На привязи

Мидория сидит в самом центре своей самопровозглашённой лаборатории, расслабленно откинувшись на мягкое сидение компьютерного кресла. За его спиной хирургический стол с дюжиной прозрачных склянок, некоторые из них пусты, другие полны наполовину, а третьи все еще не вскрыты, ожидая своего часа. Рядом с ними хаотично раскидано примерно такое же количество шприцов. В углу на небольшой тумбочке расположен старомодный монитор и еле слышно гудящий процессор. Он нетерпеливо ерзает, слегка поворачиваясь влево вправо на подвижном сидении и довольно, тягуче улыбается, отчего помимо веснушек на заметно всхуднувшем лице появляется еще и пара ямочек. Глаза при этом остаются холодны как Ледовитый океан, на дне которого, если приглядеться, можно узреть пробегающее волнами безумие. — Каччан, мой дорогой Каччан, — Изуку сладко, певуче тянет чужое имя, словно смакуя его искусанными сухими губами, — как ты себя чувствуешь сегодня? Бакуго лишь хрипло рычит и презрительно фыркает, отвернувшись в сторону от мерзкого голоса, из-за чего цепь, идущая от массивного ошейника на его шее, мерзко звякает о кафель. Сил орать и материться на этого задрота нет, хоть герою и очень этого хочется. Кацуки не помнит, сколько времени он находится в этом проклятом месте, прикованный к стене у старой пружинной кровати без матраса, словно последняя псина, но он уже всеми фибрами души ненавидит эту комнату, как и Изуку Мидорию, что снова пришел и уселся напротив него с довольной лыбой. Деку ебаный псих, окончательно слетевший с катушек — это Бакуго понял сразу, как только увидел тощую фигуру старого знакомого среди толпы разношерстных злодеев. Хрупкий, в идеально накрахмаленной рубашке с завернутыми рукавами, открывающей вид на бесчисленное количество шрамов, в галстуке и подтяжках, он казалось бы абсолютно не вписывался в злодейское общество, но, как оказалось, лишь на первый взгляд. — Что такое, ты не в настроении? — наигранно расстроенно вздыхает Деку, склонив голову и окидывая пленника безучастным взглядом, — Я знаю, что тебя точно развеселит! Мидория поднимается с места, блядско улыбнувшись, и разворачивается к столу за ним, ловко наполняя один из шприцов неизвестной жидкостью. Пара капель выстреливает в воздух, когда Изуку выпускает остатки воздуха с иглы и на пятках разворачивается к Бакуго. — Ты же будешь хорошим мальчиком, верно? Мидория вальяжно поправляет кожаные перчатки без пальцев, натягивает их повыше, перекладывая шприц из руки в руку, словно играясь с ним, и Кацуки невольно сжимается, яростно шипя, обнажая клыки. — Пошел нахер, сраный Деку. Слова даются с тяжелой хрипотцой — говорить как и двигаться, вообще сложно, видимо от всей этой дряни, которой ублюдок-задрот, словно подопытную крысу регулярно пичкает его с самого начала заключения. Именно от первого из этих сраных уколов Бакуго больше не мог использовать свою причуду, чтобы взорвать тут все к чертям вместе с владельцем. Его трясет, когда Мидория приближается, но взгляд алых глаз полон ненависти и гордости, несмотря на незавидное положение в них нет ни намека на страх, да и трясет его вероятнее от ярости, чем от ужаса. — Я сказал — будь хорошим мальчиком, Каччан, — холодный, пустой голос с нотками раздражения Изуку режет слух словно один из скальпелей, висящих на стене, и Мидория, наклонившись, хватает цепь у самого основания, притягивая ослабленного Кацуки ближе к себе. Игла входит точно в пульсирующую на шее артерию, и Бакуго успевает лишь сжать в кулаки до побелевших костяшек скованные за спиной руки, как его сознание стремительно погружается во тьму.

