Красная ленточка

      Он уже давно забыл, каково это — быть свободным. Вся его жизнь протекает в подчинении, и подчиняться местами приходилось даже насильственно. Леви смотрит на руку Кенни, сжимающую его подбородок, видит блеск в глазах, колкий, как нож в кармане, его подарок, между прочим, взгляд прямой и в упор. Так смотрят лишь учёные, которые исследуют свою зверушку, исключительный объект, и сердце Леви бьëтся, как заполошное. Хочется начать умолять остановиться, но Леви не знает кого: дядю или сердце?       Дядя скалится. Говорит:       — Запомни: твоя главная прерогатива — это подчинение. Ты будешь подчиняться абсолютно всем, если потребуется. Не только мне, — последнее сказано с какой-то почти отеческой горечью, но Леви это просто показалось. Ему в последнее время многое мерещится и кажется. Всë запястье испещрено сколотыми шрамами, оно кровоточит по ночам, и Леви приходится заматывать его в три слоя бинтов, чтобы как-то это кровотечение приостановить.       — Засранец, это очередной клиент сотворил? — спрашивает Кенни, сжимая его кровоточащее запястье сальными пальцами. Леви шипит, но головой кивает. Кенни отпускает его руку и толкает на пол. Ноги у Леви дрожат, поэтому он не может устоять на них, падает. Не ничком, но на колени. Глаза прячет. Кенни ничего и не говорит, лишь проходит мимо.       На выходе:       — Будь осторожнее.       Леви продолжает сидеть на полу какое-то время. Ноги затекают, но он не осмеливается подняться. Его душит пустота, та, которая у него за сердцем, будто проталины, где снег стаял, но дыра там всё же есть, и нет на ней ничего живого. Запястье болит, но любая боль терпима. Любую боль можно вынести, только нужно обязательно руки сцепить на локтях, защищая себя хлипким ореолом бережливости.       — Поднимайся, новый клиент, — Леви тупо кивает. Новый так новый. Он встаёт на затëкшие от долгого сидения ноги, чуть прихрамывая ступает вниз. Дядя кидает на него цепкий взгляд, мимолëтный, но явно оценивающий. Отворачивается. На сколько же ты меня оценил, а, дядя?       Новый клиент статный и высокий. Леви смотрит на его армейскую выправку, помечает в голове: «Солдафон» и ëжится. Их он просто ненавидит. У них нет никакой эмпатии, они заставляют делать какие-то глупости, приказывают, и попробуй не подчиниться. Леви смотрит слегка озлобленно на новоприбывшего. Ненависть в этом взгляде кипит, ошпаривает даже дядю, который недовольно косится в их сторону. Но солдафон смотрит в ответ почти мягко, словно прощая дерзость. В его глазах поощрение, и это бесит Леви больше, чем всё остальное. Больше, чем оценивающие взгляды; больше, чем похотливые взгляды, больше…       — Ты во мне дыру таким способом оставишь, — Леви лишь хмыкает на это замечание со стороны, но краска к лицу подступает удушливым росчерком. Неуютно даже.        — И зачем я нужен? — дерзко спрашивает Леви. Он и сам не понимает, откуда в нём такая дерзость, боится на дядю даже смотреть, но не боится солдафона. Напротив, вздëргивает подбородок ещё выше, на носочки привстаëт, чтобы дотянуться ростом до этой глыбы, шипит, когда чужие руки на плечи ложатся и прерывают его затею. Голубые глаза смеются ему в лицо, смеются даже слова:       — Не пытайся дотянуться, ты слишком маленький, — и Леви затапливает жуткое желание расплакаться. Так беспардонно указать на его недостаток роста, так унизить! Но вырваться не спешит, лишь голову опускает. Солдафон почему-то молчит, но руки с плеч убирает. Говорит:       — Мне нужен сопровождающий на какое-то время. Что-то вроде охранника. Давайте я скажу все нюансы данной работы: на меня охотятся. При том, что охотятся разные особи, некоторые даже из военной полиции.       Леви удивленно вскидывает голову. Разве он сам не из данной отрасли? Солдафон ловит его взгляд, отвечает:       — Я не из военной полиции, я из разведкорпуса. Эрвин Смит.       И это имя такое… Такое красивое? Леви закрывает лицо руками. Нашёл о чём думать в такой момент!       — И мне нужен и сопровождающий, и помощник. Об оплате можете не волноваться.       Леви и не сомневается, что дядя согласится. Для него Леви как разменная монета, поэтому сам выдаëт: — Я согласен.       Эрвин Смит слабо улыбается ему. Леви из упрямства не улыбается в ответ, потому что уязвлённая гордость душит его, как удавка, и он так и продолжает краснеть удушающей волной. Эрвин Смит проходит мимо. Ничего не говорит.

