Песок

(эта новелла - выдумка Ленивого вареника, все совпадения случайны и не имеют отношения к реальной жизни) «История. Что может быть скучнее, тем более с Аллой Яковлевной с ее замогильным тоном?» - Данька Пинаев расположился на задней парте, положил голову на руки, и решил проспать урок. Он было уже полностью погрузился в мир грез, когда слух выловил слова, сказанные приятным мужским голосом: - … подземные ходы от крепости шли к реке Лопани и существовали для пополнения запасов воды во время военных действий. Как обычно бывает, есть немало легенд о так называемых харьковских катакомбах, - Данька поднял голову и посмотрел на нового историка. Стаховский Валентин Николаевич был молодым субтильным мужчиной, с каштановыми волосами, тонкими чертами лица. Он опирался на трость, и когда ходил, было заметно, что учитель прихрамывает. - Они существуют до сих пор? – интересовались дети. - Да, конечно. - Расскажите какую-нибудь страшную легенду о катакомбах, - требовали мальчишки. - Лучше романтическую, - голос одной из девочек. - Хм, могу рассказать страшную, романтическую и даже фантастическую одновременно. - Давайте! Давайте! - Давным-давно, в самом начале 18 века, жил козак Санёк. Был он парнем храбрым, смелым и с большим сердцем. Полюбил козак чудесную девушку по имени Маруся. И она полюбила его в ответ. Это была настоящая, волшебная любовь, напоённая встречами на сторожевых башнях в звуках колоколов Покровского монастыря. Такая любовь встречается одна на миллион. - Ах, - вздыхали тинэйджеры. - Маруся была дочкой одного из архитекторов, который приехал вместе с царем Петром Первым перед войной со шведами для проверки харьковских укреплений. Отец девушки не хотел выдавать ее замуж за бедного козака. Тем более, что за Марусей настойчиво ухаживал богатый жених Жревский, владелец доходных домов на улице Сумской, - историк перевел дыхание и продолжил: – Маруся просила отца отказаться от идеи выдать ее замуж за нелюбимого, но все молитвы были тщетны. Отец разозлился, жестоко избил дочь и запер в доме. - Как так можно… - возмущалось в классе поколение аниме, «Хвоста феи» и котиков. - Когда наступил день ненавистной свадьбы, и назад дороги не было, отчаявшись, девушка покончила с собой. Она повесилась на собственной косе,- голос рассказчика зазвучал приглушенно. Класс замер. – Узнав об этом, Санёк взревел как зверь. В тот момент день превратился в ночь, а козак обернулся в огромного страшного волка. -Ух, как это возможно… вот это любовь… не может быть… что вы понимаете, любовь все может, - загудели голоса в классе. - Волк помчался к церкви, разрушая все на своем пути. Испугавшись, Жревский бросился к нише в стене, от которой шел подземный ход. Волк бросился за ним. Жених пытался отбиться, бросая в зверя золотые монеты, которые предназначались для обряда выкупа невесты. Когда золото закончилось, он побежал так быстро, как смог, но волк все же настиг его и разорвал в клочья. - Так ему и надо! Будет знать, как чужих девчонок отбивать! - А, монеты, неужели все пропали? - Говорят, черные археологи до сих пор находят их в катакомбах, но правда ли это? – недоверчиво пожал плечами учитель. - Что же случилось с волком? – послышался голос с задней парты. Стаховский посмотрел на парня: высокий, плотного телосложения, в спортивном костюме болотного цвета. Уверенный в себе, спокойный. - Он умер от тоски. - Что за чушь? – возмутился Данька. – Как можно умереть из-за тоски? Никогда бы не сделал подобную глупость! - Это потому, что ты еще не любил, - мягко пояснил мужчина. Глаза его были серыми с коричневыми точками, из-за этого на