Самое важное

Тонкие трясущиеся пальцы пытались не разорвать упаковочную бумагу, пока запечатывали экземпляр новой книги, которую закончили писать несколькими часами ранее. Натягивая плащ на широкие плечи, продолжая дрожать от волнения, эти ладони наспех застегивали пуговицу за пуговицей, оставив нетронутыми несколько внизу, - так торопились донести новый томик важному читателю. Нацепив старые, обтертые со всех сторон грязно-коричневые ботинки на такие же древние (что доказывали заштопанные дырочки в том месте, где располагается большой палец) носки, пальцы потянулись к дверной ручке и ключу. И ловко подхватив его с кривого гвоздика, наконец, высвободились из своей темницы. Грязные ботиночки быстро перебирали кирпичики по тротуару, не обходя лужи, а буквально пролетая над ними, не смотря на себя в их отражении, лишь оставляя круги на воде. А длинные пальцы, крепко-крепко обхватив свёрток с книгой, прижимались к груди, что часто-часто поднималась и опускалась. От волнения. И сердце билось так сильно, будто тело пробивала лихорадка или холод. Но ни то, ни другое не чувствовалось. И кудрявая голова была забита лишь строчками своей свеженькой истории. «Кажется, будто мир остановился, и время замедлилось на миг… Сейчас существовали только двое и не было больше ни души. И их, их отдельных тоже не было…» - Какие строки! Их точно заметят. Наверняка выделят и оценят. И вот уже ботиночки остановились напротив подъезда, ждали, когда восстановится дыхание. И вроде бы не бежал, но дышать было тяжело от одной только мысли, что сейчас наступит тот самый момент, в котором они отдадут свое творение на суд. Самый справедливый суд, по их мнению. Ещё шаг, вдох, раскрасневшиеся пальцы тянутся к домофону, и слышится такой родной со старческой хрипотцой голос. «Милый, наконец, ты пришел!». И с чего она взяла, что это именно её «милый»? И в ту же секунду, как он слышит приглашающую войти внутрь мелодию, ноги вновь скачут по ступенькам, но уже спеша наверх. Осталось пять, четыре, три… одна. И красная, казавшаяся в детстве такой огромной, дверь уже открыта и ждёт, когда же переступят ее порог, и дразнит приятным ароматом корицы и яблочного пирога. Его любимого. - Мама, - медленно прикрывая дверь, спрашивает кудрявая голова, заглядывая вглубь квартиры. И видит заранее обращённые в свою сторону глаза цвета светлого вереска. Она слышит даже самый тихий шорох! - Милый мой, роднулечка мой, - прихрамывая правой ногой, как может торопится к нему милейшая старушка, обнимая и целуя в красные от лёгкого мороза щеки. – Как же я соскучилась! И его длинные, тонкие и, казалось бы, хрупкие пальцы крепко прижимают ее тело к своему. Родная теплота и запах травяного шампуня обволакивают его всего, укутывают в кокон, словно младенца, в очередной раз возвращая в детство всего на минуту, но этого достаточно, чтобы понять, как сильно он скучал тоже. - Виделись пять дней назад, - по-доброму усмехается мужчина. Он знает, что даже если бы они расставались с матерью лишь на ночь, всего-то разойдясь в разные комнаты, она бы все равно встречала его утром с теми ж словами. Такая уж она. Его мама. - Ох, как хорошо было, когда тебе не было и месяца от роду. И был рядом со мной все двадцать четыре часа в сутках и не слышала я от тебя таких возмущений, - помогая освободиться от тонкого плаща, ворчала женщина, продолжая поглаживать плечи, спину, не отпуская его из своих рук. - Знаю, знаю, - останавливал ее мужчина, открывая взору драгоценный сверток. – Я тоже скучал. И поэтому пришел не с пустыми руками. - Дорогой, это твоя книга? – прыгая взглядом от золотистой «коробочки» к лицу своего сына, спрашивала старушка, не веря в происходящее. – Ты ее закончил? Неужели? Он не