Зеркало и его осколки

— Боже, заткнись, заткнись, заткнись! Замочи! Хватит! Я сейчас сойду с ума, — Лили вскочила из кресла, схватившись за голову, и чуть было не перевернула столешницу столика и не залила чернилами собственное эссе. Все, кто находились в гостиной, обернулись. Эванс утробно зарычала, сжимая ладонями голову с такой силой, что волосы начали лезть во все стороны, и стремглав выскочила прочь за дверь, словно кто-то преследовал ее. — Что это с ней? — недоуменно пожал плечами Фрэнк, глядя на медленно закрывающуюся створку портрета. — Она уже несколько месяцев ведет себя странно, с самого приезда, — пожала плечами Мэри, возвращаясь к домашней работе. — Кто ж поймет Лили, она же закрытая книга. — Точно, — поддакнула Алиса. — Никогда никого не подпускает к себе, только этого придурка-Снейпа, а после их ссоры так вообще замкнулась. — Странная, — фыркнула Джейн Миллер, подытоживая. Разговор стих, и все вернулись к прерванным делам, однако в другой части гостиной, там, где расположилась четверка Мародеров, этот инцидент вызвал куда больше беспокойства, нежели у других гриффиндорцев. Джеймс Поттер нахмурился, глядя на кресло, откуда вскочила девушка, на ее брошенную мантию и оставленные свитки с записями. Он прищурился, приметив, как бочком тянется Джейн к эссе Эванс, и с громким скрипом отодвинул стул прочь, лениво вставая и выпрямляясь во весь рост, направляясь к вещам старосты. — Списывать нехорошо, Джей, — усмехнулся он, собирая листы пергамента вместе и закрывая чернильницу. Шестикурсница сердито фыркнула в ответ, пытаясь дотянуться до свитков в руках однокурсника, но тот легко смог увернуться, возвращаясь обратно в друзьям. — Ну ты и вредина, — толкнул его в бок Сириус, цокая языком. — А ведь спиши Миллер эту домашку, у нее может получиться «Выше Ожидаемого» за семестр. — А Эванс снизят оценку за неоригинальность, проходили же уже, — Ремус отложил исписанный лист на край стола, начиная новый. — Кстати, об оригинальности, — Питер слегка нахмурился, — что с ней случилось, что она убежала так, будто за ней гналась стая пикси? — Черт ее поймет, — отмахнулся Сириус, однако Джеймс уже полез в сумку Люпина за Картой. — Ба! — Петтигрю, через плечо друга разглядывающий пергамент, первым нашел два аккуратным отпечатка ног с подписью «Лили Эванс». — Она же уже почти у самого Запретного Леса! Он не успел еще закончить фразу, а Ремус уже поднялся на ноги, магией упихивая все свитки в сумку и убирая со стола черновики. Поттер и Блэк, не утруждающиеся подобными вещами, были уже на полпути к двери.

***

Ноябрь выдался холодный, и мох промерз, скрипя под подошвами ботинок, хотя снега почти не было. Мрачные деревья безмолвно возвышались на фоне серого, почти черного неба, а их голые ветви казались скрюченными пальцами какого-нибудь старика. Ночью Запретный Лес действительно навевал жути. Лили сама не знала, почему оказалась именно здесь, на опушке темной чащи, а том ее месте, где изгиб Леса скрывал и избушку Хагрида, и верхушки колец на квиддичном поле, в том месте, где темнота становилась гуще и толще, словно что-то материальное. Лили знала, что темнота не спасет ее. Голос, от которого она бежала, гонгом звучал прямо у нее в голове. Растекался ядом по артериям, резонировал в грудной клетке, дребезжал в сознании, не покидая его ни на секунду. — Зачем ты бежишь от меня, глупая маленькая девочка? — Заткнись… Умоляю, заткнись, пропади, сгинь! — Лили рухнула на колени прямо на морозный мох, не замечая, как ткань ее колготок расползается стрелками, и как холодит земля кожу ног. Она закрыла лицо руками, мотая головой из стороны в сторону, желая прогнать навязчивый голос прочь из головы, но он никуда не шел. И они оба знали, что он никуда не денется. — Я не уйду, Лили Эванс, — словно в подтверждение заговорил он. — Потому что я — это ты. И ты знаешь, что я прав. Что у тебя нет выбора. — Я не буду этого делать, — голос надломился, выпуская наружу слезы. И, словно эхо самой себя, она зашептала, размазывая слезинки по щекам. — Не буду, не буду, не буду… — Разве тебе что-то