расстоянии они казались фиолетовыми. Вкрадчивый голос и эти странные глаза зацепили парнишку сильнее, чем если бы с ним громко спорили. Он хотел что-то ответить, не согласиться, опровергнуть, но прозвенел звонок и момент был упущен. Стаховский вышел из одиннадцатого «А» класса, не спеша, прихрамывая, начал спускаться по лестнице. Четырехэтажное здание - лицей с почти столетней историей, находилось на Салтовском шоссе. Для историка эта работа была попыткой начать жизнь после ООС. Когда он заканчивал магистратуру, то планировал поступать в аспирантуру, заниматься наукой. Но так как идет война, он, двадцатитрехлетний мальчишка, попал в пятую волну мобилизации. Был ранен, проходил лечение в госпитале. О том времени он мало что помнит, все тонет в кровавом тумане: и помощь волонтеров, и слезы родителей, и кусок земли под Изюмом от государства, который после он обменял на более- менее свежую Шкоду- октавию бордового цвета. Помнит лишь отчаяние. До войны он занимался спортом, бегал марафоны. Теперь, с хромой левой ногой ему не видать утренней пробежки через парк, свежести еще не проснувшегося города, лая собак вдогонку, шелеста фонтанов. Эта школа – черта, отказ от старых надежд и планов. Шаг в будущее, которое он никогда для себя не планировал. И пока мало что получалось. Вряд ли его место здесь. Но ведь и не об этом он мечтал. - Здравствуйте, Валентин Николаевич, - здоровались мимо проходящие учительницы. Он знал, что они уже обсуждали его семейное положение, и негласно решили, что неженатый герой войны с машиной – не такой уж и плохой вариант. - Здравствуйте, - в ответ. И все больше хмурился. Он здесь лишь пару недель, и, к сожалению, этого оказалось достаточно, чтобы понять, что в учителях не осталось света. Мелочность. Сплетни. Пресмыкательство перед директором. Не желание развиваться. И совсем не смотрят в небо. «До следующего урока пара минут, надо выйти подышать свежим воздухом». Охранник открыл ему дверь. Шаг. И он в теплом октябре. Жёлто-зелёные листья, красный трамвайчик пробегает мимо по рельсам, высокие небеса. Потом снова вернулся в тюрьму. Тьфу. В школу. Стал подниматься по лестнице. Спешащие мальчишки – воробьи оголтевшей стаей проскальзывали мимо. Зацепили трость, он покачнулся. - Осторожнее, - поддержал его кто-то за локоть сзади. Стаховский повернул голову, это был тот старшеклассник, что спорил с ним на уроке. Смутился. Он все еще никак не может привыкнуть к чужой помощи. - Спасибо. - Не за что, - кажется парнишка тоже смутился. – Вам на второй? Мне на четвертый! – и убежал вверх по лестнице. Данька добежал до двери класса, но входить не стал: «Что это было? Какое мне дело? Просто помог учителю. Тогда… тогда почему такое странное чувство?» - Можно войти? – постучал в дверь. Учительница математики махнула рукой, мол, заходи, что с тобой делать. Утром в пятницу его разбудил звонок телефона. - Да, алло… - Утро доброе, Валентин Николаевич, – защебетал женский голосок. - Я знаю, у Вас нет первых двух уроков, а мне как раз в это время нужна помощь. - Извините, но кто Вы? - Я? Я Виктория, учительница физкультуры, мы пересекались в холе пару дней назад. - Точно. - Да, так вот, у нас праздник ко дню физического спорта, я его провожу в спортзале со старшеклассниками, нужно, чтобы кто-нибудь на фотоаппарат поснимал. Поможете? – как же ей откажешь, дочь секретарши. «Черт, в этой школе слишком много династий». - Ну, хорошо, я сейчас подъеду, - горячий душ, холодный, опять горячий, снова ледяные струи по телу. Полотенце вокруг бедер, обжигающий кофе в горле, одежда, ключи, октавия. В спортзале был десятый и