отвечал, с ярчайшей улыбкой - с улыбкой матери – согласно кивал на каждый ее вопрос. Вот его самый преданный читатель. Вот тот самый человек, который ждёт и любит все его произведения. Вот, чье мнение по-настоящему важно для него. Ведь именно с простого: «Попробуй», - слетевшего с ее уст и началась его жизнь как писателя. Кто же ещё будет поддерживать тебя искренне, отдавая всего себя, если не мама? - Прочтешь, как будет время, - предлагает он, прекрасно зная, что женщина разорвет всю эту обёртку, которую он так бережно заклеивал, и начнет читать книгу, будет бережно проводить по каждой странички, строчке своими сухими, морщинистыми пальчиками, как только закроет за ним дверь и проводит его взглядом через окно до того самого поворота, который перекрывает дальнейший обзор. И как только, женщина относит ценный подарок в свою спальню, убирая его в ящик с замком (будто в этой квартире есть ещё кто-то, помимо них), вечер заполняется воспоминаниями и ароматами того самого пирога с яблоками и корицей, чая с мятой, лавандовым духами и запахом родного человечка, который ни с чем не сравнить и никак назвать нельзя. Просто запах кожи, знакомый с рождения, успокаивающий в грозу и в ливень, и постоянно находящийся рядом, когда он лежал в больнице в двенадцать лет с аппендицитом, а потом и в восемнадцать, когда, напившись с друзьями и решив покататься на новой машине того парня, имя которого сейчас и не вспомнить, попал в аварию. И именно этот запах перебивал чувство стыда, когда подходил к плачущей из-за него матери, касался носом ее шеи и шептал: «Прости». Миллион раз прости, только не плачь, мама. Я больше так не буду, мне стыдно… правда. Но ошибки в юности он совершал часто, не смотря на свои обещания обратного. И всегда встречался именно с этим родным, впечатавшимся в лёгкие уже навсегда, запахом. *** И уходить не хотелось, после такого теплого приема, но и остаться он не мог. Желал, чтобы мама быстрее прочла его книгу. Без него. Да и работа не позволяла расслабляться, забыться и хотеть отдыха больше, чем было позволено. - Милый, а почему ботинки такие худые? Тонкие пальцы замерли на застёжке, думая, как ответить, чтобы не заставить переживать ещё больше слабое, потертое жизнью сердце. - Купил новые, мама, но забыл их достать из коробки, а эти вот стояли на выходе, - «торопился к тебе сильно» - вот и вся причина. Старушка должна поверить. И, кажется, поверила. И как обычно проводила взглядом сначала до самого первого этажа, а потом и сквозь окно, шагая будто рядом с ним, до самого поворота. А он до последнего оборачивался в сторону ее окна, запоминая теплый жёлтый свет, который струился на улицу, и темный силуэт, сгорбившийся с годами, но такой же красивый, изящный, родной. *** И как тепло было на душе, когда по приходу в свою темницу, к нему пришло осознание, что этот жёлтый свет будет гореть всю ночь напролет. И фигура матери будет сидеть на любимом месте за столом на кухне, попивая горячий черный чай, читая историю о любви. Хоть бы дочитала! Хотя бы поняла, что она - главная героиня его романа. Его жизни. И словно чувствуя все эмоции своей любимой старушки, он всю ночь ворочался, не мог заснуть. Всё думал, всё представлял на какой она странице и как исказилось ее лицо на том или ином фрагменте от удивления, восхищения или недовольства. И вспомнил о мокрых носках, которые забыл повесить на батарею. А время то было давно заполночь. И на работу вставать скоро, но сон все равно не шел к нему в постель, как не пытайся искать удобную позу. Окончательно разочаровавшись в этой ночи, он перешёл к рабочему столу, и тонкие пальцы с новой силой застучали по печатной машинке. И в голову снова полезли идеи, идеи, идеи. Ещё не узнав хороша