остается? Ты же хочешь жить, глупая девочка, — голос стал мягким, вкрадчивым. — Хочу… — еле слышно послушно прошептала девушка. — Тогда что останавливает тебя? Кто для тебя все эти люди, зачем ты цепляешься за них? Разве они что-то могут дать тебе? Гриффиндорка молчала, согбенная. — Ты сама оттолкнула своего единственного друга, Северуса. Сама, — в голосе неизвестного появилась сталь. — Теперь твой единственный шанс — самой прийти к нему и его друзьям, просить прощения, умолять, чтобы они позволили тебе присоединиться к ним. Ты же хочешь жить, да? Не выбирай неверную сторону, пока еще можешь выбирать. — Я никогда не примкну к Пожирателям, — Лили задрожала всем телом, казалось, она напрягла все свои силы, чтобы произнести эту простую фразу. Впрочем, возможно, так оно и было. — А что тебе остается! — не осталось ничего, кроме металла. — Даже этот богатенький идиот Поттер, даже ему ты больше не нужна. Ты никому не нужна, глупая маленькая девочка, даже собственной семье. Помнишь, ведь это была ты, это из-за тебя твоя сестра чувствует себя неполноценной! — Но ведь это ты сказал мне тогда прочитать ее письмо с печатью Хогвартса! Это ты! Ты велел мне держаться подальше от сокурсниц и сторониться одногруппников, это был ты! Ты разрушил меня!.. — Не имеет значения, кто что говорил, — Лили показалось, что сейчас у нее разлетится голова, таким громким был в эту секунду голос. — Это были твои решения. Ты принимала их. И только ты виновата в том, где ты сейчас. — Нет, не правда… — Ты сама оттолкнула всех, и тех, кто мог бы помочь тебе, и тех, кто тянул бы вниз. Теперь это не имеет никакого значения. Ты одна, и даже идиот-Поттер не хочет больше трахнуть тебя. Ты опостылела ему. И ты одна. — Нет, нет… — Да, глупая Лили, да. И единственный, кто сможет простить тебя — это Северус. Не упусти этот шанс! Другого у тебя может и не быть. Неужели ты хочешь упустить свой шанс достичь чего-то, или же ты, словно Кай, уцепишься за край волшебных саней, которые могли бы унести тебя прочь, во дворец, в сказку? Присоединись к ним! — Не хочу, нет! — она отняла руки от лица, распрямляя спину, крича куда-то вверх, в безмолвные вершины леса. — Я не хочу, я не буду делать этого! — Ты сделаешь это, Лили Эванс, потому что у тебя нет выбора, — голос торжествовал. — Однажды Кай проснулся, и увидел вокруг себя один лишь лед, — слезы на щеках высохли, и девушка сидела, слепо глядя невидящим взглядом в темноту. — Ни единой живой души, только ледяные снежинки с сотней узоров, бесконечные залы с зеркальными стенами, бездушные покои громадного дворца. Он подошел ближе к трону, и в причудливом кривом отражении самого себя узнал Снежную Королеву. Никогда не было кого-то еще. Он вышел из дворца прочь, и шел, пока не увидел маленькую варежку, лежащую на снегу, почти занесенную снегом. Он поднял ее, а потом увидел голую детскую ручку, почти скрытую белым покрывалом. Кай подошел ближе, и увидел Герду. Она была мертва, и синие губы звали его по имени, крича, умоляя его очнуться. И он закричал в ответ. И в этот момент стихла вьюга, и отступил лед, и Кай поднял Герду на руки, пытаясь согреть, только вот не мог, потому что и сам давно был ледяной. Он нес ее и нес, нес, пока не пришел туда, где растут вечнозеленые кусты и где на берегу голубого озера цветут розы. Он опустил девочку на землю, и подошел к воде, чтобы набрать ее, вот только из озера на него смотрел глубокий старик, — Лили подняла голову. — Герда умерла, а Кай состарился в одиночестве, окруженный блеском и великолепием, о котором ты вечно говоришь. Мне не нужно это. Я не хочу оказаться Каем и очнуться однажды, обнаружив, что я уже целую вечность одна. Тогда я лучше умру. — Но это уже так! — голос сорвался на крик. — Ты никому не нужна, ты рушишь все, стоит тебе только прикоснуться к чему-то! Ты сгниешь в одиночестве, если продолжишь упрямиться, ты… — Не одна, — Эванс дернулась всем телом, оборачиваясь к источнику звука, ища его в обступающей тьме, но прежде, чем она нашла его, теплые ладони обхватили ее за плечи, заставляя подняться. Ноги не держали, и