Ты первый

— Иди ты первый, — говорит Коннор, и Гэвин бросает изгвазданную толстовку на пол в ванной прежде, чем успевает дослушать его слова. О, он хочет первым в душ, еще как — он замерз, грязь прилипла к волосам, приклеилась к коже на лице, руках, да вообще везде, даже под одеждой, в таких местах, куда Гэвин и не предполагал, что грязь может забраться. И на душе у него так себе, грязно. Коннор, тоже покрытый грязью с головы до ног, приваливается плечом к дверному косяку и смотрит в пол, и пальцы Гэвина невольно тормозят на молнии штанов, замедляются. Уступчивость Коннора не удивляет: он андроид, в конце концов, дискомфорт должен не так его мучить, как человека вроде Гэвина, и он не устает напоминать, что гораздо сильнее и выносливее. «Позаботься о себе, Гэвин», — так он всегда говорит… Лампочка у него мигает желтым, и — когда Гэвин замирает — Коннор вскидывает взгляд и улыбается. Насквозь фальшивой улыбкой. — Кон? — неуверенно спрашивает Гэвин. Какого хрена, он и сам не знает, что хочет сказать. — Ээээ… все в порядке? — Конечно, — тут же отзывается Коннор, у него такой ровный голос, что Гэвин кривится от этой ровности, — почему ты спрашиваешь? Гэвин опускает взгляд с его безэмоционального лица на сжимающиеся и разжимающиеся пальцы, покрытые той же грязью, от которой у Гэвина все чешется уже, и смутное беспокойство перерастает в раздражение. Они столько сегодня наслушались дерьма, особенно Коннор, про андроидов и про людей, и насколько люди лучше андроидов, а андроиды должны знать свое место, и Гэвина, кажется, это все задело гораздо больше, чем Коннора, — и все же сейчас он почему-то чувствует себя эгоистом. Не самое приятное чувство. — Иди сюда, — зовет он. Коннор сводит брови на переносице, но подходит, и Гэвину даже кажется, что он немного хромает. Он довольно сильно ударился, откровенно говоря, но обещал, что завтра съездит в ремонтный центр и проверит шарнир, а Гэвин не стал спорить. Может, и стоило поспорить. Подняв руки, он принимается расстегивать пуговицы на рубашке Коннора. Она вся покрыта грязью, и пуговицы поддаются с трудом, особенно замерзшим пальцам Гэвина, но Коннор отчего-то отмирает только на третьей или четвертой. — Ты сам еще не вымылся, — произносит он тихо, — не волнуйся, я подожду, сколько надо… Гэвин прижимает палец к его губам. — Умолкни, Кон, — это звучит грубо, Коннор хмурится, и Гэвин прикусывает язык — сегодня стоило бы обойтись без обычных шуточек про андроидов и демонстраций превосходства органической жизни. — Мы там оба поместимся, а тебе это явно нужно больше, чем мне. — Очень сомнительное утверждение, — тянет Коннор. Но Гэвин не собирается слушать кого-то, облепленного грязью, со слипшимися волосами и пятнами тириума под носом. Переговоры с Коннором — всегда опасный трюк, стоит только открыть рот, так что Гэвин, наоборот, сжимает зубы посильнее. Пуговицы наконец-то уступают под его напором, рубашка отправляется в корзину, следом летят брюки, и избавиться от остатков собственной одежды выходит даже быстрее: пальцы согреваются в тепле. Коннор от тепла как будто становится заторможенным — он не сопротивляется, когда Гэвин подталкивает его к кабинке, и даже не морщится, когда вода из душа окатывает его с головы до ног. Его волосы намокают и прилипают к голове, глаза закрываются, он выглядит совсем юным — черт побери, он и есть юный, — и Гэвин чувствует укол совести, отвратительную такую мыслишку, что он слишком часто принимает Коннора как должное, слишком часто и легко полагается на его «все в порядке» и «мне ничего не нужно». Может, у него больше общего с мудилами, с