***

Рассудок, на удивление, возвращается слишком быстро, словно его за шкирку вытягивают из темного болота и тут же швыряют в самое жерло вулкана. Блондин изумленно распахивает глаза, тяжело дыша, и не мигая пялится в одну точку, пытаясь прийти в себя. Сердце заходится как сумасшедшее, и Бакуго не без труда садится на колени, облокачиваясь полубоком на край кровати, рвано хватает кислород, в попытке замедлить эти бесовские пляски жизненно важного органа. Воздух слишком тяжелый и душный, словно его поместили в раскаленный формалин, но он по-прежнему тут, в освещенной лишь слабым светом монитора в противоположном углу комнаты. Только выглядит все слишком размыто, а перед глазами пляшут темные круги. — Ох, ты очнулся? — Слова Мидории звучат с запозданием, и тоже обдают жаром, но, к удивлению Бакуго, уже внизу живота. Он, в попытке сфокусировать ощущения, сразу и не заметил главной проблемы — собственный стояк, до неприятно тянущей боли вжимающийся в край штанов. Сука. Изуку, до этого выискивающий что-то на экране компьютера, едва заслышав шевеление со стороны кровати разворачивается, и тут же оказывается рядом с Кацуки, словно только и ждал этого момента. — Нравится? Я создал это специально для тебя, должно быть сейчас ты вне себя от вожделения, и реагируешь так именно на меня, — Мидория говорит быстро, даже слегка взволнованно, словно он тот самый Деку из младшей школы, который хвастается очередным бесполезным достижением, — Мой голос… Запах… Эти слова уже выходят куда медленнее, тягуче, и Кацуки скулит, сводя поплотнее колени и сгибаясь в три погибели, чтобы зажать член между бедрами и животом, ерзая, дабы хоть на толику избавиться от лишь усиливающегося с каждым чужим вздохом огня. Щеки раскраснелись от стыда и беспомощности, а все тело словно полыхало, как у какого-нибудь сраного Старателя. Блондин хотел взорваться на месте. — Хэй, я не позволял тебе двигаться, — от былого тона не осталось и следа, Изуку наклоняется слишком близко и грубо хватает Бакуго за подбородок и заставляет того выпрямиться, задрать голову вверх. Ловя взглядом холодных изумрудных глаз расфокусированный взгляд старого друга, Мидория улыбается одними только уголками губ. Цепь снова слишком громко лязгает. Кацуки непроизвольно замирает, оплененный веснушчатым лицом напротив и с трудом сглатывает. Слюны почему-то слишком много, и часть все же стекает с приоткрытых в шумном дыхании губ тонкой полоской по подбородку и чужим пальцам. «Убью. Я точно его убью.» Крутится сквозь туман в светлой голове. «Трахну, а потом убью.» Добавляет поехавший рассудок. — Ты знаешь, я всегда мечтал увидеть тебя таким, — словно издеваясь вновь начинает разглагольствовать Изуку, неотрывно смотря в самое нутро героя, — полностью моим, стоящим на коленях и жаждущим прикоснуться к себе. — Мягкая подушечка пальца почти любовно поглаживала по щеке, оставляя влажные следы от собственной слюны Кацуки, и он, поддаваясь порыву снова немного поерзал, пытаясь уменьшить дискомфорт в паху, хрипло со свистом выдохнув. — Т..ты, ублюдок... — Собственный голос практически не узнаваем сквозь шум в ушах. — Ты мне очень нравишься, Каччан, всегда нравился, — перебивает Изуку и Бакуго готов выть и лезть на стены от этого переходящего в шепот голоса, но он лишь тихо матерится сквозь зубы. Слишком жарко, слишком невыносимо, даже слишком ПАХНЕТ чертовым Деку, от которого он под действием какой-то дряни сходил с ума. Блять. Словно решив сжалиться над чужими страданиями, Изуку отстраняется, но лишь чтобы выбить разом весь кислород из легких, игриво проведя ступней в лакированных туфлях по бедру и уткнувшись носком в ощутимо выпирающий стояк, чуть надавливая. Кацуки сам не узнает собственный хриплый стон, эхом пробежавший по комнате. Мидория расплывается опять в этой довольно-блядоватой улыбке, которую Бакуго отметил