Переломный момент

Томас смотрел. Смотрел во все глаза на виновника сего безумного торжества и не мог наглядеться. Спикер не мог вспомнить, где и при каких обстоятельствах они повстречались. Ни сегодня, ни когда-либо ещё. Роберт всегда просто врывался в личное пространство, в жизнь Томаса, наводил там «творческий беспорядок», поднимая всё с ног на голову, и нагло сбегал, когда мужчина так и нуждался в продолжении беспредела, нуждался в своём идеальном порядке, но не мог без хаоса Смита. Сегодня же наступил первый, и, вероятно, последний случай, когда в жизнь Роберта ворвался именно Том. Воистину переломный момент. И нет, Томас не искал Роберта, совершенно, абсолютно нет, как бы неправдоподобно это ни звучало. Правда, это звучит реально неправдоподобно. И Том правда искал Роберта. Не осознавал, но искал. Сейчас они сидели на пороге дома под одним одеялом, плечом к плечу. Сквозь ткань так мило одолженной водолазки мужчина чувствовал тепло тела друга и против воли, против своего благоразумия, против всего, чёрт возьми, здравого смысла прижимался ближе, сохраняя тепло. Смит, будто тоже чувствуя, также подался ближе, положил ладонь на талию, нагло проникая под ткань одежды. Холодные руки заставили мужчину вздрогнуть, но он не отстранился. Вспомнились ещё такие вечера. Тоже сидели так, давным-давно, но, кажется, совершенно недавно. Душный летний вечер под закат калифорнийского солнца. Расстёгнутая, являющая миру острые ключицы, рубашка, тяжёлое дыхание, будто оба они только-только пробежали марафон. Тёплый бархатный смех и касания ледяных рук. Как у такого горячего и обжигающего, словно огонь, человека могут быть такие холодные ладони? Но Том не задумывался и даже не пытался, дискомфорта ведь не приносило. Горячие поцелуи сыпались в безумном беспорядке, куда только мог достать Роберт, поселяя в душе блондина самый настоящий беспорядок и заставляя его самозабвенно наслаждаться ласками товарища. Неправильно, но так, чёрт возьми, прекрасно. Иногда ведь все — от подростка до взрослого — хотят пренебречь правилами и традициями, отдавшись безумству и распутству, словно дети не думая о последствиях. Неожиданно яркие чувства воспылали, словно маки, в груди и на щеках. Блондин повернулся к другу, внимательно в него вглядываясь. И, судя по неоднозначному блеску в лиловых глазах и лукавой улыбке, Роберт думал о том же самом. Неловкие прикосновения к груди, плечам, а ладонь партнёра уже вовсю изучает тело Тома. Осторожный, будто изучающий, поцелуй, и Томас с терпеливой страстью подаётся вперёд, прижимает к себе крепко, до хруста рёбер, будто старается стать с партнёром единым целым, боится, что тот снова сбежит, исчезнет, как обычно посеяв в душе Томаса смуту. Смит добродушно усмехается, обнимая Тома и отвечая на очередной нетерпеливый поцелуй, пока тот бессовестно пересаживается с холодных ступенек партнёру на колени, обхватывая за шею и запуская пятерню в кудри Смита, сжав их так, будто пытается снять с Роба скальп. Пушистые ресницы Роберта дрожат, как и его руки, блуждающие по талии друга, и Томас будто сам дрожит всем телом, прислушиваясь и вникая в бешеный ритм, который Роб и задавал. Всё хорошо. Всё так, как надо. Томас это понял.