одиннадцатый классы. Довольно много людей для маленького помещения, да и еще в эпоху корона вируса. Учителя должны быть в масках, но те обычно просто болтались на ушах под подбородком. Дети без масок, и, как заметил Стаховский, заходя в школу с улицы никто из них руки не мыл. - Вот, возьмите мой фотоаппарат, здесь нажимаете, а здесь, - подошла к нему Вика впритык. - Я знаю-знаю, но… - он не стал упоминать о своей ноге. Держать одновременно трость и фотоаппарат не получится. Придется от трости отказаться. Блин. Детей построили рядами. Включили ноутбук, проектор. Началась лекция о пользе спорта, греках и олимпиадах, чемпионах. Долго. Детям было скучно. Потом Виктория прочитала стих, потом был гимн. Валентин сделал пару кадров с одной стороны, затем с другой. Наконец учительница физкультуры включила ритмичную мелодию и дала команду детям повторять за ней движения. «Что ж, хоть какое-то разнообразие!». Он двигался от ряда к ряду. Дети старались. Танцевать было куда веселее, чем слушать скучную лекцию. Улыбающиеся рожицы на весь кадр. Чудо здоровья и безудержной молодости. Дойдя до последнего ряда, Стаховский натолкнулся на чей-то сердитый взгляд. «Эта курица что, заставила человека, которому тяжело ходить, кружить по спортзалу?», - Данька наблюдал за историком с первой минуты, как тот вошел. И видел, как он оставил трость, взял фотоаппарат, и не спеша двигался между детьми. На мгновенье даже казалось, что Валентин Николаевич получает удовольствие от съемки праздника. Но когда мужчина оказался ближе, по испарине на лице и гримасе боли было ясно, что учитель прилагает неимоверные усилия, чтобы выполнить просьбу дочки секретарши. - Я поснимаю, сядьте! – негромко, только для них двоих, произнес Данька, выхватил фотоаппарат у опешившего историка и указал взглядом на лавку позади них. Стаховский сел. Только сейчас он полностью осознал, как неимоверно сильно гудела нога. «Стоя я уроки не проведу, придется сидеть», - и это осознание своей неполноценности терзало больше, чем физическая боль. Наконец урок закончился. Школьники выбежали из зала. - Я вернул ей фотоаппарат. Вот Ваша трость, - Данька стоял перед учителем. Тот сидел с прикрытыми глазами. Он явно был не в форме: - Сейчас сюда набежит куча других детей, давайте сядете в подсобке, отдохнете. -Ты так много на себя берешь, - нахмурился историк. – Маленький наглец. - Я? Маленький? Я выше Вас и вешу больше! – тоном победителя провозгласил пацан. - Ладно, - не стал спорить историк и пошел в подсобку. – Откуда у тебя ключи? - Ну так я постоянно выполняю всякие поручения учителей. Вы еще узнаете, делаю все что скажут. - Лишь бы урок прогулять? – дразнил Стаховский. - А если и так? Что тогда? – указал на лавку. – Присаживайтесь. – в корзине мячи, на полу свернутые змеи канатов, на стене плакаты с феминитивами: «Зачем они здесь?» Наверное, он еще не научился разговаривать со школьниками. Во всяком случае, споры этому наглецу он проигрывал. - Мне пора на урок, да и тебе тоже, - заметил историк, вставая. «Не показывай ему, как тебе больно, не показывай». Данька закрыл подсобку. Стаховский уже вышел из зала. - Какой этаж, я помогу Вам! - Хватит. Хватит меня опекать, - возмутился учитель. - Да кто Вас опекает? – остолбенел мальчишка. - А, как обозначить то, что ты делаешь сейчас? Данька замер. Учитель прихрамывая поднялся по лестнице на третий этаж. Только когда трость перестала стучать, Данька вспорхнул на четвертый. - Где был? – спросил шепотом Сенька. - Да так. - О чем со Стаховским говорил? – не унимался друг. - Если знаешь где был, зачем спрашиваешь? - Пинаев! Колесников! Помолчите