Лили покачнулась, чуть не падая, однако в нос ударил терпкий запах полироли для метел, а затем она почувствовала, как чужая рука крепко подхватывает ее пониже лопаток, прижимая к широкой мужской груди. Джеймс Поттер был бледен, его очки сбились и сидели криво, и сейчас он не был похож на того уверенного в себе парня, который ходил по коридорам школы, стреляя ухмылочками и едко отвешивая замечания в адрес слизеринцев. Лили задохнулась от какого-то странного чувства, захлестнувшего ее с головой, но почему-то юноша не спешил шутить или вести ее в больничное крыло. Он крепче прижал к себе рыжую старосту, и та только сейчас почувствовала, как она замерзла. — Ты слышишь меня, мальчишка? — голос был громоподобен, но в нем слышалось удивление. — Слышу, — Джеймс прищурился, буквально выплевывая эти слова, и инстинктивно накрывая ладонью затылок Лили, словно защищая ее. Она носом ткнулась ему в голую кожу повыше воротника. — Что?.. — она забилась в его руках, запрокидывая голову, пытаясь заглянуть в глаза. — Ты слышал? Все эти годы?.. — Нет, — на его губах на какую-то долю секунды мелькнула улыбка. — Услышал только сейчас. — Вот как, — протянул голос, и Поттер завертел головой, ища источник звука. Он плотно сжал зубы и весь напрягся, словно пружина. От улыбки не осталось ни следа. — Только много ли проку с тебя, мальчишка? Что ты можешь? — А что можешь ты? — и это прозвучало действительно по-мальчишески, так звонко, что на мгновение гриффиндорке показалось, что она снова третьекурсница, и что она снова стоит в коридоре, и ее лучший друг ссорится с ее однокурсником, отстаивая, что она, Лили, ни за что не пойдет с таким, как Поттер, в Хогсмид. — О, я могу многое… — Что, например? Внушить Лили, что она никому не нужна? Что она умрет, если не последует за тобой к Темному Лорду? Что? — Открыть ей глаза, показать, кем являются те, кто окружает ее. Ты ведь просто похотливый юнец, слишком самонадеянный, чтобы слушаться правил, слишком глупый, чтобы следовать им. Ты действительно думаешь, что сможешь защитить тех, кто дорог тебе? — Ты прав, — рука Джеймса, сжимающая плечо Лили, сжалась так сильно, что девушка чуть было не охнула, но закусила губу, сдерживаясь, зачарованно глядя на того, кто сейчас сражался с ее ночными кошмарами. — В конце концов я — просто самолюбивый болван, который привык получать все, что захочет, будь это приз на чемпионате или девушка. Но ты ошибаешься, если думаешь, что я легко бросаю то, к чему я привязан, и людей это касается особенно. Ты не знаешь меня. Ты ничего не знаешь. И ты не сможешь сломать Лили, я обещаю тебе, потому что, сколько бы ты не шептал ей что-то на ухо, ты, похоже, совсем не знаешь, кто она такая! — Поттер… — она выдохнула это едва слышно, и, кажется, ее голос растворился, остался неуслышанным. Юноша распалялся все больше, твердо глядя в темноту, словно знал, что тот, кто прятался в голове Лили, был там. Его скулы заалели, дыхание участилось, и девушка вдруг внезапно осознала, что ей больше совсем не страшно. Даже если он потом развернется и уйдет, если посмеется и расскажет ее главную тайну всей школе, даже тогда ей больше не будет страшно. И она сохранит в памяти его лицо таким, каким оно было в эту минуту в темном голом лесу, до самой своей смерти. — Ты был так рядом, но ты так ничего и не разглядел. Ты не понимаешь того, что люди могут чувствовать. Что люди могут желать не только славу. Что люди могут хотеть просто жить, не задумываясь, какое знакомство будет более выгодным, какое менее, что люди могут не желать идти по головам других, не желать участвовать в чем-то аморальном, даже если это и принесет потом богатства. Что люди могут мечтать не только об успехе, а, например, а любви. Тебе просто не понять этого! — Ты кичишься тем, что знаешь ее, тогда о какой любви ты говоришь? Маленькая, глупая девочка, которая никогда и ни о чем не мечтала, кроме как о том, чтобы быть первой! Ты видишь ее той, кем хочешь видеть. Динь-динь-дон, наивный мальчишка, не строй воздушных замков. Порыв ветра сметет их. — А я и не о Лили говорю, — Джеймс