грядущим дням чего не знать

Торопясь домой с очередной удачной вылазки, банда увязла в толпе людей. Это всё уже как будто бы было — кажется Матвею: — Опять для министра перекрыли что ли? — хмурится он. — Лошадью переехало, прости Господи, — ответила баба, стоявшая рядом, и перекрестилась. Воры протолкались вперёд. Девушка в светленьком пальто в неестественной позе лежала на мощенной мостовой. Юбки задрались, открывая ноги выше колена. Но не туда смотрела толпа — в черепе, как на необоженном глиняном горшке, зиял страшный багровый пролом — лошадь угодила копытом прямо в голову. Смерть, надо верить, наступила мгновенно. По земле расползалась тёмная лужа, бледное девушкино лицо застыло в предсмертном крике ужаса. Глаза остекленели, изо рта протянулась струйка крови. Лошади стояли тут же, рядом, тревожно всхрапывали, перебирали ногами (одно из копыт в крови) и махали хвостами. Кучер, сняв шапку и беспрестанно крестясь, держал их под уздцы и ждал жандармов. Муха выругался и мрачно сплюнул. — Пойдем. Не на что тут смотреть. В гробовом молчании вернулись на фрегат Дырявый, вывалили добытое на стол, и в гробовом же молчании Алекс выпил в одно горло бутылку вина. Матвей где-то замешкался и, когда вернулся к общему столу, застал странную невеселую картину: — Почём — твоей — звезде — сиять? — пьяно декламировал Алекс, шагая вдоль стола, заложив руки за спину. — Себя — сжигая — в небе — ясном? Шаг — слово, шаг — слово. Матвей в замешательстве наблюдал. Украдкой обведя взглядом Чингиза, Графа, Муху, он с удивлением заметил, что никому больше не было дела до странного поведения капитана. Сидели, мрачные после увиденного. Чингиз точил любимый нож, Граф пересчитывал награбленное, Муха задремал, положив голову на сгиб рук. — Сегодня — смейся! завтра — плачь! — заорал Алекс, шумно поднимаясь по лестнице к себе в каюту. Окончание стихотворения растворилось за захлопнутой дверью. — Что с ним? — Матвей в полном замешательстве смотрел на сидящих перед ним. — Да находит на него иногда… Тут уж можно понять, — пробормотал Граф, — к Марго сходит — схлынет, наверно. Матвей потряс головой. Разве они не видят, что Алексу плохо? Не видят это странное, саморазрушительное настроение? Почему ничего не сделают? — Да что с вами? Почему вы как ни в чем не бывало сидите? Чингиз достал свой варган и начал наигрывать какую-то заунывную песню. Граф вздохнул: — Ну что мы сделаем? Что скажем, если всё одно? Что одно? О чем они вообще говорят? Матвей взбежал в каюту Алекса, провожаемый тяжёлыми взглядами остальных. — Грядущим дням чего не знать? Почём твоей звезде погаснуть? — Какой звезде, Алекс? О чём ты? Мужчина подошёл вплотную, дыша Матвею в лицо алкогольным духом. — Пленительного счастья, — четко выговорил он. Матвей — в который раз уже? — растерялся. Рядом с этим невозможным человеком он всегда терялся. Судорожно перебирая в голове всё, что он знал о звёздах, выпалил: — Не знаю про счастье, но когда родился Иисус Христос, на небе зажглась Вифлеемская звезда, чтобы привести волхвов к колыбели. — А когда привела, стало быть, погасла? — прищурился Алекс. — Наверное… Кажется, в Библии про это не было. Алекс отвернулся, горько усмехнувшись. — Давай рассуждать здраво! — он снова принялся мерить шагами небольшую каюту, — Доживёт ли кто-то из нас до далёкого светлого будущего? Матвей не знал, как на это ответить, но было больно видеть Алекса в этом нервном, скрываемом за вздорным тоном отчаянии. — Конечно. Алекс остановился и бросил на Матвея ироничный взгляд. — А может, я умру завтра? Или ты? Может, нас всех завтра повяжут? Матвей осторожно шагнул навстречу. — Ведь жил человек, грустил, радовался. Спешил куда-то. И — р-раз! Так, может, и с нами будет. Матвей вытянул руки и сделал ещё шаг, бережно обнимая капитана. Тот застыл в чужих руках, непривычный к таким взаимодействиям. — И зачем тогда это всё? — спросил он уже тише. — Мне батя всегда так говорил: ничего не случается просто так, все для чего-то нужно. — Зашептал он Алексу на ухо, — Я сам считал, что бред, но иногда всё так поворачивается, что другого и не остаётся думать. Так зачем-то надо. Зачем-то я встретил тебя, зачем-то вы меня приняли в команду, зачем-то уехала Алиса во Францию одна. — На этих словах его голос дрогнул. — Может, мы умрем завтра, а может, в семьдесят лет тихо и мирно в кругу родных и друзей. Понимаешь?