хоть минутку! – возмутилась учительница у доски. - Угу, - ответил Сенька и прошептал: - потом поговорим. Но поговорить получилось только после уроков, когда брели домой, жуя булочки а-ля пицца, то есть тесто с томатом и колбасой непонятного происхождения. - Последние дни ты все время возле него крутишься, - упрекал Сенька, - обо мне забыл. - Да ладно, не преувеличивай. - Я тебе точно говорю, - настаивал одноклассник, доедая булку. - Как ты думаешь, можно сказать, что я опекаю его? – нерешительно спросил Данька. - Опекаешь, следишь за ним, споришь постоянно, да все на свете, - тараторил Сенька. – Кстати, ты же никогда с учителями не споришь, бегаешь всегда по их поручениям, почему с историком ссоришься изо дня в день? - Не знаю, так получается. Он и бесит меня, и переживаю за него. Может, мне его жалко? – пытался разобраться в себе Данька. - Хм, жалко, тогда зачем споришь по пустякам с ним? – допытывался Сенька. - Ну чего пристал? - вспылил Данька, - Сяськи – масяськи, он тебе нравится! – хлопнул по колену одноклассник. - Чего, ты совсем охренел? Он же мужчина! – парень разозлился так, что готов был побить друга, - дать бы тебе по морде, чтобы не болтал! - Молчу – молчу, - смеясь отпрянул Сенька. «Неужели, он мне действительно нравится? – озарение приходило в голову постепенно, - в том самом смысле нравится?» Долгожданный выходной. Маленькое путешествие за город. В часе езды от Харькова находится Новоселовка: церковь, киоски, поля с перезревшим подсолнухом, небольшая гряда деревьев и маленькое чудо Харьковской области – Кварцевый карьер. Стаховский вышел из машины. Не спеша обошел деревья. Остановился там, где начинается песок. Вот оно. Пустыня розового оттенка, плавно переходящая в бирюзового цвета искусственный пруд. И небо словно в воронку проваливается в волны песка. Валентин сел на песок и погрузил взгляд в эту красоту. Он не считал минут. Не считал часы. Суеты нет и нет бытия. Нет мыслей. Нет ничего. - ФУХ! – прогремело над ухом. Кто-то коснулся его плеча. Резкий захват руками, перекинул схватившего через плечо, оседлал нападавшего. - Ха – ха- ха, - смеялся Данька. – А Вы оказывается приемчики знаете, хотя неудивительно, учитывая, откуда Вы вернулись. -Черт, Гаара недоделанный! Я же убить тебя мог. Стаховский слез с него и снова уселся в песок. - Что ты здесь делаешь? - Как что, решил полюбоваться карьером, - смахнул с щек песчинки. - А где друзья? - А Ваши где? – нагло смотрел Данька в глаза Валентину. - Я здесь один. - Вот и я один. Стаховский молчал. Задавать вопрос бессмысленно, скажет правду или соврет, без разницы, все равно эти дерзкие глаза не знают не стыда, не смущения. - Знал, что я здесь, откуда? - Это самое простое. В пятницу Вы говорили с кем-то по телефону, охранник слышал, сказал завхозу, тот за чаем секретарше, я в это время заносил журналы в учительскую. - Это не школа, а … - Да, да, все всё знают, все обо всем сплетничают. Привыкнете еще, - отшучивался Данька. Он сидел плечу к плечу с учителем, смотрел на пруд, пропускал песок через пальцы. - Так все же, зачем ты здесь? - Затем же, что и Вы. Стаховскому это начало надоедать, он попытался встать, но ученик схватил его за запястье и сказал уже совершенно серьезно: - Хорошо, я здесь из-за Вас. Я беспокоюсь за Вас. Переживаю. Хочу быть с Вами. Довольны? Я не знаю, как это называется и что со мной происходит! И мне самому это не нравится, если уж вам будет легче, – вынужденное признание злило Даньку. Он не готов был даже самому себя давать объяснения, а уж говорить глядя в эти странные глаза… - Руку отпусти, больно. - А, - Данька