Разговорчивость и её последствия

«И как ты терпишь?» — качал головою Сонхва. У хёна голова светлая не только пепельностью волос, но заодно и мозгом, впрочем, отключающимся в довольно частые моменты; иногда Ёсану вовсе казалось, что у них на всю группу одна мозговая клетка, да и та у самого Кана. От Чонхо или Сонхва ещё можно было услышать здравое суждение, про остальных и молиться не приходилось. «А что ещё делать, кроме как терпеть?» — посмеиваясь, обнажая ряд белых зубок, отмахивался Ёсан, почёсывал затылок, где едва-едва срезали маллет, оставляя шею приятно холодеть. «Злиться. Ругаться. Обычно люди так делают, когда их достают». «Он не достаёт меня». «Ты слишком добрый...» «Правда, хён. Он не достаёт меня. Разве что иногда, но... это же Уён». «Даже Уёна можно заткнуть», — подмигнул Сонхва, а следующий его совет засел в голове так плотно, что теперь и теннисной лопаткой не выбить. Как раз той, которую во вспышке эмоций Уён швыряет теперь в угол комнаты, дуя пухлые губы и гневно сверкая чернющими глазами; Уён, даже в сердитости и обиде кажущийся непомерно милым в своей растянутой серой худи и не менее растянутых домашних штанах. И как Ёсан может его не простить? — Ты читер! — возмущается друг во все тональности своего чересчур громкого голоса. Ёсан аккуратно кладёт лопатку на край стола: аккуратно, конечно же, не получается, бедняжка падает с характерным грохотом. Уён фыркает, из стадии ругани переходя в стадию смеха: — Ой ты рукожоп, Ёсан-и! На Уёна вообще можно сердиться долго, до бесконечности. Он не просто мастер выводить из себя — будь это умение состязанием, Уёна взяли бы верховным судьёй. Он умеет — и доводить до белого каления, и вытаскивать наружу любую эмоцию, какую захочется, как карту из общей колоды человеческих чувств. Талантливый манипулятор, изумительно интуитивный психолог. А ещё несносный вредный ребёнок, гомонящий на чём свет стоит и способный разбудить мамонтов во льдах, не то что всю общагу, когда ему хочется. И всё же Ёсан не может на него злиться. По сути, никто из мемберов на Чона не обижается надолго: не выходит; несмотря на зачастую трудный характер, Уён был, есть и остаётся сосредоточение любви. Он обожает каждого участника, кутает в заботу, по-настоящему внимателен и ласков с ними. Потому его невозможно ненавидеть. Его можно только любить. Стало быть, Ёсан любит больше, чем то положено. — Я не рукожоп, это стол неровный, — сообщает он авторитетно. Уён смеётся. Чаячий хохот, переходящий в писк, звучит в общей гостиной как пожарная сирена; занятые своими делами мемберы едва ли обратят внимание, давно привычные. Ёсан смотрит, как сужаются лисьеночные глаза, как двигается родинка под глазом, а на губах — притягивает внимание. Друг много шутит, дерзит и болтает. Сердится по пустякам. А Ёсан продолжает — вот уже шесть лет — не просто терпеть это незатыкаемое обидчивое создание, но и действительно его принимать. Шире, чем душой, глубже, чем океаном, своей тихой манерой любить всецело и без условий. Уён правда не достаёт Ёсана. Почему-то именно он — просто не может достать. Но как же много он болтает, честное слово... Ёсан обходит стол, перехватывает друга за воротник, окуная пальцы в мягкую серую ткань, и рывком тянет на себя, пробуя смех на вкус и вдыхая его беззаботность, точно оказываясь на секунду в самом нутре солнечного летнего дня. Смех Уёна обрывается на высокой ноте, ресницы ворохами скользят по щеке Ёсана, и в единице отсчёта Уён напрягается, но тут же расслабляется — Ёсан, его терпеливый пушистый котёнок, коготки выпускать не умеет. Даже сейчас целует упоенно, с напором, но без какой-либо агрессии, плюшевым нравом обволакивая уёнову пылкость. Давление на губах переходит в гармонию, когда Уён отвечает — сходу, не усомнившись ни в себе, ни в Ёсане ни на каплю. — Ты слишком много говоришь, — отстраняясь на мгновение, низко проговаривает Ёсан, прежде чем прикусить Уёна за губу. — И что? — у Уёна грудная клетка ходит ходуном, сердцебиение зашкаливает, но голос звучит всё так же беспечно-весело. — Я тебя раздражаю? — Нет. Хихикая, Уён тянет его на себя в отместку, практически усаживая на пол. В отличие от Ёсана он не такой покладистый и мирный. Его многое выводит из себя, он эмоционален и иногда безрассуден, но в своём чутье на людей уверен на все сто. И все его чувства сейчас одинаково подтверждают, что Ёсана вовсе не бесят ни он, ни его привычки выводить на споры. Ёсан его затыкает не потому, что Уён ему не подходит, а потому, что Уён подходит ему чересчур хорошо. «Дурацкие у хёна советы», — думает Ёсан, скользя в чужой рот языком, но всё-таки решает, что вчера единственная мозговая клетка Эйтиз поработала на славу. В кои-то веки воскресла. Вечером они это обязательно отметят. А прежде всего — Уён. Прежде всего сейчас. Как и предыдущие шесть лет. Но в следующий раз, пожалуй, как Сонхва и советовал, Ёсан купит Уёну кляп.