для себя только после встречи с Деку в амплуа злодея -раньше тот никогда так не улыбался. Носок туфли начинает игриво скользить вверх вниз по стволу сквозь ткань, а тонкие пальчики с какой-то ебанутой нежностью перебирают жесткие светлые пряди, и Кацуки рычит, подаётся вперед и впивается зубами в чужое бедро, лишь бы заглушить собственные блядские стоны. Мидория даже ойкает от неожиданности, и с силой сжимает светлые волосы. «О, так у этого ублюдка-извращенца тоже встает.» Где-то на грани подсознания осознает герой. — Знаешь, а ты так похож на пса. — голос Изуку стал ниже, а глаза словно светятся в полумраке дьявольским огнем. — на дикую, несносную псину, что рычит и кидается на всех. Ошейник тебе к лицу, но вот воспитания не хватает. Он грубо дергает Кацуки за патлы и сильнее, болезненнее давит на его изнывающий член, заставляя разжать челюсти. Бакуго почти скулит, но как ни странно даже боль отдает пульсацией и возбуждением по телу. Одной рукой Изуку продолжает держать героя за волосы, а второй ослабляет ремень своих брюк и расстёгивает ширинку. — Если хорошо постараешься и не откусишь мой член, я, так и быть, развяжу твои руки. В таком состоянии ты все равно никуда не убежишь, Каччан — Кацуки слышит насмешку в бархатистом голосе и желание сделать ровно наоборот сказанному заставляет скрипнуть зубами. — С какого ху… — договорить он не успевает, потому что Изуку насильно толкает его лицом в свой пах, пяткой демонстративно поелозив в районе чужих яичек. — Будь хорошим мальчиком, ты все равно не сможешь кончить, пока Я не разрешу, — Мидория с нажимом выделяет свою значимость и Кацуки почему-то в это безоговорочно верит. Что за ебучую дрянь он ему вколол?! Бакуго словно в тумане вновь хватается зубами, но уже за резинку чужих трусов, оттягивая и освобождая аккуратный, наполовину вставший член. Черт с ним, если Деку действительно освободит его, он точно придушит этого играющего в злодея задрота. Сосать абсолютно неудобно, особенно когда руки связаны, и сам ты на грани между сдохнуть от невозможности получить разрядку и все же откусить чужое достоинство. Но Бакуго старается, двигается языком по всему стволу вниз, щекочет кончиком у самого основания, задевая мошонку, и вновь поднимается вверх, заглатывая головку и пытаясь вобрать как можно глубже. Давится, но продолжает. — Каччан… Черт. И Деку, вроде как, нравится, он начинает дышать куда чаще, а ноги его дрожат, и приходится оставить без садистского внимания чужой пах, дабы устоять. Кацуки с пошлым звуком выпускает изо рта член парня и ухмыляется, чувствуя какой-то сумасшедший азарт от того, что он делает, будто это вовсе не постыдное занятие, а соревнование, в котором он тоже должен быть первым. Бакуго всегда должен быть первым и самым охуительным, даже если это значит отсосать тупому задроту. В висках пульсирует, а сердце заходится от адреналина. Захватив побольше воздуха и тяжело дыша сквозь широко раздутые от возбуждения ноздри он вновь принялся за дело, ловя на периферии слуха жалобные всхлипы Мидории, будто он тот самый ребенок, которому Бакуго взорвал любимую игрушку. И эти звуки слетающие с губ слабого, ничтожного Деку заводили еще сильнее, чем та хрень в шприце. Изуку уже двумя руками вцепился в блондинистые волосы, бесстыдно постанывая, задавая темп и царапая кожу головы впивающимися в нее ногтями сильнее, чем следовало, буквально насаживая на себя удивительно послушного Бакуго. Металлический звук звеньев, громкие развратные хлюпанья губ и плоти, тяжелое дыхание, даже сам вид разгоряченного героя, поставленного перед ним на колени и берущего в рот, просто сносили крышу Мидории. Да, именно таким он хотел видеть старого друга после стольких издевательств в свою сторону. Послушным и старательным. Кацуки же было плевать на грубость и несдержанные толчки, все что его заботило - это