только сейчас понял, что все так же держит руку учителя, - да, простите. Стаховский вздохнул и снова погрузил взгляд в пески. - Вы не сердитесь? – решился нарушить тишину мальчишка. - На что? - Ну, не знаю, то что у меня какие-то чувства к Вам… - Это чувства. Разве их можно контролировать? – мужчина откинул соломинку. - Тогда что? - Что? - Какой ответ Вы мне дадите? - Ты хочешь ответ? Серьезно? – Валентин посмотрел на мальчишку: - чего ты ожидаешь от меня? Шанса на отношения? Ты - ребенок. - Чушь! Мне через месяц восемнадцать! - Восемнадцать? А мне знаешь сколько? - Конечно знаю, двадцать шесть, училки про вас день и ночь трындят! - Учительницы. - Что? -Не училки. Учительницы, - поправил Стаховский. - Я с Вами о чувствах, а Вы… - А я о жизни, о субординации, о реальности. - Ладно, - согласился парнишка, помолчал и придумал: - Давайте скатимся вниз! – предложил Данька. -Не знаю. Сто лет этого не делал, последний раз еще до…- мальчишка не дав договорить, схватил мужчину, и они кубарем покатились вниз по бархату песка. Головокружительное ощущение. А потом Стаховский почувствовал, что юноша, оказавшись сверху, прижимая его своим плотным весом, поцеловал его. Губы в песке, касание, поглаживание, электрические заряды. «Что он делает, зачем?» - неслось у Валентина в голове: «Перестань, прекрати», он все же смог оттолкнуть Даньку. Тот откатившись начал громко смеяться, смеяться в небо и кричать: «Я счастлив! Я счастлив! Я счастлив!» От этого смеха, отвергающего все законы общества, низвергающего стереотипы и принципы, становилось легко. Неожиданно для самого себя Стаховский тоже рассмеялся. А потом наступила тишина и Данька услышал: «Если мне суждено умереть, То хочу умереть в дороге. Где песок, солнце и ветер Кусают безжалостно ноги» -Тогда в классе,- вдруг сказал Данька, - я был неправ. - Не прав? - Если бы Вы умерли, я бы тоже умер от тоски, - фиолетовые глаза посмотрели на него удивленно, но опровергать его учитель не стал. Да и что можно сказать в ситуации, когда подросток испытывает первую любовь, когда весь мир для него полярен и пограничен, а все что в границах должно совпадать лишь с Данькиным мнением? - Эй, что вы тут делаете? – послышалось откуда –то снизу. - Кажется, это охрана карьера, - заметил учитель. - Ага, проснулись. Давайте руку, ноги увязают в песке, Вы не сможете сами… - Ладно - ладно, я понял, - Стаховский подал руку Даньке, - подъем действительно был тяжелым даже для здорового человека. Наверху мальчишка поднял трость и передал учителю. - Машина за посадкой, отвезу тебя домой, - предложил взрослый. - Спасибо, я рассчитывал на это, - без обиняков заявил пацан. - Пристегнись, - машина вырулила с территории полей, проехала церковь, магазины, вокзал. Влилась в поток машин на трассе в сторону Харькова. - На заднем сидении вода, бери, если хочешь, - предложил Валентин. - А Вы? -У меня есть, - кивнул на дверь водитель. Там действительно стояла надпитая бутылка. Парень сделал глоток воды, приоткрыл окно. Салон сразу наполнился ветром, и той особенной радостью, которая возникает от езды в авто с человеком, который очень нравится. - Вы когда-нибудь спали с мужчиной? – неожиданно спросил Данька. - Откуда такое любопытство? - Вы кажется совсем были не удивлены, когда я Вам признался. То есть, я хочу сказать, что Вы упомянули возраст в качестве аргумента в споре, но не пол, - парень наблюдал за реакциями мужчины. Тот следил за дорогой, обогнал тойоту, потом все же ответил: - Скажем так, ты не первый мужчина, который говорит со мной о своих чувствах. Но нет, я не спал с ним. - Как его звали? - Богдан. - Кто