидание приближающейся точки невозврата не давало спокойно вздохнуть.       Сынмин, прилагая исполинские усилия, чтобы подавить лезущую гадкую ухмылку, с удовольствием смотрит на собственноручно выписанные китайские иероглифы, удачно скрытые от чужих глаз.       權力. 復仇. 血.       Как там говорилось, что попросишь у светлых духов, таким они и сделают твой союз? Что же.       Власть. Месть. Кровь. Чрезвычайно яркие и незабываемые атрибуты той жизни, которой живут такие, как Чонин и Сынмин.

Впервые прибыть, чтобы насладиться весной; стремись оставаться на пути добра

      Чан точно не назовёт тот день, когда, по его мнению, отношения с Чонином пошли под откос. За неделю до своего совершеннолетия тот слишком странно себя вёл, постоянно нервничая по поводу и без, но это Чан списал на волнение и огромную загруженность. Несмотря на то, что тогда господствовала зима, поставкам и дипломатам из Китая не мешало почти что регулярно наведываться в столицу для решения важных вопросов. В какой-то момент император Пак предлагал великодушное решение проблемы для гостей в виде выделения целого здания для китайских послов, но те не решались перейти на подобную степень доверия. Чонину, как единственному действующему послу китайской миссии, приходилось работать за семерых, и тогда, устало заваливаясь на Чана во время их долгожданного свидания, он даже сквозь сон бормотал что-то про «урегулирование военного конфликта».       В сам день рождения младшего Чан тоже ничего не заметил: Чонин был безумно радостным, улыбался от уха до уха целый день, даже ночью, когда он, уставший до безумия, сумел выскользнуть из окна своего поместья прямо в руки ожидавшего чуда с небес Чана. Чудо прилетело, правда, не совсем так, как ожидалось – с приглушённым визгом, тяжёлой ношей, оно впоследствии гордо восседало на спине жалко распластавшегося на земле Чана, беспрерывно извиняясь и пытаясь в походном ханбоке поскорее встать. Чан долго не обижался на отбитую спину – потому что не умел, во-первых, ну и потому, что той же ночью это чудо сумело загладить свою вину, всецело отдавшись на узкой койке в пустовавшей казарме. Всё было настолько неизменным, точно таким же, как и обычно, что не могло, конечно, не льстить и, как оказалось, не усыпить чужую бдительность.       Тревожный звоночек стал беспрерывно звенеть, стоило весной, в самые первые дни, когда только-только появились первые проталины и, соответственно, планы у Чана, Яну отменить два свидания подряд, сославшись на занятость переговорами. Скрепя сердцем, Чан искренне верил в это, потому что в буквальном смысле слова летавший туда-сюда по замку императора Пака, осунувшийся и потрёпанный жизнью Чонин выглядел безумно уставшим, что даже под толстым слоем краски было заметно невооружённым глазом. Верил, правда, ровно до того момента, пока не увидел Чонина, Сынмина и с десяток слуг, обступивших их двоих, в лавке известного портного, когда первый примерял тот самый пурпурный ханбок. Руки Сынмина тогда очень не по-дружески сжимали чужую талию, а он сам пристально вглядывался в чужие, скромно опущенные, как Чану показалось тогда, глаза.

Свою родную душу ты встречаешь раз в сто лет

      Встреча своего предназначенного настолько же редка в жизни, насколько и рождение здоровых детей от брака родных сестры и брата: практически невозможно, но бывает в качестве исключения из правил или божественного снисхождения. Из всей родной деревни Чана родственными душами были разве что его родители, деревенские старейшины и ещё несколько человек; подавляющее же большинство своего предназначенного в глаза не видели и, вероятно, никогда не увидят. Предназначенный мог быть кем угодно и жить где угодно – и если Чану несказанно повезло встретить своего в столице, за десятки вёрст от дома, то что говорить про других деревенских мальчишек, которые дальше соседних поселений мира не видали? Немногие осмеливаются покинуть родное село, чтобы устремиться к верхам общества; даже если подобное и случалось, то множество других факторов (статус, пол, возраст – и это ещё самая верхушка айсберга!) определяли взаимодействие с родственной душой. Нередко после знакомства предназначенные предпочитали больше не видеться; страшнее этого разве что прилюдное сожжение или стать одержимым тёмным духом – так относились к отказу признания связи-ленты в отдалённых уголках империи. Чан считал всё это полным бредом: не верил он, что из-за какой-то связи небесного происхождения люди с ума сходили; оставлять отвратительное первое впечатление о себе он не хотел чисто из нежелания ударить лицом в грязь перед чужим человеком.       И, по закону подлости, ударил. Влетел прямо-таки с разбегу в самую гущу и для верности извозился напрочь, с головы до пят. Только благодаря благосклонности высших сил нечаянно спущенная не туда стрела не влетела Чонину промеж глаз; спасибо, конечно, стоит сказать и вовремя спохватившимся сослуживцам, что тут же сориентировались и помогли юному господину прийти в себя от шока и испуга. Сколько бы Чан ни подтрунивал над младшим о наличии менее жестоких наказаний за подобную провинность-покушение, в глубине души он понимал, что заслужил не пятнадцать ударов плетью, а как минимум раза в два больше.       Наверное, начиная с того момента, Чан начал понимать, почему люди на стену лезут из-за родственных душ. Потому что он, по сути, и сам ничем от них не отличался: ни тогда, когда около полугода бегал надоедливым хвостиком за обиженным младшим, вымаливая прощение и встречу, ни сейчас, когда бездействует и наблюдает за тем, как свою самую сладкую улыбку Чонин дарит другому. Так забавно, насколько какая-то никогда невиданная алая лента, невесомо связывающая чужие запястья, способна поменять убеждения и жизнь, сделав кого-то гораздо более уязвимыми и зависимыми.

Семенящей походкой ходить вокруг, чтобы подняться к высоким небесам,

А в итоге понапрасну вращаться на земле.