***

      Леви косится на него. Чёртов солдафон не смотрит на него, но Леви упорно смотрит в ответ. Ему хочется что-то сказать, но едкий голос опережает его:       — Ты во мне дыру таким способом оставишь, — снова он сказал это, и снова Леви начинает краснеть. Это так мерзко, так унизительно, что Леви прячет лицо в трясущихся ладонях, хнычет:       — Тебе обязательно меня всё время унижать? — вопрос риторический. Леви и не нужен ответ. Сам себе задаёт, но в голове сплошная каша, поэтому он даже и себе не отвечает.       — Ты такой милый, когда смущаешься, — слышится в ответ. Леви ошарашенно отнимает ладони от лица, смотрит на улыбающееся лицо, в светлое лицо, и ему хочется плакать от чувства, которое разъедает его изнутри, стоит поперёк горла. Он снова опускает взгляд.       Эрвин Смит берёт его за руку. Говорит ему быть осторожным, защищать себя.       — Я же здесь для того, чтобы тебя защитить, а не наоборот…       — Леви, ты не помнишь меня?..       Леви не помнит. Смотрит цепко, но не улавливает суть. Смит всё ещë сжимает его руку.       — Мы встречались в юности, ты не помнишь меня совсем? — но Леви не помнит. Он слабо качает головой. Смит лишь выдыхает на это и достаёт Красную ленточку. Ту самую Красную ленточку, которую Леви… Глаза щиплет, и он давится воздухом, пищит:       — Ты…       Леви зажмуривает глаза. Кенни дышит ему в лицо просроченным пойлом, тем самым, который пылится на одной полке с запыленными стаканами. Леви ненавидит пыль и грязь, и алкоголь тоже. И дядю местами. Особенно сейчас.       — Кто-то решил позабавиться с тобой, — говорит он, и Леви слышит в его голосе слабую усмешку. Открывать глаза не хочется. Если можно было бы, Леви закрыл ещё и уши, как в далёком детстве, когда дядя мыл его, закрывал уши ладонями, чтобы вода случайно не забежала. От воспоминаний осталась лишь оболочка. Теперь Леви остаётся только жить настоящим, и настоящее, мягко говоря, дерьмо.       Леви жил с дядей, а точнее, в его борделе. И жил на правах главной шлюшки, поскольку каждому новоприбывшему нравился низкий и хрупкий на вид мальчишка лет тринадцати, который не посмеет дать отпор и будет выполнять что угодно за деньги. Леви с ужасом вспоминал первый свой секс с мужчиной. Тогда ему было всего тринадцать. Нежный возраст, но уже в этом возрасте по его ногам текла кровь, поскольку этот клиент порвал ему задницу и оставил кучу синяков на рёбрах и на телах. Кенни тогда разрешил ему передохнуть, чтобы синяки сошли.       «Никто не захочет такое тело»       И Леви оставалось лишь надеяться, что эти синяки ещё долго не будут сходить. Он даже стал сам причинять себе вред, лишь бы это прекратилось, но дядя раскусил его манëвр.       — Один из богатеньких сыночков, который поступил в разведкорпус и решил поразвлечься с дружками в честь своего поступления, — Леви не открывает глаза, пока рука дяди не оказывается у него на подбородке и не надавливает на него, вынуждая приблизить лицо. Раскрытые глаза встречаются с глазами такого же цвета, как у него, ведь кровь-то одна. Леви действительно хочется думать о том, что у него есть близкий родственник, пускай он и относится к нему как к товару.       — Будь осторожен, — выдыхает ему в губы и отстраняется. Леви прикасается к повлажневшим губам от чужого дыхания, думает о том, что напутствие дяди — то, что поможет пережить ему грядущую ночь.