Как надо, так и будет. — Матвей отстранился, оставив руки на плечах Алекса, и заглянул тому в глаза. При тусклом свечном свете они были темными, как подо льдом Нева. Как грива той лошади с обагренным копытом. — Стало быть и то — надо? Матвей помотал головой. — Не думай. «Не думай.» Действительно. Алекс подался вперёд и клюнул Матвея в губы. Мимолётно, невинно. На пробу. Матвей не сдвинулся с места, только что-то неуловимо поменялось в его лице. Алкоголь тяжелил Алексу голову и придавал безрассудной, отчаянной смелости. — А так тоже — надо? Матвей кивнул, отводя глаза. У Алекса не было желания ни удивляться, ни шутить. Он медленно стянул с него рубаху. На груди блестел крестик. В распятии отражались рыжие всполохи огня от свечей. Крохотный серебряный Иисус с кровью на голове — от тернового венца — и у рта — от недобрых стражей. Вот уж кто не дожил до своего светлого будущего. В каком-то трансе Алекс разделся сам и стащил одежду с Матвея. Остался только крестик. — Алекс, мне страшно. Конечно, это не услужливая Марго и не безразличные морфиновые девочки-желтобилетницы со стеклянными глазами. Первый раз же… Алекс вздохнул: — Жить страшнее, — и снова поцеловал Матвея — успокаивающе, тягуче-нежно — насколько сам мог, когда перед глазами стояло красное марево. Тот, как мог, отвечал на поцелуй — мокро, по-детски неумело. Впрочем, этим он и брал: детской душевной чистотой. — Сам сказал: не думай. Он укладывает Матвея на кровать и устраивается у него на бедрах; опускает глаза на его член: розовая, как сахарный леденец, головка сочится смазкой. Он ласково проводит рукой, и юноша шумно втягивает в себя воздух. Алекс наклоняется и целует в ключицу, в шею, говорит: — Не бойся, — вслух, про себя — «Люблю». Плюет на ладонь, обхватывает члены их обоих и начинает двигать рукой. Матвей смотрит на него мутными глазами, большими, как у испуганного оленёнка. Часто дышит и, не зная, куда деть руки, цепляется ими за простынь. Капитан наклоняется и смазанно целует — в нос, в лоб, в краешек рта, в щеку. Матвей ловит его губы своими и втягивает в поцелуй, руки наконец находят место — на спине Алекса. Он гладит, гладит, и становится непонятно, кто тут кого успокаивает. Стонет в поцелуй. Крестик у Матвея на шее липнет к потному телу и отпечатывается у капитана на груди. Сердце у Алекса бьётся, он разрывает поцелуй и выпрямляется, садясь обратно на бедра, не прекращая ласкать их обоих рукой. Отсюда, сверху, вид чудесный. Матвей раскрасневшийся, тихо стонет, запрокинув голову. Кудряшки разметались по подушке, нижняя губа закушена. Никакой мостовой нет. Крови нет. Грудная клетка часто вздымается. Матвей инстинктивно толкается бедрами, усиливая трение, и Алекс сам не сдерживает стона. Юноша выгибается и выстанывает имя капитана, и через мгновение изливается себе на живот. Алекс — следом. Матвей лежит с полуприкрытыми блестящими глазами, с их смешавшимся семенем на впалом животе. У Алекса в груди распускается цветок. Нет ни прошлого, ни будущего. Нет улиц, лошадей, жандармов. Есть каюта. И есть спутанные кудри Матвея. Он проводит большим пальцем от пупка до ребер, собирая семя, и подносит к губам юноши. Тот послушно высовывает розовый мокрый язык и облизывает. Алекс стирает остатки с живота юноши краем простыни и ложится рядом на бок. Матвей поворачивается к нему. В голове приятно пусто, и Алекс молчит, а затем целует Матвея в лоб. Ночью им снятся черные локомобили и звёзды пленительного счастья на красном мареве.