Не зная, что делать, стоишь, распеваешь слёзную песню, смотря с надеждой

      – Хён, нам надо расстаться, – Чонин стоял в тени раскидистого цветочного дерева, где только-только начали распускаться маленькие бутончики. Спрятавшись от палящего солнца, он нервно теребил железное кольцо на безымянном пальце, что охлаждало, бесспорно, палец, но не голову. У Чана сердце в пятки ухнуло; он своего возлюбленного тут же под руки взял и попытался в эти любимые ярчайшие глаза заглянуть, которые младший по какой-то причине боялся поднимать. Чан не имел ни малейшего понятия, почему Чонин вдруг ни с того ни с сего так заговорил, потому, ошарашенный таким заявлением, пытался добраться до сути.       – Инни, милый, – на пробу позвал его и почувствовал мелкую дрожь, волнами расползавшуюся по чужим конечностям, – я понимаю, мы в последнее время с тобой отдалились: то ты с китайцами маешься, то у меня военные смотры. Подожди немного, в конце месяца мы с тобой наконец-то сможем увидеться нормально, честное генеральское! Я свожу тебя на свидание к тому пруду с ивой, мы съездим в цветочные сады, а можно и-       – Хён, – Чонин резко оборвал отчаявшегося Чана, хватка которого из-за волнения усиливалась, и младший скривился, когда терпеть боль стало невозможно. Он вертелся в чужих руках, пытался вырваться, – прекрати, пожалуйста. Ты всё только усложняешь.       – Усложняю? Что я усложняю? – распалился Чан пуще прежнего. Чонин глаза в глаза встретиться боялся – иначе всю решимость, так долго и упорно накапливаемую на протяжении месяца, растерял бы; а Чан из-за отсутствия зрительного контакта ещё больше бесился и пытался хоть какую-то реакцию, кроме безразличия и отстранённости, вызвать. – Это ты приводишь меня сюда, подальше от чужих глаз, чтобы вывернуть подобное! Что я думать должен, подскажи мне? Всё же было прекрасно, чёрт возьми; если тебе что-то не нравилось, ты мог просто мне об этом сказать, я бы выслушал. Все проблемы мы могли бы решить вместе. Чонин, почему ты мне не доверяешь?       – Хён, дело вообще в другом. Я, – Чонин нервно сглотнул образовавшийся в горле ком и глаза крепко зажмурил, потому что он себе поклялся не плакать сегодня: перво-наперво, макияж нынче дорого стоит, и его ежемесячные закупки сильно бьют по кошельку; во-вторых же, этому способствовала убедительная речь Сынмина о том, что, вообще-то, между Кимами и Янами, как оказалось, заключено соглашение о браке кого-то из отпрысков, потому и неизвестно откуда свалившийся на голову Яна предназначенный (который мало того, что представитель грязной крови, так и руку приложил к истреблению магических существ) в планы не входил и пусть, как с плохо скрываемым энтузиазмом настаивал Сынмин, пасётся где-то там подальше и не мешается. Воля и чувства Чонина становились предметом рассмотрения в самую последнюю очередь, – тебе за всё-всё благодарен, эти два года были лучшими в моей жизни. Возможно, только благодаря тебе я сумел остаться на плаву и не сдаться в особо трудные моменты. Если честно, то ты сам, хён, самое лучшее, что когда-либо со мной было. Но-       – Тогда в чём проблема? – Чан искренне не понимал, к чему вёл Чонин. Было понятно, что младший, хотел сделать их разрыв как можно более безболезненным, но что его изначально сподвигло на такие внезапные перемены? Чан готов и сейчас поклясться: он Чонина на руках носил, боготворил его, делал всё, чтобы младший в отношениях чувствовал себя комфортно. И ведь у него это получилось: мало того, что уже спустя два месяца начала отношений он сумел заслужить чужое доверие, так ещё и Чонин только с ним, если судить по рассказам сослуживцев, улыбался искренне, до звёздочек в глазах. – Просто… Нам вместе хорошо, и смысл тогда-       Правда, Чонин в качестве благодарности своей мягкостью чужую грудь прямо до внутренностей вспорол и с выражением полной безмятежности на белоснежном лице в ране поковырялся, устроив тотальный беспорядок, ведь как объяснишь биение сердца где-то в ушах? Честно сказать, подобный акт чуткости даже был предпочтительнее: Чан не был уверен, что выдержал бы грубое «давай расстанемся».       – Но, хён, – Чонин в чужие стеклянные глаза заглянул и почувствовал, как что-то под ложечкой засосало, и воздух из лёгких выбило. Пришлось неловко откашляться, и, мягко вырвавшись из чужого захвата, он отошёл на несколько шагов назад, постаравшись не выходить за пределы тени. Чан по инерции шагнул вперёд, но остановился, стоило ему грудью наткнуться на вытянутую вперёд ладонь, – я не смогу любить тебя. У нас нет совместного будущего, и я не готов нести ответственность за последствия нашей интрижки. В конце концов, я связываю себя узами брака, потому безумно дорожу своей репутацией.       – Стой, подожди, Чонин, что вообще-       Чан отчаянно потянулся вперёд в попытках обнять, прижать к себе и не отпускать. Хотелось верить в то, что сейчас ему снится очередной кошмар, что утром он, только проснувшись, увидит свернувшегося калачиком Чонина прямо под боком, мирно пускавшего слюни на чужую подушку. Но Чонин ясно показывает всю реальность ситуации: обойдя растерянного предназначенного, он, прежде чем быстрым шагом завернуть за угол, смахивая висевшим на поясе веером подступившие слёзы, через плечо бросил короткое:       – Забудь обо мне и будь счастлив.