***

      Богатенький сынок оказался очень сильным. Леви на собственной заломанной за спину руке понимает это. Попытка сопротивления — изысканный приëм. Клиентам нравилось сопротивление. Главное не переусердствовать и не разукрасить морду клиента.       — Ты сломаешь ему руку, — хмуро говорит его дружок. Другой лишь смеялся, подстëгивал:       — Давай, ещё сильнее!       Остальные смеялись.       И лишь третий из компании, но не последний из двадцати человек здесь находящихся, совсем молчаливый и серьёзный, подходит к ним и отстраняет своего друга от Леви.       Рука безвольно падает вдоль тела, и сам Леви спадает по стенке. Ноги дрожали, и он смотрел на своего спасителя, на того, кто прекратил это мучение. Леви ненавидит, когда ему выворачивают руки. Они у него от природы слишком хрупкие и сам он весь тонкокостный.       — Эрвин, ты чего? Мы же поразвлечься решили! Не мешайся! — он попытался снова приблизиться к Леви, но Эрвин не дал ему это сделать, сжимая плечо. Посмотрел в глаза, и Леви не знает, что его друг в этом увидел, но он прекратил попытки и расслабляется. Остальные лишь молча перешëптывались, а Леви увидел, как к нему направился его спаситель, и протянул руку. Рука у него слишком горячая, и Леви обжёгся об неё, но не вырывался. Голубые глаза смотрели на него с нежностью, даже сочувствием.       — Мне жаль, что так сложилось, — Леви захотел спросить, узнать, что тот имеет ввиду, но ничего не говорит, лишь устремил взгляд на их сцеплённые руки.       — Это ваше, да? — спросил, наклоняясь к его ногам, поднимая с пола Красную ленточку. Та самая ленточка, которая была прикреплена к его рубашке, но спала. Леви смотрел в это лицо и хотел сказать слова благодарности, но этому его не учили, не учили просто разговаривать, просить или благодарить, поэтому он слабо приподнялся на носочках и подарил поцелуй. Не поцелуй, а просто касание, мимолетное и целомудренное, как поцелуй на ночь от матери.       Леви попытался отстраниться, но Эрвин поймал его за лицо и снова поцеловал. По-другому, не так, как Леви. Неистово и жарко, сопливо и горячо. Ему потребовалось выставить руки и упереться ими в чужую грудь, чтобы отстраниться и задышать воздухом. Лицо раскраснелось, и Леви отвернулся. Говорить больше ничего не требовалось.       — Постой, — Эрвин поймал его за руку, сжал запястье. Не сильно, но вполне ощутимо, чтобы остановиться. — Оставь мне эту ленточку. На память, прошу тебя.       Леви недоумённо скосил взгляд, но тут уже увёл его в сторону. Дрожащими руками он отцепил ленточку и протянул в чужие руки, случайно соприкоснувшись с чужими пальцами. Касание обожгло, и он вырвал руку, и направился к выходу, не оглядываясь.

***

       Леви почувствовал, как слёзы струятся по лицу. Желудок закрутило, и он слабо застонал, зажмурив глаза. Эрвин все ещё держал его за руку. Тот самый Эрвин, который спас его в тот раз, спас и теперь. Ему хотелось смеяться от счастья, но он боялся утереть это мгновение; боялся, что это окажется сном, поэтому, взглянув на Эрвина, спросил:       — И это была уловка, чтобы забрать меня от дяди? — Эрвин кивнул. И сжал его руку сильнее.       — Теперь ты будешь со мной и действительно в разведкорпусе, но пока под моим подчинением, — Леви не отвечает. Лишь молча сжимает чужую руку в ответ. Голова после слёз совсем опустела, ему хочется спать.       Леви опускает свою голову на чужое плечо и закрывает глаза. Можно опереться на кого-то, можно теперь не притворяться сильным, можно не носить маски, от носки которых натёрлись мозоли, можно просто быть. Быть с кем-то, кто спас, кто любит.       И следовать за ним.