которым они сегодня пообщались, чем Гэвин хотел бы признавать. Он отгоняет эту мысль быстрее, чем она успевает оформиться. Пальцы шарят по флаконам, вытаскивают первый попавшийся, Гэвин успевает только бросить взгляд на этикетку с цветком, чтобы убедиться, что это не какое-нибудь масло. Выдавив гель на губку, он нажимает на нее несколько раз, на мгновение зависая, когда пальцы покрывает толстая белая пена. Он все же устал сегодня — но это не колеблет его решимости. Коннор, спиной привалившийся к стенке кабинки, вскидывается, когда Гэвин прижимает губку к его шее и ведет вниз, и его глаза округляются от удивления. Но он ничего не говорит, так что Гэвину можно не объясняться. Можно просто следовать порыву: медленно вести губкой вниз, оставляя мыльный след, смывая грязь — и, возможно, мерзкий осадок, усталость от такого дерьмового дня. Второй рукой он проводит по щеке Коннора, осторожно стирая разводы тириума, пока их не уносит вода. Сведенные на переносице брови Коннора разглаживаются, сжатые губы расслабляются, и он снова закрывает глаза, упираясь затылком в стену, и словно обмякает под прикосновениями. Только сейчас Гэвин вдруг понимает, как он на самом деле был напряжен. — Ты же не собираешься забивать свою голову, — Гэвин пальцем стучит Коннора по виску рядом с диодом, — всякими тупыми идеями, Кон? Или чем-то, что тебе говорят тупые мясные мешки? Коннор натянуто улыбается. Их лица так близко, что Гэвин облизывает губы. — Разве ты сам не мясной мешок? — А то, — соглашается Гэвин, — я мясной мешок, а ты жестянка, но знаешь что? — он подается вперед и касается губами уголка рта Коннора, скин чуть прохладнее, чем стоило бы, но куда теплее, чем несколько минут назад. — Я не тупой. Я знаю, что ты стоишь с десяток таких, как любой из них. С сотню. — Я стою миллионы, — ресницы Коннора вздрагивают, но углы губ приподнимаются под легкими поцелуями Гэвина. — Ты стоишь дороже, — говорит Гэвин и поражается собственной честности, — для меня, Кон. Это болезненная откровенность, но он не жалеет о ней ни секунды, потому что глаза Коннора вспыхивают. Вместо сожалений Гэвин спускается поцелуями на подбородок, шею, его пальцы зарываются в мокрые волосы, внутри разгорается тепло — приятный тягучий жар, и Гэвин чувствует, как начинает задыхаться в заполненной паром кабинке, пока прижимает открытый рот к ключице Коннора, проходится по его груди к кольцу, и Коннор замирает и вздрагивает под прикосновениями. Гэвину просто хочется — так сильно хочется, чтобы сегодня произошло что-то хорошее, чтобы день стал для Коннора не таким отстойным и полным ненависти и грязи, и это желание шокирует самого Гэвина, но сейчас он слишком поглощен идеей — и слишком возбужден, — чтобы анализировать такие тонкие порывы. Тонкие порывы никогда не были его сильной стороной. — Гэвин, Гэвин, — Коннор резко прижимает к себе его голову, но тут же слегка отталкивает, вцепившись в волосы. У него такой вид, словно он задыхается, как и Гэвин. Он сжимает запястье Гэвина, кладет его руку себе на бедро в откровенном намеке. — Хочешь? — шепчет он. Его губы приоткрыты, глаза мерцают, мокрые ресницы бросают на щеки длинные тени, и еще бы Гэвин не хотел, да у него стоит уже так, что голова кружится, а пол под ногами раскачивается туда-сюда. Но чувство, которое распирает его изнутри, гораздо сильнее похоти. Незнакомое, непривычное желание позаботиться о ком-то, сочувствие, смешанное с восхищением, гнев на тех, чьи тупые башки не в состоянии понять, насколько Коннор идеальный. Как он дорог Гэвину. Гэвин опускается на колени. Коннор смотрит на него сверху вниз