Мысли беспокоят; я оборачиваюсь назад в прошлое

Стремительно вращается начало всех начал в соответствии с установленным законом

Уничтожь вращающееся на прежнем месте колесо

      

«Забудь обо мне»

             Разрушительные мысли и воспоминания того весеннего дня беспрерывно, по кругу, выпрыгивая чаще всего маленькими группами, добивали Чана на протяжении всего месяца вплоть до свадьбы. Он пытался их отогнать разными способами: тренировался до предела на полигоне в свободное время, выполнял по собственной инициативе работу и обязанности нижестоящих чинов, даже собрался с силами осваивать искусство каллиграфии; но везде ему, мешая и отбивая желание заниматься делом напрочь, мерещился один и тот же блестящий лисий взгляд и хитрая улыбка во все тридцать два с проступавшими на щеках ямочками.       

«Будь счастлив»

             Где-то на кончиках пальцев до сих пор остаётся фантомное ощущение чужих мягких волос, которые Чан любил перебирать тёплыми вечерами, сидя даже на совсем голой земле, ничего под себя не подстелив. Чонин в такие моменты сладко прикрывал глаза, поудобнее расположившись на крепких бёдрах старшего, и напевал мотивы народных песен и языческих обрядных. Выбираемые им песни никак не зависели от места, времени года, погоды или повода, поэтому нередко Чан мог, сам того не осознавая, тихо подпевать песне про лёгкий ветер в стоячую летнюю погоду или песне о конце весны в самом её разгаре.       Не сказать, что Чонин мог похвастаться певческими навыками: получив необходимые для аристократа азы, он не решился продолжать раскрывать талант, сочтя это напрасной тратой времени – всё-таки отточить китайскую грамматику было куда важнее. Тем не менее, его чистый тонкий голосок, напевающий иногда, казалось бы, бессмысленные строки, не давал Чану по ночам сомкнуть глаз: он беспокойно метался в постели, пытаясь избавиться от безумно явного светлого и настолько любимого образа, каждый раз с треском проваливаясь. Этот голос, казалось бы, преследовал его везде; даже если Чан видел сон о том, как кочевые племена приносят его в жертву для обряда вызова демона, где-то на задворках сознания он слышал тихий голос своего предназначенного, напевавшего про уже появившиеся яйца птиц. И в такой ситуации даже не знаешь, смеяться с выбора песни или плакать из-за безысходности от помешанности на младшем.       

«У нас нет совместного будущего»

             Иногда по ночам Чан, отвернувшийся к стенке, клялся, что мог чувствовать полные ненависти взгляды сонных сожителей, прожигавшие его дрожавшую из-за мученических завываний спину; и, если честно, в обычное время он бы заботился об удобстве других, пытался бы заглушить рукой, но, болезненно переживая расставание, он думал о других в самую последнюю очередь. Его боевые товарищи даже и из других отрядов удивились таким переменам; потому что Бан Чан выглядел так, будто у него кто-то как минимум умер. Шутка про «моё сердце умерло» была смешной, и Чан одно время смеялся с неё; смеялся, правда, до тех пор, пока не заходился в очередной серии раздирающих душу всхлипов. Ючан предпринимал множество попыток узнать о том, что же всё-таки настолько сломало друга и некогда живого и активного сослуживца, но попытки осады неприступной крепости заканчивались полным провалом. Ёнхён на правах близкого хёна, зная, в чём дело, упорно молчал.       – Захочет – сам расскажет, – безапелляционно заявлял он младшему егозе, удачно загораживая выпавшего в астрал Бана, что смотрел на колыхавшуюся перед ним похлёбку, немигающим взглядом провожая размеренно плывший ошмёток моркови, что сумел-таки на миг всплыть со дна. – Пока просто дай ему время. Отходить он долго будет, потому что полученная душевная рана достаточно серьёзная. Тут даже плюнуть и приложить траву из чистого поля в полнолуние не поможет.       

«Я связываю себя узами брака»

             Истина вскрылась за неделю до свадьбы: тогда Чан, слишком расчувствовавшийся из-за полученного приглашения на свадьбу, прорыдал взахлёб с три часа на плече отдыхавшего с ним Ючана. Младший только и мог, что сыпать пустыми обещаниями о хорошем будущем и утешать слишком эмоционального хёна, душевную организацию которого каким-то образом пошатнула разукрашенная бумажка.       – Хён, ты же можешь не идти, знаешь? – пытался приободрить его Ючан, с беспокойством смотря на опухшие и красные глаза Чана. Тот, разгрёбши висевшие парадные наряды, отрицательно головой покачал, потянувшись за нетронутыми доселе рубиновыми одеждами. – Скажешь, что кошка приболела, отец рожает, Ёнхён-хёна надо выгулять-       – Всё в порядке, Ючан, – хрипло отозвался Чан, подойдя к высокому зеркалу в другом углу их скромной комнатки, и, приложив одежды к телу, напряжённо всматривался в собственное отражение. Выглядел, в принципе, сносно, значит можно будет надеть. Стоящие немного дыбом волосы Чан попытался пригладить и, более-менее удовлетворившись результатом, кивает самому себе в подтверждение чего-то. Осталось только с обувью что-то сделать, и, возможно, имело смысл заглянуть к Наён-нуне за советом по поводу непослушных волос, – я в порядке.       – Хреновый у тебя порядок, если ты себя новым человеком чувствуешь после тех продолжительных мучительных завываний, – пробормотал Ючан, но поперёк слова ничего не говорит, болтая свисавшими с койки ногами и переводя взгляд на обстановку за окном.       – В конце концов, я генерал, я должен там хотя бы мелькнуть и, – на миг запнулся Чан, но, выдохнув, тут же, хоть и с трудом, продолжил, – поздравить молодожёнов.       – Отчего же ты так себя не жалеешь, хён?

