Обязательно

Есенин стоит, оперевшись плечом о ледяную стену туалета, прожигаемый взглядом Маяковского, который до недавних пор вбил себе в голову, что лысина — это круто, тоже стоит рядом с ним, докуривая толстую папиросу от неизвестной ему фирмы. Серёжа бы ушёл от сюда, поклявшись себе никогда больше не возвращаться, но, о чёрт! Его так и манит именно это место, где три кабинки и в каждой из них когда то они с Володей трахались в совершенно неудобных и громких позах, просто потому, что Маяковский сам по себе крупного телосложения, и вдвоём уместиться в маленькой кабинке туалета было просто немыслимым. Но у них получалось. И каждый раз никто удачно не заходил по нужде и не выслушивал тихие стоны Есенина, которые пытался приглушить Маяковский. И всё бы ничего, да только Сергей не может больше ощущать поцелуи этой глыбы. Не может больше обнимать его, прижиматься к нему ближе очередной ночью, когда они по привычке сошлись у кого то в гостях, выпивая, а после всю ночь на пролёт целовались, пока кто то из них не уляжется спать. Нет. Не может. — И кому ты хочешь доказать моё существование? — Маяковский подходит к нему вплотную, но Есенин не ощущает его прикосновений. Больше не ощущает. Только слышит отчётливо его хриплый голос и видит его серьёзное выражение лица. Оно всегда было у него таким при жизни. Серёжа смеётся. — Себе, разве что. — его манера речи пугает мираж Маяковского и тот отстраняется от, мелко дрожащего тела Есенина, зятягиваясь папиросой ещё сильнее. — Меня нет уже 2 года, а ты всё не можешь меня отпустить. — Сергей действительно не может его отпустить. Владимир – самое счастливое, что произошло в жизни поэта, и, скорее всего, самое последнее. Есенин поднимает голову и смотрит прямо в глаза. Несущественно глубокие. Словно океан. — Ты есть, просто не для всех. — Маяковский не имеет прошлого, он лишь воспоминания Серёжи, которые второй проигрывает у себя в голове каждую ночь, в попытке воссоздать те чувства и непередаваемую атмосферу, которые ушли в могилу, вместе с Володей. — Вот именно, зачем мне быть, если я не для всех? — Есенин опять смеётся и переводит взгляд обратно на пол. — Ты совсем не изменился, даже после смерти. — Маяковский и вправду старался быть для всех идеалом. Старался понравиться обществу, с их непредсказуемыми вкусами и придуманными развратом идеалами. — А вот сейчас не смешная шутка. — Владимир всё так же смотрит на потухшего Есенина. На самом деле он умер с Маяковским, где то там, в мрачной квартире, с открытыми настежь шторами, просто до сих пор не до конца осознал это. — Согласен. — Серёжа совсем не знает куда себя деть. Словно без Володи, он совсем один в этом треклятом мире, и Бог знает, куда привязать свои руки, пока они сами не начали тебя душить. — Хотя знаешь... — он вновь смотрит прямо ему в глаза, — к чёрту это всё, и мне абсолютно наплевать, что будет дальше. Я не могу больше думать спокойно и радоваться жизни. Ты словно часть меня, будто... будто ты мой функционал и вся моя вселенная, я... я так люблю тебя, что... — Есенин переводит взгляд на дверь и медленным шагом направляется к выходу из туалета, — что не могу смириться с этим. — Он так хочет стереть свою память, что бы ничего не помнить, что щёки обжигают уже всем нам знакомые слёзы. — Только записку людям не забудь оставить. А то надумают ещё себе. — слышит за спиной Сергей и, будто сам себе кивая, выходит в коридор, почти сразу же ведущий на улицу. — «Обязательно» — так и остаётся на устах Есенина ветряным маревом.