ли предыдущая работа, тут начала зарождаться новая. Ну и хорошо. Жизнь на то и дана, что не стоит тратить заветные часы на всякие пустяки. Клац-клац, клац-клац... До самого рассвета пальцы бегали по буквам, отвлекаясь от печати лишь для того, чтобы сложить заполненный лист в аккуратную стопочку на краю стола. Минус семь часов сна для физического здоровья и плюс пятьдесят страниц для душевного спокойствия. И буря внутри поутихла, и так хорошо на душе, будто он снова сидит у мамы на кухне, заполненной желтыми тюльпанами. Но нет времени на грёзы. Работа не терпит отлагательств. И грязно-коричневые ботинки снова куда-то спешат, перешагивая через лужи, минуя серые тучи и капельки дождя. Последние дни погода не радует красками: небо серое, тучи серые, земля сырая и черная. Но это не огорчает - для Писателя нет атмосферы благоприятнее для творчества. И это тоже привычка с детства, навязанная мамой, - писать в дождь, когда для игр на улице не время, а игрушки дома надоели, да и уроки были выучены. И за это надо как-то сказать «спасибо». Так и проходят будни: дом-работа, работа-дом. И вроде как грустно, но ведь все так живут и ничего. Находят яркие проблески света в этой серости. Да, и у него такие тоже имеются. Например, книги, которые он пишет долгими ночами, когда бессонница застаёт врасплох. Путешествия по невиданным землям и прогулки по районам родного города, знакомство с новыми героями - все это окунает его в атмосферу сна наяву. Разве не прекрасна жизнь человека, у которого отлично развита фантазия и который без остановок может воображать себе что только душе угодно? И возможность делиться этими мирами с другими людьми - тоже очаровывала и зазывала к написанию новых страниц. *** А суббота наступает скоро, когда задаешь себе бешенный ритм. И вот, как и неделю назад, плащ застегнут на все пуговки, кроме двух нижних, и ботинки надеты на те же зелёные, перешитые десять раз носки (и не потому что других нет, ни в коем случае. Новые есть, вон их, полный ящик, просто это любимые, созданные родными руками, и другие, в гости к этим рукам, надевать не хочется). Писатель смотрит в зеркало, встречаясь с отражением своих глаз цвета вереска, оглядывает свою долговязую фигуру в широких немного потрёпанных одеждах, но совсем новенькой обуви. Видит шоколадный торт в руках и снова вспоминает к чему спешит. Пора, пора бежать, она ждёт. И пока он шагает спокойно по знакомым улочкам и дворам, слышится где-то вдалеке сирена скорой помощи, но кудряшка не придает ей значение. Кому-то плохо, может быть мужчине с соседнего дома, который живёт на первом этаже, но это не важно, главное - он идёт к родным стенам, чтобы спустя пять долгих дней услышать впечатление о книге, прочитать все на морщинистом лице, узнать, что нового происходило в их дворе и забыться, потеряться в голосе мамы. Он рядом, он снова у подъезда, и скорая тоже. И врачи, кажется, покинули автомобиль, чтобы уже оказывать помощь какому-то жильцу. Но это явно не к нему в квартиру. Уж точно не к Ней. Тогда почему страх сосет изнутри? И ноги ускоряются, вновь перебирая ступеньки, старые ботинки перепрыгивают через две, минуя лестничные пролеты. Дверь открыта, а за ней вовсе не песенка мамы, и даже не запах корицы, которую она добавляет во все свои печенья и пироги. Слышатся голоса: мужской, женский. Чужие. И ботиночки словно приросли к бетонному полу у самой двери. И нет сил переступить порог. Он боится. Боится даже подумать о том, почему не чувствует присутствия матери. Даже сердце, кажется, замедлилось, пропуская редкий удар, лишь для того, чтобы не дать умереть. И руки снова трясутся, но уже не от приятного волнения, и шоколадный торт падает, оставляя новые пятна на старой