вдруг горько улыбнулся, тряхнув головой. Его сердце, казалось, вот-вот выскочит из груди, и Лили слышала только бешеное тук-тук-тук. Юношеское сердце рвалось наружу, желало пробить грудную клетку, вырваться на волю, и она, прижатая к груди парня, чувствовала этот безумный ритм. — Я говорю о себе. Хрустнула ветка. Эванс повернула голову вправо, и на самом краю поляны увидела Сириуса, Ремуса и Питера: все трое стояли, тяжело дыша, взмыленные и всклокоченные, с оголенными для драки палочками, на концах которых тлели тусклые звездочки огоньков Люмуса. — Сохатый, — негромко вскрикнул Блэк, однако Поттер даже не шелохнулся. — Ты не понимаешь и никогда не поймешь то, о чем я говорю, потому что ты никогда и никого не любил, — Джеймс выше поднял подбородок, и Лили увидела, как отчаянно бьется пульс у него под кожей на шее. — А ты? Неужели ты, мальчишка, не знавший в своей жизни ничего, кроме желания, понимаешь, что такое любовь? — голос насмехался. А гриффиндорец вдруг усмехнулся в ответ. Так, словно и правда знал какую-то тайну. — С третьего курса. Три чертовых года, придурок. Три чертовых года я наблюдаю за ней, слежу за ее спиной на переменах, ловлю улыбки, слушаю смех. Я знаю, как она выглядит, когда ей грустно, как напрягаются ее плечи, когда ей страшно, я могу отличить ее по одному смеху из тысячи, я помню запах ее волос. Я знаю Лили Эванс куда лучше, чем ты можешь предположить себе, — девушка рвано вздохнула, но Джеймс только крепче прижал ее к себе, словно боялся, что кто-то посмеет попробовать забрать ее у него. — Ей незачем простить у кого-то прощение, она ни в чем не виновата. — И ты считаешь, что любишь ее, даже несмотря на то, что она презирает тебя? Что ненавидит ваши шутки, розыгрыши, шум и суету, которую вы создаете? — Даже если бы это было так, все равно бы любил. Я ее люблю не за то, как она относится ко мне. И я слишком хорошо изучил Лили, чтобы не замечать, как порой она смотрит в нашу сторону, когда мы веселимся. Раньше я никак не мог понять, почему она не присоединится, раз хочет, а теперь, кажется, понимаю, — взгляд Поттера стал тверже. У Лили в голове гудело. Словно кто-то бил в гонг, и эти удары скручивали, хотелось зажать уши руками и закричать, забиться в саму себя, спрятаться, укрыться, но руки юноши горели огнем, и впервые на последние шесть лет Эванс чувствовала себя по-настоящему живой. Она задыхалась, слушая, как этот высокий парень, еще год назад совсем нескладный и по-подростковому угловатый, стоял, крича в пустоту слова, которые она впервые в своей жизни с робкой радостью принимала за правду. Сколько лет ей казалось, что это все выдумка, злая шутка! Сколько лет голос в голове твердил ей это. Только сердце Джеймса стучалось так сильно, так отчаянно, как могло стучаться только влюбленное сердце, а сам он стоял в одном джемпере посреди морозного Запретного Леса, отгоняя ее, Лили, Бугимена. — И ты готов… — голос звучал ожесточенно, резко, словно наждачка, но гриффиндорец даже не дал ему договорить. — Даже если это последний раз, когда она позволит мне касаться себя, даже в этом случае я готов всегда быть рядом, чтобы помочь, поддержать, сделать все, что в моих силах, чтобы Лили была счастлива, — дыхание старосты перехватило. Это было сказано так просто, так естественно, как будто это было не самое серьезное признание в ее жизни, а очевидная истина, нерушимое правило. — Ой ли! Неужели тебе это по силам? — голос смеялся, и по позвоночнику девушки побежал холодок. — Не по силам ему, тогда по силам нам вместе, — Сириус презрительно сплюнул сквозь зубы на землю, подходя ближе. Он положил руку на плечо названому брату, а с другой стороны безмолвно подошел Ремус. Четверо молодых людей стояли плечом к плечу, и гонг в голове Лили стал нестерпимым. — Бесполезные дети! Глупая девочка, неужели ты позволишь себе поверить им? О, бедная маленькая девочка, ты знаешь, чем заканчивается такая помощь! Оборотень и его дружки — неужели ты действительно веришь им? Сделай серьезное лицо, девочка, очнись, беги, пока ты еще можешь! — Я верю им, — прохрипела