Кажется лёгким, а пламя гнева так и пробивает горло

Разрисуй цветочный зонт, не ударь маской в грязь, измени выражение лица

      – Ким Сынмин, господин Ким, – начинает верховный жрец богини семейного очага, разворачивая дряхлый и пожелтевший свиток; его тучная фигура мрачной тенью выплывает из-за такой же массивной колонны. Чан аж всем телом почувствовал, как крупно вздрогнул Чанбин, испуганный чужим внезапным появлением, и, как последствие цепной реакции, дёрнулся тоже, – в соответствии с древним заключённым пактом об альянсе между семейными домами Кимов и Янов, вы, как единственный на данный момент живой прямой наследник, обязаны взять себе в супруги совершеннолетнего прямого наследника с фамилией Ян. В настоящее время им является господин Ян Чонин, стоящий прямо напротив вас. Правильно ли я понимаю, что для соблюдения клятвы Богам вы связываете себя узами брака с господином Яном?       – Да, святой отец, – кивает Сынмин, ладони Чонина в своих сжимая и солнечно улыбаясь. По залу разносятся местами восхищённые, местами завистливые вздохи; барышня рядом с Чанбином и Чаном, хмыкнув, свой веер с треском раскрывает и принимается возмущённо обмахиваться, будто бы это её принца, не спросив, охомутали. Чанбину бы над этим смелым заявлением поглумиться, но смех застрял где-то в горле неприятным комом, вырываясь тихими хрипами. Он, не глядя, слепо ищет руку Чана в поисках моральной поддержки, и тот, ответно сжав чужую ладонь, её даёт: оба прекрасно понимают, что сейчас будет, и подобный жест позволяет дышать легче, хоть и неполной грудью. Свою алую ленту Сынмин предал экзальтированным языкам пламени, что с небывалым рвением ринулись уничтожать, крушить и разрушать, оставляя тлеющие останки потрёпанными браслетами. Чан чувствовал безысходность Чанбина и теперь сам постепенно сходил с ума, оттягивая до последнего разрушительную новость.       – Правильно ли я понимаю, что и с вашей стороны, господин Ян, не будет никаких возражений? Что все условия письменной клятвы соблюдены, и вас устраивает супруг в лице господина Кима, стоящего перед вами?       Молчание, к несчастью для Чана, затягивается, заставляя почти потухший огонёк надежды в груди теплиться. По залу вновь проносятся волны шепотков, даже император Пак, поёрзав на своём месте, недоумевает, почему Чонин так тянет с ответом. Улыбка на лице Сынмина приобретает несколько неловкий характер, и ему приходится ушедшего в себя младшего возвращать, с силой сжимая чужие ладони и легонько их потряхивая. Чонин вздрагивает и, поднимая размытый взгляд на жреца, выдавливает жалкое:       – Всё правильно, святой отец.       – В таком случае, союз объявляется добровольным, – жрец складывает руки за спиной, кивая в такт своим словам, – альянс – сформированным, брак – заключённым. Молодожёны могут окончательно скрепить свой союз проявлением истинной любви, Боги одобрили вашу пару.       Сынмин доволен – нет, Сынмин чуть ли не прыгает на месте от счастья и подбородок оцепеневшего Чонина нетерпеливо подцепляет, заставляя голову и, соответственно, взгляд поднять; их незначительная разница в росте всё же играла свою роль сейчас. Чанбин в ответ на это руку чужую до белых костяшек сжимает, а другой прикрывает рот, чтобы не дайте Боги всхлип с губ сорвался. Чан его понимает; Чан тоже в минуте от нервного срыва, его стадия отрицания порядком затянулась и не давала двигаться дальше. Он, ойкнув от медвежьей хватки, хоть и сжимает руку Чанбина с меньшей силой, но ощущает себя не лучше.       Чонин долго смотрит на чужие губы, растянутые в тёплой улыбке, и, дабы не тянуть, подаётся вперёд, коротко чмокая своего мужа друга, и руки устраивая на чужой груди. Сынмин, голову склонив на бок и меняя угол, инициативу на себя берёт, а руками, спустившись вниз по худому телу, за бёдра ближе к себе притягивает.       По зале проносятся гул одобрения и аплодисменты, изредка прерываемые грохотом и треском; Чану бы отшутиться, что их с Чанбином страдания, оказывается, способны настолько громко и выразительно звучать, но тот чуть не навзрыд плачет, осев безвольной тушей на пол. Сквозь пелену Чан видит несущегося к ним на всех парах Уёна, лицо которого исказила гримаса ужаса.

***

      Стоило дверям сзади захлопнуться, как Чонин обессилено падает на колени и, закусив губу, сдерживает истерический порыв. Один всхлип всё же успевает вырваться, и Чонин тут же руку ко рту подносит, прикрываясь, а второй себя беспомощно обнимает, делая маленькие вдохи в попытках пресечь взрыв. Сынмин одаривает тяжёлым взглядом сгорбившуюся фигуру друга и к окну на дрожащих ногах отходит. Руками о раму опирается, издавая дрожащий выдох; он глаза вниз опускает, на свою кремовую ночную робу, и мыслям мучительным предаётся. Перед глазами до сих пор стоит яркий образ разбитого и униженного Чанбина, который стыдливо отводит в сторону взгляд.

      

«Я тебя люблю, и не намерен больше скрывать это»

             Сынмин старается, повторяет эти слова снова и снова в голове, день и ночь, пытается, чтобы они утеряли свой смысл и казались не больше, чем бессмысленный набор букв или непереводимая древняя письменность. Вот только пламя внутри разгоралось с ещё большей интенсивностью, совершенно не ласково обжигая грудную клетку; Ким сквозь зубы воздух втягивает и глаза прикрывает.       