обуви, когда красная дверь сама по себе распахивается и открывает его взору двух людей в медицинских костюмах и лежащее на спине тело матери. И грудь ее не шолохнется даже в коротком вдохе. И он моментально вспоминает услышанные слова медсестры: «Время смерти семнадцать часов и две минуты», которые пролетели мимо ушей полминуты назад. - Мужчина, вы тут живёте? - и неуверенный кивок как ответ. - Вы сын этой женщины? - снова немой ответ жестами. - Примите наши соболезнования. - кивок, но теперь глаза устремлены не на бездыханное тело и слышит он все ясно... Так кажется. - Мы ничего не успели сделать. Было слишком поздно. Кажется, сердечный приступ - не редкость у людей в таком возрасте. Но для установления конкретных причин нужно обследовать тело. Вы можете поехать с нами, чтобы заполнить документы? - Да-да, - неуверенно, с надрывом отвечает писатель, толком даже не услышав вопроса. Нужны ведь документы - он знает и вроде слышит от второго врача то же самое - но проходить в дом не хочется, уж точно не в спальню матери, не в тот ящик с замком. Однако выбора у него нет, жалеть себя будет потом, а пока не пришло полное осознание происходящего произошедшего, нужно закончить с формальностями. Поэтому он молнией проносится по комнатам, достает фиолетовую папку со всем необходимым и выбегает из квартиры, как ошпаренный, не оглянувшись, не посмотрев даже под ноги. И только сидя в машине скорой помощи, рассматривая документы матери, он, незаметно для самого себя, начинает вспоминать обстановку в доме. В ее спальне, а именно в том запретном в детстве ящике с сокровищами. Под замком хранилась ее жизнь. Вся их жизнь. Все его подделки, начиная с детского сада, все его подарки, все пять изданных книг, кроме той новой, ее он не увидел. Зато на привычном месте лежали альбомы с фотографиями юности родителей, их совместной молодости, а сверху после них и перед альбомами, рассказывающими о его взрослении практически до сегодняшнего дня, лежала стопка связанных писем от отца. И он помнил, как всегда аккуратно и бережно мама распаковывали их на годовщины и перечитывала со слезами на глазах, рассказывая юному писателю о лучшем мужчине ее жизни. Он плохо помнил отца, но рассказы женщины заставляли работать его воображение и оживлять несуществующие в его памяти воспоминания. Но так было интересно наблюдать за счастливой матерью. Вот так все тридцать два года они были вместе, а сейчас... И он даже не услышал ее живой голос и искреннее мнение о работе всей его жизни, а ведь и она так ждала эту историю. Пусть позже он найдет раскрытую книгу на кухонном столе, увидит в ней множество пометок и закладок, и короткую записочку, оставленную родным почерком на последней странице: «Дорогой мой, сейчас я вижу, что ты настоящий Писатель, и потому прошу, никогда не оставляй своего призвания. И купи себе новенькие ботиночки». Пусть прольет, не стыдясь, много слез, сжимая маленький листок, согнувшись над столом напополам, выставляя на обозрение прохожим свой худой силуэт, окутанный когда-то теплым светом. Самое страшное случилось сейчас, когда под вой сирены, он понял, что теперь он продолжит свой путь в одиночестве. И никакая другая женщина не залечит эти его раны. И они будут кровоточить всю оставшуюся жизнь. И лишь во сне он будет слышать родной голос, пытаться вспомнить родной необыкновенный запах. Ведь у другой женщины такого не будет. Никогда. Ни один человек не заменит маму. *** И через полгода он опубликует эту книгу, в прямом смысле изменившую его жизнь, под коротким названием «Самое важное», дописав пару страниц, чтобы подвести черту - завершить историю по всем законам логики. И в посвящении он оставит благодарность только одному человеку... посмертно.