Эванс, но сама не узнала своего голоса, настолько сиплым он был. Голова раскалывалась. Дыхания не хватало. — Прочь из моей головы, я больше не слушаю тебя… Прочь… — Убирайся, кто бы ты ни был, — голос Люпина был тихим, и его профиль, его острые скулы и тонкий нос в свете почти полной луны, вышедшей из облаков, казались чем-то потусторонним. — Оставь нашу Эванс в покое, боггарт, — Сириус выпрямил спину, и до рези в глазах напоминал сейчас своего брата, своего отца, любого из благородного рода Блэков. — Оставь ее и никогда больше не приближайся. Джим прав. Мы не оставим ее, что бы ты ни говорил, и что бы ни говорил кто-то еще. Они стояли на опушке, на которую белыми полосами ложился свет луны, стояли, глядя в сизый мрак неизвестности, глядя в глаза собственным страхам. В темноту, на лунный свет, в глаза своей семьи и своего прошлого, на слезы самого дорогого на свете человека, в собственное одиночество, возведенное в абсолют. Но сейчас липкий ужас отступил. — Уходи, — Питер поднял палочку, сам не зная до конца, где находится обладатель леденящего душу шепота, и в этот момент голос взвыл, взвыл так нечеловечески, что даже Поттер вздрогнул, и эхом вслед за голосом закричала Лили. Она кричала так отчаянно, так истошно, что даже деревья, кажется, отступили, и, если бы не руки Джеймса, она бы повалилась навзничь. Перепуганный, тот не знал, что ему делать, и неуклюже придерживал в объятиях хрупкую девичью фигурку, не давая ей упасть, пытаясь разделить с ней боль. Его боггарт обратился явью. А потом она замолчала, стихла, обмякла, взмокшая, а по ее щекам покатились крупные слезы. В голове звучала звенящая тишина. Больше там не было никого. Она провалилась в черноту. — Лили, пожалуйста, пожалуйста, — Джеймс сам не сразу заметил, что начал бормотать слова молитв, подхватывая на руки бездвижное бессознательное тело. — Прошу, Лили, пожалуйста… — Надо идти в замок, — Сириус поджал губы, хмурясь. Было бы ложью сказать, что Мародеры были сейчас теми, кто пришел в Запретный Лес какие-то полчаса назад.

***

В пустой гостиной весело трещал затопленный камин. За окном луна, снова почти скрывшаяся за облаками, освещала узкую полосу земли, идущую от Совятни прямиком к теплицам. Тишина трещала сухими поленьями. — Пожалуй, мы пойдем в спальню, — мягко заметил Ремус, увлекая за собой Питера и Сириуса, оставляя Джеймса и Лили одних. Шаги на лестнице стихли. Поттер молчал, непривычно серьезно глядя на старосту сквозь очки, все еще удерживая ее на руках. Он не знал, с чего начать. Впервые в жизни он начал понимать, как много может зависеть от одного неверного слова, и он молчал, понимая, что все равно придется начать разговор. Аккуратно опустил старосту на красный диванчик, и сам опустился рядом, запуская правую руку в волосы. Они снова молчали, пожалуй, впервые молчали так оглушительно наедине друг с другом. — Спасибо, — кажется, Лили практически сорвала голос там, а потому слова благодарности прозвучали хрипло, но Джеймс все равно дернулся всем телом, словно от удара. Она впервые благодарила его. И все равно он не знал, с чего начать. — То, что он сказал, там, в Лесу, — парень с трудом подбирал слова. В горле пересохло, а сердце снова рвалось наружу, словно безумное. — Он сказал, что я просто похотливый подросток, которому не нужно от тебя ничего, кроме близости, — перевел дух, но так и не решился поднять взгляд. — Мне важно, чтобы ты знала. Это не так. Тонкие пальчики коснулись джемпера на его плече, и Джеймс повернул голову, словно желая проверить, не почудилось ли ему. Рука Лили сжалась в кулак, сжимая ткань, цепляясь за нее, во только лицо было скрыто за водопадом волос, и невозможно было увидеть ее эмоции. — Я верю тебе, — еле слышно шепнула она, и ее ладонь сильнее сжалась, будто она боялась, что, отпусти она однокурсника, она пойдет ко дну. — Нет, послушай, — какое-то шестое чувство шептало ему, что сейчас тот самый момент, когда он должен сказать то, что бережно хранил в своей душе и своем сердце три года. — Я знаю, что я идиот и придурок. Что мои шутки иногда переходят границу, что