почти с ошеломлением, вода течет по его лицу, груди, смывая остатки пены, на бедре действительно ссадина — скин разошелся, — и Гэвин, касаясь ссадины губами, говорит себе, что завтра надо все же отправить Коннора в госпиталь. Он проводит языком по тому месту, где нога переходит в живот, целует внутреннюю сторону бедра — теперь Коннор нагрелся и даже горячее, чем вода, он обжигающий, — пальцами сжимает член Коннора и обхватывает головку губами. Он чувствует слабый привкус геля для душа, но все это теряется в ощущениях, оглушительном возбуждении, стягивающем голову Гэвина, его внутренности, разгорающемся в животе. Гэвину хочется второй рукой схватиться за собственный член, но он отвлечется, а он не хочет отвлекаться. Не сейчас. Он слишком поглощен своим занятием, облизывая и целуя, посасывая и проводя языком по всей длине, и Коннор вздрагивает и извивается под его руками и губами, как будто самообладание, которым он так гордится, все утекло в сток с грязью, и водой, и мылом, оставив только голую похоть, и Гэвин не может оторвать взгляда от его лица. Он сжимает ладонь у основания сильнее. Коннор запрокидывает голову, стискивая зубы, его пальцы скользят по стене в поисках опоры, царапая мокрые плитки ногтями. Гэвин нечасто об этом думает, но сейчас в голове проносится, какой он невероятно красивый — и не только потому, что придурок Элайджа его таким собрал, а просто… просто… Он берет в рот так глубоко, как только может, стискивая бедра Коннора, и стонет, когда тот вцепляется в его волосы пальцами, дергая до боли. Эта боль только сильнее возбуждает. Всего нескольких движений хватает, чтобы Коннор вскрикнул и застыл, и на секунду Гэвину кажется, что его язык и зубы ударяет слабыми разрядами тока — едва заметными, как карамелька, взрывающаяся во рту, и Гэвин едва не кончает сам от этих покалываний, не прикоснувшись к себе и пальцем. Он опускает голову, тяжело дыша, пытаясь совладать с жаром в животе и шумом в ушах, и вяло думает о разрядке, скользя взглядом по телу Коннора вверх, пока их глаза не встречаются. Глаза Коннора такие темные, что кажутся почти черными, и они горят. — Иди сюда, — зовет он и тянет Гэвина наверх, и прижимает к себе, и Гэвин снова стонет, когда его перенапряженный член прижимается к бедру Коннора. Остывающая вода льется ему на спину, а Коннор целует его так жадно, будто ждал много часов, когда можно будет запустить свой язык Гэвину в рот. Может, он и ждал — так думает Гэвин, отрываясь на мгновение и заглядывая Коннору в глаза. Может… но мысли теряются, когда Коннор наклоняется вперед и касается губами уха Гэвина, и его голос едва громче текущей воды, но Гэвин слышит каждое слово: — Я люблю тебя, Гэвин, — произносит он, — мне плевать на «тупых кожаных мешков», мне важно только то, что думаешь ты. Потому что я… я люблю тебя, вот почему. У Гэвина сердце обрушивается в живот и куда-то еще ниже, в пятки, от такого признания. Не то чтобы они часто разбрасывались громкими словами. Не то чтобы кому-то из них это было нужно. Или — он заглядывает Коннору в глаза, и за уверенностью там прячется что-то более хрупкое, почти беззащитное, — или нужно? — Я тоже люблю тебя, жестянка, — шепчет он, потому что голос сел, и он не может говорить громко. Губы Коннора вздрагивают в улыбке. А следом весь Гэвин вздрагивает целиком, как будто ему прикоснулись к мокрой коже оголенным проводом, потому что рука Коннора проскальзывает вниз и охватывает его член. И сжимает — куда тверже, чем его все еще полный странной неуверенности взгляд. — Немного помощи не повредит? — спрашивает он. И его улыбка становится шире.