«Я люблю только тебя. Не оставляй меня. Помоги мне»

      

«Спаси меня, пока я не пал ещё ниже, не пошёл к самому дну, сражённый наповал этой губительной любовью. »

      

      Сынмин бы с радостью, честно, знай он, как помочь, что болит и каково это, любить, испытывать головокружительно лёгкое чувство по отношению к другому. После обретения дара и резкой смены жизненных ориентиров как следствие, он мог с натягом сказать, что к собственным родителям питает тёплые чувства, а тут к совершенно другому человеку, пусть и предназначенному судьбой!       Ах и увы! – что-либо, помимо злобы, ненависти и желания отомстить Киму боле не подвластно, сколько бы ни пытался различными способами пробудить отмершие эмоции упорный Чонин.       – Хён, я тебя умоляю, хён, – всё-таки всхлипывает вышеупомянутый, ногтями вгрызаясь в локоть и пытаясь вдохнуть полной грудью, с треском проваливаясь, – отмени это всё. Отмени свадьбу. Пожалуйста, хён-       Сынмин резко выныривает из своих разрушительных мыслей и, развернувшись, в два шага оказывается рядом с кланявшимся ему в ноги младшим. Чонинова спина мелко подрагивает, сквозь шёлк ночной рубашки просвечивают острые лопатки, будто ходуном ходящие, а сам Ян, будто бы в бреду, продолжает бессвязные бормотания.       – Я же люблю его, хён, – тихо, едва слышно шепчет в страхе быть услышанным непрошеными свидетелями, которые могли очень удобно пристроиться снаружи. Слёзы тонкими дорожками стекали по щекам вниз, изредка попадая на подрагивающие губы, – только его, больше никого. Пожалуйста, отмени свадьбу. Отмени брак. Я же нужен ему, а он нужен мне. Посмотри на себя, ты тоже меня не любишь, ты не во мне нуждаешься, не я тебе необходим. Хён, Сынмин-хён, умоляю тебя, я-       Одним резким движением Сынмин, зарывшись в чужие жёсткие волосы, Чонина от пола отрывает, заставляя встать на коленях, и прямо глаза в глаза смотрит. От такой интенсивности гляделок Ян немного тушуется, но носом хлюпает и судорожно вздыхает, тыльной стороны ладони слёзы утирая.       – Отменить брак, подумать только, – злая усмешка на чужом лице не предвещала ничего хорошего, и Чонин сразу же учуял эту разрушительную ауру в воздухе. Сынминова хватка на волосах становится ещё сильнее, где-то на затылке ногти даже чувствуются, и Ян тихо ойкает, замотавшись в попытках вырваться, но Сынмин сразу это пресекает, свободной рукой в подбородок вцепляясь. – Ты сейчас смеёшься надо мной? Что ж, раз ты об этом задумался сразу после принесения клятвы верности на Земле и Небесах, то давай обсудим это.       – Хён, я так не могу, пожалуйста, сжалься надо мной, это выше моих сил, – надломленно шепчет Чонин, в чужие чёрные омуты смотря, пытаясь в них разглядеть хоть каплю человечности и понимания.       Непонятно, правда, как и зачем: вся человечность Сынмина умерла вместе с ним ещё лет десять назад.       – О-о-о, как мило, ты просишь сжалиться над тобой, – проворковал Сынмин с напускным умилением, но расползающийся по лицу оскал говорил о совершенно обратном. – Мои родители точно также просили сжалиться императора Пака, обещая вновь оправдать его доверие. Твои родители умоляли остановить пытки, потому что терпеть их было выше их сил. Уверен, когда топили моего хёна и твою нуну, они тоже просили пощады, но угадай что? Её не было. Никто над ними не сжалился, очевидно! Потому и не вижу смысла жалеть тебя сейчас, дорогой.       Чонин заходится в очередной серии всхлипов и глаза устало прикрывает, потому что Сынмин, как бы он жестоко ни выражался, был прав, чертовски прав, и разумом Чонин это понимал, даже, полностью соглашался: убийцы его семьи, вне зависимости от статуса и происхождения, всё равно остаются убийцами его семьи, и прощать их нельзя. Как бы при этом сердце ни болело по одному определённому солдату, который побитым щенком смотрел тогда, в тот роковой день расставания, это не умаляло масштабность покушения, что совершил императорский дом на семейные дома Янов и Кимов, прикрываясь инквизицией, и урона, что понесли и поныне несут Чонин и Сынмин.       Все мосты позади догорали, рассыпаясь пеплом по земле. Выбор сделан, начало положено, а тяжёлая ноша поддержания статуса наследника знатного рода с придатками в виде ожиданий от народа подобна узкой железной клетке и камню вокруг шеи, что упорно тянут на дно. От меткого сравнения аж дыхание спирает.       – Пути назад нет, Чонин, ты уже ничего не сможешь сделать. Настоятельно рекомендую не сопротивляться, потому что только больше разнервничаешься, а ты мне ещё здоровым нужен, милый. Даже не вздумай мне ничего испортить. Неужели мне вновь придётся прочитать тебе лекцию о том, почему таких, как Бан Чан, мы обходим стороной?       – Ты его совершенно не знаешь, – задушенно хрипит младший, мрачно взирая в покрасневшие от усталости чужие глаза. Что-что, а своего любимого Чан-хёна он даже лучшему другу не позволит поносить. – Он никогда бы не убил меня из-за моего происхождения. Он не такой.       Сынмин впервые за последний год в полный голос смеётся искренне, запрокидывая голову назад, но рука в чужих волос по-прежнему остаётся (разве что иногда с силой оттягивались чёрные локоны). Чонин слышит в его смехе истерические нотки и морщится, стоит старшему дёрнуть рукой вновь.       – Ты прав, из-за знатного происхождения он тебя не убьёт ровно до того момента, пока ты не перестанешь приносить пользу империи, – он даже кивает в подтверждение своим словам, – а вот узнав, что ты ведьмак, в первых же рядах будет стоять на твоём сожжении. Будь реалистичней, Чонин-ни: он таких, как мы, жжёт на завтрак, обед и ужин, и из ниоткуда появившийся предназначенный каким-то магическим образом – о, Боги, озарение! – ну никак не заставит его перестать. Это его работа, а своей работе он верен.       – Он любит меня, – не сдаётся Чонин, хотя его губа вновь подрагивает, а глаза заготавливают новую партию слёз. – Я ему всецело доверяю.       – Доверяешь настолько, что готов перестать употреблять снадобье, подавляющее твой дар? Настолько, что признаешься ему в своём истинном происхождении? – скептически выгибает бровь Сынмин и хмыкает, завидев ответной реакцией сомнение и нерешительность. Чонин несколько раз рот открывает и закрывает в попытках найти нужные слова, глазами немного глупо хлопает так, что несколько слезинок, державшихся там, скатывается вниз по щекам. – Что и требовалось, собственно, доказать.       – Ты ничего не понимаешь! Своему Чанбину ты тоже об этом всём никогда не расскажешь, грёбаный лицемер! – срывается младший и тянется было вперёд, пытаясь вцепиться в ворот чужих одежд, но Сынмин быстрее: он проворно выпутывает руку из чужих волос и ею сразу же бледную шею сжимает, к стене прижав дёргающуюся фигуру Чонина. Тот, несмотря на леденящий холод ладони и усиливающуюся хватку, всё-таки дотягивается до ворота ночной робы и цепко держит, не отрывается. Воздуха постепенно становилось меньше, но Чонин, движимый собственными упрямством и возмущением касательно двойственного отношения друга к ситуации, отчаянно сопротивляется, пытается стряхнуть Сынмина с себя или немного отодвинуть; когда перед глазами уже поплыли разноцветные пятна, и Чонин почувствовал лёгкое головокружение, пришлось перейти на шею и уже пытаться с неё отодрать сжатые до побеления чужие пальцы.       – Используй же свои силы, Ян Чонин, давай! – подначивает его Сынмин, наблюдая за ослабевающим младшим. Судя по расплывчатому взгляду с угасающими всполохами ненависти, коим его одаривает Чонин, он уже как минимум в одном шаге от обморока от удушья, как максимум – перехода на тот свет. – Заставь меня отлететь к херам в стену, раскрошить себе череп, умереть, чтобы ты смог сбежать со своим Бан Чаном и впоследствии также сдохнуть, надрывая голос из-за грубо ласкающих твоё тело языков пламени! Ну же, вперёд, сдохни, как трус, позволь смерти твоих родителей стать напрасной!       Сынмин с садистским удовольствием наблюдает, как задушенно хрипит младший, как быстро обмякает его тело, и он чуть ли не безвольной тушей готов осесть на пол. Удовлетворённый результатом, Сынмин всё же, смилостивившись, руку с шеи убирает, позволяя Чонину, что чуть было не перешёл грань между жизнью и смертью, восстановить почти иссякшие запасы воздуха. Тот судорожно вдыхал и выдыхал спасительный воздух, чувствуя, как неприятно горят внутренности. Руками Чонин обводит место удушья и, слишком сильно нажав на определённое место, морщится, обессиленно опираясь на стоявшую сзади стену с характерным стуком столкновения.       – А знаешь, почему ты не смог? – всё также скалится Сынмин, подходя ближе; Чонин в стену всем телом вжимается, пытаясь контакта избежать, но бежать некуда: старший руки по обе стороны от его головы выставляет, отсекая пути побега. – Потому что опять пил эту гадость. Навскидку могу сказать, что из-за этого весь процесс бракосочетания тебя тошнило, а на резких танцевальных элементах ты мечтал отключиться. Неужто тошнота тебе настолько полюбилась, что ты грудью бросаешься защищать подобный жизненный уклад?       – Неужто у тебя есть варианты получше? – в той же манере сплёвывает Чонин, губы поджав и рукой Сынмина от себя немного отодвигая. – Если найдёшь мне более качественную сыворотку, то я буду только благодарен.       – Есть и другой вариант, намного лучше твоей тупой сыворотки, о котором мы не раз говорили.       – Государственный переворот что ли? Ради всего святого, Сынмин, – фыркает Чонин, губы в насмешке растягивая. Щёки неприятно стягивало из-за высохших солёных дорожек, – перестань жить в собственных фантазиях и взгляни на вещи ре-а-лис-тич-но. Нас не просто раздавят – нас будут пытать до скончания веков, пока мы, чёрт возьми, не откинемся! Ах, да, прости – не откинусь я, а ты, господин «Я-бессмертен-пока-не-отдам-кому-то-дар», не сойдёшь с ума! Ты не хуже меня знаешь, как император расправляется с предателями родины – и всё равно предлагаешь пойти на такой безрассудный шаг?       – Конечно, раздавят – пока ты не возьмёшь себя в руки и хотя бы не прислушаешься ко мне. Я уже ничего не говорю про послушание, потому что прекрасно знаю, ты всё равно сделаешь всё по-своему, – раздражённо шипит Сынмин, на что Чонинова усмешка только растёт, и он уже вот настолько близок к тому, чтобы зайтись в истерическом смехе.       – Месть – не выход, когда же уже ты это поймёшь? Мёртвая императорская семья не вернёт тебе ни брата, ни родителей. Ты просто вхолостую потратишь силы на какого-то противного старикана и его не менее противного пасынка. Жертвовать чужими жизнями ради мимолётного мгновения превосходства? Такая цель не оправдывает средства.       – О, нет-нет, Чонин-ни, конечно же всё не так просто. Обидно до безумия, что ты, оказывается, так плохо меня знаешь, хотя мы не первый год знакомы, – с напускной грустью воркует Сынмин, даже глазки жалостливые строит, и выглядит, в целом, довольно правдоподобно, таким выражением лица можно успешно давить на жалость; конечно, ровно до того момента, пока вы не станете Чонином, который своего хёна как облупленного знает и потому насквозь видит, что в большинстве случаев позволяло избежать попадания в ловушку умелого манипулятора. – Они не умрут так быстро. Забрав престол, я немедленно прикажу подвергнуть всю императорскую семью пыткам – бесконечным пыткам, которыми удостоились многие подозреваемые в ереси. Я лично выпорю каждого ублюдка розгами, заморю голодом, буду доводить до смерти и обратно, я же в состоянии это сделать! А потом заклеймлю как животных: выжгу раскалённой печатью герб рода Кимов, чтобы эти ошибки природы уяснили раз и навсегда – безвозмездное злоупотребление властью всегда аукнется.       – Звучит безумно красиво и ни разу не отвратительно, вполне себе в твоём духе, – иронизирует Чонин, руки на груди скрещивая и, шмыгнув носом, взирая на Сынмина с явными холодом и уничижением. – Вот только мне не даёт покоя одна мысль: а не ради захвата власти ли ты это делаешь? Прикрываясь высокими целями по типу «смыть пятно позора с семейного рода», всё же хочешь прибрать к себе неисчислимые богатства и власть, а, Сынмин? Какой же ты тщеславный и алчный выблядок.       Слух резало не столько отсутствие обращения «хён», на что Сынмин уже научился закрывать глаза, сколько интонация осуждения. Сынмин буквально в шаге от того, чтобы вновь сорваться и довести начатое удушение до конца – потому что Чонин слишком многое себе позволяет (да и кто он, в принципе, такой, чтобы как-либо осуждать Сынмина, который для их же блага старается). Куда лучше было, когда он беспомощно хрипел в жалких попытках сопротивляться – и эстетически приятное зрелище, и на нервы так сильно не действовал, как сейчас. Воспоминаний о чужих жалких дёрганьях хватает, чтобы затушить вновь разгорающееся пламя гнева, а появившаяся мудрая мысль и вовсе отрезвляет. Неписаный закон: куда болезненнее человек перенесёт моральную боль, нежели физическую; и Сынмин с радостью подтвердит это суждение на практике.       – Даже если это и так, то что? Кто мне помешает? – чувствуя своё превосходство, он подбородок вздёргивает и даже позволяет себе сократить расстояние между ним и Чонином, который опасливо руки перед собой вытягивает. Сынмину надоедают эти игры – он так или иначе Чонина на место поставит, потому и чужие руки рывком наверх заламывает и к стене крепко прижимает. Чонин тут же возмущённо двигается, но чужая хватка от этого не слабеет, даже, скорее наоборот. Сынмин поудобнее одной рукой тонкие запястья перехватывает, а второй медленно скользит по податливому телу, невесомо касаясь то тут, то там. – Твой Бан Чан? Сладкий, не забывай, пожалуйста, кто он, а кто я. Один щелчок пальцами – и твой любимый генерал падает ниц к моим ногам со стекающей изо рта тонкой струйкой крови. Умрёт он от разрыва внутренностей или остановки сердца – в зависимости от того, насколько сильно меня выбесит и как ты будешь себя вести, мой дражайший супруг.       Чонин воздухом давится и усиленно смаргивает подступающие слёзы; представленная им картинка настолько яркая и живая, что в какой-то момент он и вправду видит опустевший взгляд Чана и его тело, лежавшее в ногах у невозмутимого Сынмина. Как будто наяву Сынмин подбирает чужой хвандо, отлетевший куда-то в сторону, и, пару раз показательно взмахнув, для верности вонзает в чужое едва тёплое тело, вытряхивая из повреждённой груди практически неслышный хрип. Куда больше крови обагряет бледное окаменевшее лицо, и та более живым потоком стекает изо рта в землю, постепенно образуя растущую лужу.       – Или ты? Мне всегда было интересно, сойдись мы с тобой в бою, кто бы победил? Я бы прикончил тебя раньше, или ты бы быстрее подчинил мою волю себе? Ах, эта вечная неразрешимая дилемма! – насмехается Сынмин, руку устанавливая в районе грудной клетки прямо под особенной, видной только ему точке. – Но, кажется, её разрешение лежит на самой поверхности.       Сынмин, не церемонясь, в чужую энергетическую дыру прямо посреди груди сразу несколько пальцев вводит, заставляя Чонина заскулить издыхающей тварью и больно удариться затылком о стену. Он кулаки до желваков сжимает, хнычет и всем телом дрожит, пытаясь из-под Сынминовой хватки выкрутиться. По груди мощным потоком разливается холодное ощущение пустоты; темнота заползает в каждый светлый уголок, очерняет остатки человечности. Она душит: настолько сильно сдавливает грудную клетку, что звонкий крик боли наружу вырывается какими-то хлюпающими звуками. Сил нет ни на простое сохранять зрительный контакт, ни на какие-либо ответные пинки и отбрыкивания: хотелось простого человеческого «прекратите это всё».       Пытка кончается так же неожиданно, как и, собственно, началась. Стоит пальцам покинуть полое энергетическое пространство, Чонин повисает безвольной тушей, тяжело дыша и пустым взглядом буравя половицы. Сынмин, хмыкнув на порядок ослабшего друга, единственный источник опоры убирает, резко руки разжимая, и младший на колени с громким стуком падает, руками в пол упираясь.       – Ты на себе почти прочувствовал то, что называется одержимостью каким-либо посторонним духом, – будто отчитывает старший, непринуждённо разглядывая побледневшего и дёрганного Чонина, который вот-вот в клубок свернётся и будто навзрыд заплачет. Предварительно подобрав полы одежд, Сынмин, присев на корточки напротив, стекающую одинокую слезу пальцем утирает, даже рукой перед пустыми глазами машет. – В твою прореху в защите я ввёл всего лишь два пальца, что, по сути, ничего – любой дух имеет габариты намного большие. Ты слаб и беспомощен; только представь, от чего я тебя каждый день спасаю.       Чонин стеклянные глаза от пола отрывает и всматривается в скучающее выражение лица, по которому не скажешь, что всё сказанное носит юмористический характер. В груди что-то сжимается до крошечных размеров – хотелось бы верить, что это та, как оказалось, прореха, но, вероятнее всего, опять сердце.       – Я не верю-       – У тебя дыра почти на всю грудь, если ты не почувствовал, – услужливо подмечает Сынмин, пальцем задев край прорехи; Чонин на это отвечает крупным вздрагиванием и неясным звуком. – Ты сразу же становишься наилегчайшей добычей для блудных душ, и если бы не я, то не знаю, где бы ты сейчас оказался – на обряде жертвоприношения или на костре. Но это хорошо, что мои силы и аура способны отпугнуть и отвадить чужаков. Что делать, если такого, как я, не будет рядом?       – О чём ты-       – Что, как ты думаешь, Чонмину с таким подарком судьбы делать?       Чонин вздрагивает при упоминании младшего брата и смотрит жалобно, умоляя прекратить. Нервно мотая головой из стороны в сторону, он съёживается, сутулится, пытаясь закрыться от Сынмина, уползти в самый дальний угол, где его достать будет невозможно. Одно «но», правда: Сынмин так же знает Чонина, как и свои пять пальцев на ладони, потому скрыться от него выйдет разве что на предсмертном одре – и то, скорее всего, достанет.       – Причём здесь мой брат? Он ничего не сделал, не трогай его! – страх и отчаяние резко сменяются раздражением и гневом, которые грудную клетку до краёв заполняют и аж до головы доходят. Чонин вцепляется в Сынмина и смотрит дико; последний признается, что, вероятно, младший с раскрасневшимися от слёз глазами и бледным лицом смотрится жалко и нисколько не устрашающе. – Не смей его в это впутывать, даже его имя произносить не вздумай!       – Очень мило, что твой инстинкт старшего брата наконец-то проснулся, – скучающе подмечает Сынмин, дёргая Чонина от себя, но тот не отцепляется, аж скулы от напряжения ещё больше выступают. Ничего, кроме вздоха, старшему не остаётся. – Объясняю популярно, для дебилов и единожды. Почти вся твоя семья погибла от рук императорского двора, остались только ты и Чонмин. Чонмину тринадцать, а у него уже травма; представляешь, в каком смятении он сейчас находится?       Чонин позорно молчит, закусывая нижнюю губу до крови; он Сынмина от себя отталкивает, руками бессильно в пол упираясь, взгляд туда же направляя. Сынмин ликует: он наконец-то задел ту самую кровоточащую рану, на которую можно хорошенько надавить, чтобы из непослушного младшего начать вить верёвки.       – А теперь представь, что и ты вдруг ни с того ни с сего умираешь, – он продолжает с садистским удовольствием сыпать соль на рану, глазами пожирая сломленный образ перед ним. Чонин руку в волосы запускает и дёргает, что есть силы, пытаясь боль, внутренности в кашу превращающую, заглушить.       Просто он прекрасно понимает, к чему всё идёт.       – У него обряд инициации и так вот-вот начнётся, ты же прекрасно помнишь, каково это. Кататься по земле, корчась от боли, беспомощно завывая и прося помощи и избавления свыше – и никто не сможет поддержать твоего брата так, как это сделаешь ты. Более того, первые два месяца после пробуждения дара Чонмин будет наиболее уязвимым как морально, так и физически, так что любые твои гадости-подавители ему противопоказаны. Понимаешь, о чём я? Тебе нельзя его оставлять одного. Если тебе не важна собственная жизнь, то убереги хотя бы брата.       Чонин молчит долго. Он обдумывает, взвешивает все «за» и «против», но ответственное решение никогда легко не давалось. Пустым взглядом провожая убегающие в даль линии деревянных половиц, он счёл это куда более интересным занятием, чем удостоить Сынмина взглядом. Выбирать между Чонмином и Чаном, братом и объектом воздыхания, семьёй и предназначенным, самопожертвованием и эгоизмом – он никогда этого никому не желал и безумно боялся, что мог наступить такой день. И брат, и возлюбленный были безумно ему дороги: лишившись одного, Чонин бы морально прикончил себя, ибо существование без одной составляющей его души не есть полноценное.       Сынмин, раз воспользовался этим грязным приёмом, знал об этой мучительной дилемме; ещё он догадывался, что собственного брата Чонин из-за огромного чувства вины (хотя, казалось бы, винить себя должен императорский двор – но ах и увы!) ну никак не сможет оставить одного, иначе совесть своими цепкими кривоватыми пальчиками задушит. Потому и довольно ухмыляется, заметив, как дрожащими руками младший пытается справиться с тугими завязками на плечах; смилостивившись, он сам помогает и дёргает теперь ненужную ночную рубашку вниз, выдёргивая её из-под распрямляющегося Чонина и откидывая куда-то в сторону.       Чужое подтянутое тело было прекрасным: Сынмин заворожённо скользит пальцами по россыпи родинок на груди, вырывая из Чонина судорожный вздох. Его тело мелко подрагивает, в глазах застывают невыплаканные слёзы, но Сынмин всецело поддерживает его выбор, направляя к кровати и мягко на шёлковые простыни укладывая.       – Не подумай, что я это от большой любви делаю, можешь даже не думать о взаимности, – сразу же предупреждает, подушечками пальцев легонько очерчивая выпирающий кадык, медленно спускаясь к напряжённым рукам; Чонина подбрасывает из-за щекотных ощущений, что вызывает снисходительную усмешку на лице старшего. – Наша задача сейчас – очень правдоподобно переспать, потому что и ты, и я знаем: за дверью будут стоять и слушать каждый полный страсти вздох. Думал, что инициативу возьмёшь на себя ты, прекрасно же доселе держался, но ах и увы! Расслабься и получай удовольствие.       Чонин дрожащими руками окольцовывает шею Сынмина и, крепко зажмурившись, решительно к себе прижимает: ближе, жарче, теснее, лишь бы ничего, кроме страсти не чувствовать. И когда чувствует руки старшего в районе ног, податливо раскрывается и отдаётся, на подушки устало откидываясь. Уставший до невозможности, он предпочитает сдаться, выбрав из двух зол меньшее: в конце концов, жизнь брату сохранить было куда важнее собственного счастья.

Склонись, вымаливая награду

      Чонин в чужих ногах унизительно валялся на протяжении всей жизни, и раз полученная им награда такая, то смысл был изначально преклоняться? Жаль, конечно, что он не умеет видеть будущее; потому что тогда сумел бы предугадать такой исход.