он? - Зачем тебе? - Так кто он? – настаивал юноша. - Это было в университете. Мы учились вместе, - замолчали, потом вопрос задал Стаховский: - А что насчет тебя? - Я…я…у меня никого не было, - признался мальчик, - я имею ввиду, не девушки, не парня. - Ясно. - Вы смеетесь надо мной? -Нет, упаси Боже, это наоборот к лучшему, - улыбнулся Стаховский. - Чем же? Я бы не хотел бы Вас разочаровывать в постели, - обыденным тоном произнес Данька. -Давайка проясним, - жестко парировал Стаховский. - Ты реально думаешь, что я буду спать с тобой только потому, что у тебя чувства, и ты смог украсть один поцелуй? Слушай меня внимательно. Я не буду заводить с тобой романы, всякие ути-пути, а тем более спать. Я пришел в эту школу работать. Для меня очень важна эта работа. Сейчас она все, что у меня есть, и не смей, слышишь, не смей мне всё портить! Дальше ехали в тишине. Водитель сосредоточился на дороге. Данька обдумывал услышанное: - Значит, если я закончу школу, и когда не буду вашим учеником, Вы дадите мне шанс? - Ты не выносим, - устал спорить учитель. - Но Вы не говорите «нет», - хитро улыбнулся мальчишка. - Я говорю твёрдое «НЕТ»! - Посмотрим- посмотрим, - дразнил наглец. - Дерзкий. - Стоп, стоп, притормозите здесь! - скомандовал малец и выскочил из машины. Валентин увидел, как тот забежал в придорожный магазинчик, - блин, если мы будем останавливаться каждую минуту, в Харьков и к ночи не доедим. Данька вышел через мгновение. В руке у него было два пластиковых стаканчика: - Держите! – протянул один учителю. - Что это? -Шоколадный пудинг со сливками. Я его обожаю! – радовался ребенок. -И после этого ты говоришь о весе. В нем ничего же кроме сахара нет! - И что? За то вкусно! И в следующий раз, когда я куплю пудинг, буду вспоминать, что ел его с Вами, - так просто, так беззаботно. Валентин не ответил, но все же подумал, что в будущем пудинг действительно будет ассоциироваться у него с этой сумасшедшей поездкой, теплым октябрем, розовым песком и невыносимым мальчишкой. В понедельник всё изменилось. Данька понял это как только проснулся. Неприятная дрожь в руках и холодок по спине сигнализировали о неприятностях. И придя в школу он чувствовал, что-то будет не так. Ему хотелось увидеть Стаховского, но случайно пересекаясь с ним в коридорах он натыкался на ледяной взгляд. С того дня возле историка все время находилась физручка Виктория. Вместе они обсуждали что-то на переменах, обедали, иногда Валентин Николаевич подвозил ее домой. А еще о них сплетничали в учительской, что было верным признаком служебного романа. «Дыма без огня не бывает» - понимал Данька, слыша эти бесконечные змеиные «шу-шу», и картинка его любви разваливалась на бесконечные пазлы, которые, казалось, уже никогда невозможно будет собрать. «Почему должно быть так? Почему он не может принять меня? – Мучился ребенок, - почему не дает шанса НАМ? Зачем она ему? Неужели он не видит, как она отвратительна. Вцепилась в него репеем». В следующий понедельник в школу он не пошел. Дома лежал на диване, утыкаясь взглядом в люстру и пятно, оставшееся от убитого комара. На замечания родителей не реагировал, на крики тоже. Он просто молчал. Дошло до того, что мать позвонила его другу и Сенька ввалился после уроков в его комнату: - И что, так и будешь пялиться в потолок? – с порога начал орать друг. - Отвали! -А между тем он продолжает жить. - Пусть делает что хочет. - Какого хрена? Или борись или отпусти. Лежишь тут, нюни распустил. Тряпка! - Эй, - подскочил Данька с дивана, но Сенька швырнул его обратно. - Что эй? Думаешь, ты сейчас на что-то способен? Тьфу. - Знаешь что, свали