иногда я не знаю меры, что я напыщенный индюк, просто дурак, который не может вовремя остановиться. Ты будешь права, если скажешь мне это. Но я не лжец, Лили, и я не притворщик. Все, что я сказал там, на опушке, все это правда, и я действительно люблю тебя так, что, кажется, это смертельно. Ты дорога мне. Ты, какой бы ты ни была: какой бы ни была твоя успеваемость, чистота крови, как бы ты ни орала на меня, что бы ты ни делала. Я не знаю, как избавиться от этого, и, признаться, не хочу избавляться. Я тот, кто я есть, и я действительно не могу без тебя, Эванс. Кем бы ты ни была, — он печально усмехнулся, и вдруг, сам того не ожидая, потянулся к ее второй руке, осторожно подхватывая ее. — Я не знаю, кто этот голос, не знаю, откуда он, но знаю точно одно. Пока мое сердце бьется, ты не будешь одинока. Оно бьется для тебя, Лили, — он замолчал, пытливо вглядываясь в поворот ее головы, изгиб шеи, страшась ответа, но вместе с тем желая его больше всего на свете. — Ты не идиот, не придурок и не напыщенный индюк, — ее голос едва заметно дрожал. — Ты один из самых храбрых людей, кого я знаю, и сегодня ты, кажется, спас мне жизнь… Ты удивительный человек, Джеймс, и твои слова… Я верю тебе, хотя какая-то часть меня все еще не хочет принять это. — Почему? — камин треснул громче обычного. Она молчала несколько секунд, прежде чем ответить — Потому что мне страшно, что все это исчезнет, когда за образом той Лили, которую видишь ты, ты найдешь меня. По сути, он прав: я действительно гнилая изнутри, и… — Не надо, — Джеймс крепче сжал ее руку. — Поверь, я давно вижу не тот образ, который придумал себе, я слишком привык смотреть на тебя, когда ты думала, что одна. И даже, если все так: если все это моя фантазия, и ты совсем другая... Лили, я слишком крепко связан с тобой, чтобы это смогло что-то изменить. Он не ожидал того, что хрупкая фигурка подастся вперед, обнимая его, утыкаясь носом в горячую шею и прижимаясь сильно-сильно, крепко-крепко. Он только и мог, что аккуратно ответить на объятия, вдыхая знакомый аромат волос. — Я тоже, Джеймс… Я тоже. Просто дай мне немного времени. Дай мне привыкнуть к тебе. Дай привыкнуть к тому, что я теперь свободна. Они потом обговорят все, что должны. Позже Лили расскажет ему, как впервые услышала голос в голове, как перепугалась, как постепенно голос завладевал ее разумом, ее волей, как направлял к тому или другому. Легко сломить волю человека, если ему всего десять, легко завоевать чей-то разум, если его обладатель совсем ребенок. Но есть грань, которую перешагнуть не удастся. Есть эта тонкая линия, ограждающая реальность и идеалы. И в тот момент, когда Лили стояла у самой черты, Бугимен отступил, освобождая дорогу, потому что что-то сильнее, чем его слова, чем его шепот, что-то бессмертное и могущественное держало Лили, не отпуская. Так любят раз в бесконечность, и ночные кошмары не могли пройти сквозь это чувство, такое искреннее, такое яркое, такое же, как и юноша, который обладал им. Они потом скажут друг другу все, что должны. А сейчас им нужно время. Только оно. И темнота отступит.

***

Питер стоял у окна, глядя на Лес, задумчиво хмуря брови. Светало. Сириус и Ремус спали, почти с головой укутавшись пуховыми одеялами, Джеймс все еще находился внизу, в гостиной, вместе с Лили Эванс. А у Питера ныло под ложечкой. Темные голые руки леса тянулись к нему, протягивали свои гладкие пальцы, цеплялись за его страхи, желая утянуть к себе. Он не понял, что произошло. Просто вдруг сердце закололо, словно его что-то пронзило, и Питер согнулся от боли. Она прошла также быстро, как и наступила. Запретный Лес все еще темнел за окном, а друзья сопели под одеялами. Динь-динь-дон, бедный одинокий мальчик. А ты веришь в дружбу, в победу и в светлое будущее, начертанное лживыми словами? Скажи, наивный мальчик, а ты готов умереть? Ничего не изменилось: и внизу трещал камин, и совы сонно возвращались в свою башню с ночной охоты, и ученики спали в своих постелях, и все было так, как и несколько минут назад. Только сердце Кая уже пронзил осколок зеркала.