начавший пульсировать в преддверии разрядки член за его щекой. И вот сверху доносится короткий вскрик, а Бакуго резко отстраняется, сдавленно закашлявшись. Сперма вперемешку со слюной стекает по подбородку и он бессовестно вытирает ее о ткань чужих брюк, тяжело дыша. Изуку раскрасневшийся, с шальными, мутными после оргазма глазами, прикрывает рот тыльной стороной ладони и восстанавливает дыхание, а Бакуго через наваждение все-таки хочет что-нибудь ему откусить. Он не в силах отрицать то, что такой вид чертового Деку слишком соблазнителен, особенно когда собственные яйца уже кажется посинели и скоро взорвутся даже не смотря на отсутствия у него причуды. — Отпу…сти… — только и может хрипло выдавить из себя Кацуки, обессиленно утыкаясь лбом в бедро Мидории и легонько им трется. Его уже натурально трясет. — Если скажешь пожалуйста, Кач-чан, мы же учим тебя манерам. — снова улыбается, треплет по голове и заправляет расслабленный член обратно в штаны, будто только что не он бесстыдно стонал, повторяя имя этой самой «невоспитанной псины». Только необъяснимые нотки блаженства в голосе и подрагивающие пальцы, не сумевшие с первого раза ухватиться за собачку, выдают Изуку с потрохами. — Пожалуйста… — Бакуго уже не говорит, а низко скулит как раненный зверь, — пожалуйста, дай мне кончить, чертов Деку. Изумрудные глаза округляются от изумления и Изуку звонко, с нотками истерики смеется, чувствуя как от такого умоляющего тона внутри что-то сладко затянуло. Он точно не ожидал такой покладистости от вечно взрывного и неудержимого Бакуго, видимо ему действительно хреново. В принципе, еще больше мучать своего подопытного резона у него не было, еще не хватало чтобы Кацуки помер от действия наркотика. Мидория довольный, словно лоснящийся кот, обходит героя и достает с нагрудного кармана ключ. Кандалы с напряженных рук с глухим металлическим звуком падают на холодный пол. Всего секунда, и Бакуго, ощутив долгожданную лёгкость, подрывается с места, словно обезумевший зверь, наконец получивший свободу, сбивает Изуку с ног так, что тот от неожиданности вскрикивает, падая на пол и ощутимо приложившись плечом о спинку кровати. Но Кацуки плевать, ему на все плевать, он подминает Деку под себя и рычит, утыкаясь покрытым испариной лбом в острое плечо, цепь слишком натянута и ошейник не дает свободно дышать, руки не слушаются, дрожат как от лихорадки, но он задирает на Изуку чертову рубашку, кажется, оторвав при этом пару пуговиц. Плевать, к черту. Приспущенные штаны наконец-то дают свободу плоти, и Бакуго всем телом вжимается в распластанного под ним на полу парня, одну руку протискивая между их плотно прижатыми друг к другу животами и принимаясь яростно себе надрачивать, так, чтобы головка попутно терлась о чужой пресс, а пальцами второй царапая плитку, на которой от такого напора пошли множество трещин. Слишком горячо, слишком сумасшедше, до ебанутого странно и неправильно, кажется, он собирался придушить Мидорию, как только освободится? С губ между сиплыми вздохами срывается истерический смешок. Чертов Деку же что-то говорит, приобнимая Бакуго и поглаживая по напряженной рельефной спине, но он ничего не слышит, кроме собственного пульса, что долбит по вискам, и тяжелого, хриплого дыхания. Кацуки дрочит грубо, резко, матерясь сквозь зубы и на грани боли сжимая свои яйца, но едва к его руке ненавязчиво присоединяется чужая — тело словно прошибает высоковольтный разряд. Он, не держа себя в руках, с силой жмурится и вновь с глухим рыком впивается зубами в Деку, вероятно даже сквозь рубашку прокусывая до крови его плечо, крупно при этом дрожа. Ослабленно сползая пониже, чтобы ослабить натяжение и отдышаться, Бакуго обессиленно роняет голову на чужую грудь. Сознание снова плывет и последнее, что Бакуго успевает понять перед отключкой — сейчас ему пиздец как хорошо.