в туман! -Да пошел ты! - Сам пошел. Сенька возвращался домой. Он переживал за друга и ненавидел учителя. Хотелось сделать больно историку, что б знал, что б знал… неважно что, но если Стаховский уйдет, Даньке точно станет легче: «С глаз долой из сердца вон!». Тогда он сможет вернуть друга и все станет как прежде! И уже на следующее утро гудела вся школа. На заборе прямо напротив окон директора синей краской из балончика было написано: «Стаховский – гей!», и как - будто бы этого мало, Анне Анатольевне пришло сообщение в мессенджере. Открыв его, она увидела фото, на котором было видно, как из машины Стаховского выходит Даниил Пинаев. Директриса набрала номер и позвонила: - Валентин Николаевич, вы уже на работе? - Да, первый урок в восьмом классе. - Зайдите ко мне сейчас. - Дети… - Я отправлю кого-то к ним. Конечно же Стаховский знал о надписях на заборе. Он был шокирован и растерян. Любопытные взгляды детей и шепот учителей атаковали со всех сторон. Он не мог понять, за что с ним так: «Кто мог это сделать? Зачем? Неужели Данька?» Когда он зашел к директору, она протянула телефон и показала фото: - Как Вы понимаете, Вы не можете работать в школе с детьми, - резко, сходу. - О чем Вы? - С Вашей, так сказать, сексуальной ориентацией, нельзя работать в школе, - слова хуже пощечин. - Вот значит как, - Валентин Николаевич оторопел от несправедливости. – То есть, не разобравшись… - В чем тут разбираться? Геи не могут работать в школе! -То есть, если бы даже предположить, что эти обвинения правдивы, - попытался рассуждать историк, - Вы хотите сказать, что я могу идти на фронт, получить ранение, проливать кровь за страну, но я не имею право потом в этой стране работать? Не имею права жить так как я хочу? -ВЫ НЕДОСТОЙНЫ РАБОТАТЬ В ШКОЛЕ! НЕ-ДОС-ТОЙ-НЫ! В первые в жизни Стаховскому хотелось ударить женщину. Впервые в жизни он со всей силой хлопнул дверью, выходя из кабинета. Он брел по дороге домой. Голова гудела. Сквозь кровавую пелену мозг еще улавливал обрывки повседневности случайных прохожих: «Когда, когда мне это делать? У меня действительно нет на это времени… ага, стрёмный какой-то пацан … блин, сменку забыл в раздевалке … дочь, сколько можно конючить, просто скажи: «мать, уйду в пять, вернусь в шесть! И точка», ну маама, все же до одиннадцати гуляют», - но ноги уже не вели, не по дороге домой, не по дао жизни. «Мне нет места? Или я не могу его найти? Я всегда поступал по правилам, был послушным ребенком и примерным учеником, лучшим студентом. Говорю на нескольких языках, с первого курса писал научные статьи, не нарушал закон, защищал страну. Тогда почему, почему мне сейчас нет места среди людей? Почему они отталкивают меня, словно я чужеродный организм? Что со мной не так?». Он уже не замечал дороги, в глазах темнело, руки немели, и Валентин потерял сознание. - Проснулся? Стаховский открыл глаза: «Кажется, я дома. Как я здесь очутился?» - Ну ты даешь, подъехал к твоему дому, а ты бредешь, бормочешь, словно обкурился, – знакомый голос приблизился. Человек сел на диван рядом с ним. - Богдан? Как ты меня нашел? – Валентин попытался сесть, гость поправил подушки. - У твоих родителей спросил, - молодой, красивый мужчина насмешливо смотрел на Стаховского. – А ты еще тот засранец неблагодарный оказался. Вернулся и слова не сказал, и это после того, как мы в универе были друзья не разлей вода. А с родителями? Съехал от них, толком не лечишься, живешь здесь, у меня даже язык не повернется назвать это квартирой, а работать куда пошел? В школу? Нести доброе и светлое, и как? - Богдан! - Что Богдан? Ты знаешь мою позицию: общество всегда было и будет классовым, неважно, разделены ли люди по богатству, происхождению, образованию или врожденным способностям. Люди разные и точка. И ты со своим воспитанием и интеллектом… - Перестань! Ты знаешь, почему я все бросил, и высокие материи здесь ни при чем, - Валентин опустил глаза, он всегда боялся этого разговора, хотя и знал, что он неизбежен. - Убежал от меня? – Богдан взял его ладони в свои: - И что? Далеко убежал? Неужели мои чувства столь ужасны, что война тебе показалась лучшей альтернативой? – В его голосе была и грусть, и боль. – Я люблю тебя, люблю с первой нашей встречи, любил каждый день, который мы провели в университете, любил все, что связано с тобой. Но почему для тебя это… - Богдан, послушай, - перебил Валентин. - Нет, я достаточно слушал и достаточно видел! Что ты с собой делаешь? Хватит, прекрати уничтожать себя, - он приблизил свое лицо к лицу любимого: - вернись, не хочешь жить с родителями, я понимаю, живи у меня. Я найду тебе хороших врачей, займусь твоим здоровьем, помогу восстановиться в универе. Ты же всегда мечтал о магистрате в Лондоне, я дам тебе все что захочешь, помогу тебе во всех проектах и идеях. У тебя должна быть другая жизнь, другое будущее, понимаешь? - Я, я, - горячая ладонь на его шее. Шепот, обещания, соблазны, которым уже нет воли сопротивляться. Чужие чувства, увлекающие в шторм страстей. Падение ангела, предрешенное библейской историей. Богдан целовал тонкие ключицы, заламывал руки, любовная истома накатывала волной, разгораясь внизу. Любовник стянул одежду, ладони ласкали тело, возбужденные соски во влаге губ, трение паха о живот и ноги. - Я хочу, хочу тебя, мой единственный, хочу, - распластанное тело отдавалось на милость победителю, на откуп жадным губам и раскаленному члену. Пик сексуального наслаждения сливался с болью социального поражения, уничтожая старое, порождая новое. Катарсис, решающий выстрел, камень, который должен был скатиться, наконец-то скатился. Плотина прорвалась освобождая бога реки. Кончая, отвергали общество, замазывали спермой стереотипы, крича в возбуждении пели гимн свободе. - В душ пойдешь? - Нет. Я хочу, чтоб твой запах оставался на мне. - Отвратительно. - Прекрасно, - Богдан оделся. – Я соберу твои вещи, пока ты плещешься, - Валентин замер на мгновенье: - Ладно, как скажешь, - вот и всё. - Кстати, тачка твоя где? - застегнул пуговицы на рукаве рубашки. - Возле школы бросил. - Я сам заберу завтра, не возвращайся туда, - Валентин лишь покачал головой. «Мир перевернулся», «земля ушла из-под ног», «подкосились ноги» - такие банальные выражения и все же постоянно употребляемые людьми. Потому что отражают суть. Потому что именно это и чувствовал Данька, когда пришел в школу на следующий день и узнал о случившемся. - Зачем? Зачем? Кто тебя просил? – набросился он на Сеньку, избивая кулаками. А тот, со ртом полным крови рычал в ответ: - Потому что не хотел видеть тебя подавленным, потому что мне тоже больно, потому что я хотел, чтобы мой друг вернулся ко мне! Потом Данька бежал через трамвайные рельсы, через октябрьские листья, через жестокое небо, врывался во двор к Стаховскому, стучал в дверь, срывал трелью звонка покой соседей и выслушал приговор: - Валентин Николаевич? Он больше здесь не живет. Данька выбежал во двор и закричал: - ААААА! Потом бежал, бежал через дворы, через школы и садики, через Французский бульвар и Площадь восстания, падал на спортивной площадке и швырялся песком: -Нет! Этого не может быть. Я не мог потеря его так глупо. Слышишь? – кричал он небу. – Я не смирюсь! Но песок струился сквозь пальцы.